Sunflower 'n' Rosehip

      Что с ним происходит? Тело Артура пело от предвкушения, отвечало в самых интимных местах. Но всё же он испытывал тревогу — как будто хотел чего-то, но не смог вразумить, чего именно. Тяжело выдохнув, он положил голову на подушку, и тут же внутри опустело. Вновь. Сильные ладони снова ласкают его кожу, а вот внутрь, где были пальцы, проскользнуло нечто другое…       Иван, погрузив язык вовнутрь, любил теперь в Артуре всё: каждую клеточку тела, каждую эмоцию, и искренние чувства, которые доводилось видеть немногим.       Британец широко распахнул глаза, в которых от наслаждения проявились слёзы. Смутно осознавая, что происходит, он лишь постанывал. Благодаря усилиям сдерживая поток эмоций, хватал что-то впереди себя руками и расслабленно выдыхал время от времени. Его хрупкое тело дрожало и принадлежало целиком и полностью Ивану.       В голове что-то кричало о помощи, и лишь на подкорках сознания появилась совесть, что сейчас была отброшена на второй план.       Сквозь поток охов можно было разобрать обрывочное и неясное «Возьми меня…», а ночь продолжалась. Слишком жарко оказалось спать вдвоём.       Спать вдвоём. Да только сам Иван не собирался спать как минимум ещё минут двадцать. В планах было такое, что завтра Артур будет едва живой. Живой, но, возможно, счастливый.       Влага скапливается в уголках глаз Англии, превращаясь в редкие, но крупные слёзы, скатывающиеся по щекам. — О, боже… — едва слышно простонал Артур, и его бёдра поднялись Ивану навстречу.       Язык внутри не переставал кружить, словно что-то выискивая. Кёркленд сквозь сладостные мысли слышит причмокивания позади себя. Губы. Чувственные губы любимого до сих пор ласкают то, что Артур хранил для одного единственного.       Вся эта ситуация смущала безумно, играя с эмоциями старосты, как на скрипке.       Неожиданно для себя он понял, что очень надеется оплатить Ивану таким же наслаждением. И пускай Брагинский делает с его телом всё, что захочет, он будет счастлив ощущать его рядом с собой. Так же, как и внутри себя, быть может, даже всю ночь. Первый раз в жизни Артуру было более чем наплевать на последствия подобной аферы. - …И я тебя люблю. — Любовно протянул Иван, оторвавшись от своего дела, стоило ему услышать сдавленный голос Артура.       Но что же это? Чувство невесомости вновь покинуло британца. И вновь пустота. Но будет ли она заполнена?       Пустота внутри становилась неприятной. Британец поскуливал, желая поскорее быть вновь наполненным. Ведь приятнее всего сливаться с человеком любимым, а желанное столь близко…       Артур сдвинул колени вместе, ёрзая и судорожно выдыхая.       Дыхание несколько участилось, а сердце заколотилось в груди так, словно у птички, которую за хвост поймал кот. Но Россия не замечал этого, ведь трудно заглянуть в сердце Англии, и узнать, какого цвета там порхают бабочки.       Кожа Артура источала аромат бергамота и миндаля. Чёрт возьми, чем же он таким моется, что так пахнет? Эти ароматы подействовали на Ивана как афродизиак.       Раскалившись до предела, Иван ослабил хватку, и убрал пальцы с ягодиц Артура. После мощных надавливаний, на британских булках остались несколько царапин и синяков. Англия надолго запомнит эти ожоги прикосновений.       Вновь проведя подушечкой указательного пальца по манящей полосе, посередине которой находится впадинка, русский ближе придвигается к Кёркленду. Англия тяжело дыша, слышит какое-то копошение позади себя.       Иван ощущает неистовое жжение у себя внизу живота, и словно нарочито снимает своё нижнее бельё, но слишком медленно. Подготовка ли? Слишком долго придётся ожидать и так возбуждённому Артуру, кусающий зубами собственную подушку.       Россия вновь обхватывает ладонями ягодицы Англии, приставив к заду возбуждённую плоть. Ни звука, ни каких-либо слов, только тишина и еле сдерживаемые стоны Кёркленда.       Рывок. И Артур дрогнул, открывая рот в немом выкрике.       Кёркленд всё ещё боялся издавать лишние звуки, и потому напоминал змею, шипя и извиваясь. Ощущение это было несравнимо ни с чем, что он чувствовал раньше. Будто стало неимоверно горячо. Никакой боли, хоть он и ожидал этого, не было, лишь голое наслаждение. Мысли в голове копошились нехотя, подчинённые желаниям тела.       По комнате тихой волной проносится томное «Ах…»       …И так показалось Артуру, пусть Иван только приставил головку члена ко входу, перед тем как ворваться внутрь, и овладеть своим старостой. — Сейчас будет больно, — ласково предупредил Россия, собираясь наконец двинуться вперёд.       Англия внезапно дрогнул, прогибаясь в спине. И он с исступлением прошептал: — Б-больно… х-хорошо…       «Б-больно…»       Именно с такой жалобной интонацией проговаривал Артур в тот злосчастный вечер в подвале. Перед глазами Ивана всплыли картины того рокового вечера: Англия практически обнажённый, в крови, не в силах был что-то сказать внятно. Россия только с сожалением покачал головой. Он вновь сел на пятки, тихо сказав: — Прости.       Артур замер. Наконец, кое-как поняв, что происходит, он сел на колени, обнимая себя руками. Кажется, в его голове проснулась та же картина, вот только не факт, что это было причиной, по которой из глаз покатились мелкие слёзы. Ревность к чему-то несуществующему (или просто неведомому) разгорелась сильнее.       «Я не достаточно хорош», — по-своему понял староста, до крови прикусив губы. — Значит, не в твоём вкусе?.. — будто слегка рассмеявшись, спросил он тихо. — В моём. Но ты пойми, если бы с тобой тогда не приключилось беды, всё могло бы произойти. — Иван поднял глаза на Артура. — Я правда люблю тебя, поэтому не хочу делать больно. Помню, что было. Я переживал с тобой все твои тогдашние страдания. Прости. — Россия отвернулся, потом вновь повернулся к Англии, нерешительно сказав: — Но… если хочешь… — Русский нервно перебирает пальцы. — То ты можешь владеть мной… Я буду не против.       Кёркленд как-то странно повернул голову, будто куклу дёрнули за нить дрожащей рукой. Он так смотрел русскому в глаза, и взгляд этот ровным счётом ничего не объяснял.       Что за махинации производил Артуров мозг — неизвестно.       Потом, стараясь не выражать своей робости (если не учитывать всё ещё красного лица), по-кошачьи двинулся на Брагинского, руками касаясь его могучих плеч, и, что Артуру вовсе не свойственно, оставался при этом будто бы спокоен. На самом деле это состояние именуется шоком, но не суть важна. — Знаешь… — прошептал он на ухо Ивану, от чего тот покрылся мурашками, — Я, наверное, схожу с ума. Пожалуйста, сделай мне больно.       Тонкие руки мягко опрокидывают русского на спину, староста невесомо целует того в губы, стушевавшись, и садится сверху, очень кстати соблазнительно касаясь бёдрами очень чувственной зоны. Он повторил, облизнувшись: — Тебе можно делать мне больно… Сколько угодно. Я этого хочу.       Если бы тогда Россия не появился на пороге того подвала, и не обомлел от предстоящей картины, если бы не знал всего, без малейших колебаний сейчас же стал первым мужчиной Артура… Если бы.       Англия, нагло и бесстыже всё ещё восседает сверху на русском. Он водит указательным пальцем по груди Ивана, поблёскивая в свете прикроватной лампы своими ярко-зелёными глазами.       В начале, когда Англия только усаживался верхом, Россия хотел оттолкнуть этого британца от себя. Действительно, если любишь, то зачем делать больно? Однако Артур сам хочет почувствовать боль внутри себя. И если хочет, то получит это. — Тогда я себе этого не прощу. — Шикнул Иван, проведя рукой по ляжке Артура, после обхватив ладонями порозовевшие ягодицы любимого, старается усадить Кёркленда по аккуратней. Но опять же, аккуратно ли бы вышло, будь бы Англия был осторожен, и не настаивал на близости?       Мягкая, огромных размеров плоть русского вновь коснулась той точки.       Глаза Артура напоминали сейчас змеиные. Они казались слишком большими и затуманенные похотью, ещё сильнее будоражили сознание Брагинского. Староста странно улыбнулся, прогибаясь в спине. Его плечи задрожали, а по комнате в очередной раз пронёсся тихий, но сладостный и возбуждающий стон. Ему было страшно. Но кто сказал, что всё будет просто? Однако британец твёрдо решил, что утром он проснётся в кровати с мужчиной, которого любит по-настоящему. И которого боится потерять. — Я просто очень хочу тебя чувствовать…       Тихие слова, сказанные с вожделением, стали, кажется, последней каплей.