Sunflower 'n' Rosehip

— Интересно, синьор Артур уже уехал домой? — немного встревоженно вопрошает сам себя Италия, выглядывая в окно, нервно притопывая ногой, чувствуя что-то неладное. — Опять ты про него вспомнил? — на заднем фоне снуёт туда-сюда Романо, перетаскивая вещи в чемоданы, которые позже станут неподъёмными. — Мне уже начинает казаться, что ты просто втюрился в этого старосту. — Итальянец бросил в чемодан брюки и какой-то брелок, больше походящий на жёлтый смайлик. — Если это так, — Он бросает в чемодан один лакированный туфель, и оглядывается, понимая, что второй туфель потерян, и вероятно, где-то валяется, — то тебе не поздоровится, братишка. — Нет, нет. Что ты. — Венециано в пол-оборота поворачивается и продолжает, скрестив руки на груди. — Просто я считаю его своим лучшим другом и хорошим, мягким, безобидным человеком. — Хах, да, как же. Он настолько хороший человек, настолько мягкий, что с ним никто дружить в универе не хотел. Веник, будь ты уже серьёзней, смотри на вещи трезво. — Процедил сквозь зубы Романо, вылезая из-под кровати, наконец-таки найдя свой туфель в пыли и паутине. — Я просто привык видеть в людях лишь хорошее, братик Ловино. Как бы дождь не начался… А может, дождь, — это слёзы Всевышнего за наши грехи? Тогда почему люди порой проклинают то чудесное природное явление, сворачивая иногда все беды на капельки дождя? Быть может… — Слышь, философ, скоро наш рейс, не забывай об этом! — раздалось недовольство на заднем плане. — Так стоп, — Ловино заметил, как младший брат без предупреждения собрался удаляться с общажной комнаты, — куда намылился? — Одну только минуту, ну! — Вкрадчивым тоном попросил итальянец. — Если синьор Артур ещё не уехал, наверное, прощается с розами… — Ты не упоминал, что у этого кретина умственные отклонения. — Да нет же!.. Ох. Обещаю вернуться быстро, честно.       На том и было решено, что Венециано идёт искать старосту один, в то время как его брат остался поджидать, постоянно нетерпеливо бурча что-то себе под нос.       Сначала итальянец быстрым шагом поднялся по лестнице. Пару раз постучав в дверь и окликнув Кёркленда, он без зазрения совести вошёл в открытую комнату. Только маленький котёнок лежал на неприбранной постели, жалобно мяукая. — Ты ждёшь своего хозяина? — с печальной улыбкой спросил Венециано, присев перед малышом на корточки. — Кажется, его здесь долго не было…       В ответ раздалось тихое мяуканье. Варгасу даже показалось, что оно навевает печаль. Погладив котёнка по спине, он осторожно закрыл за собой дверь, решив зайти теперь в любимую оранжерею англичанина. Да, как ни странно, Италия тоже знал про розовый сад Англии, и даже однажды получил небольшой букетик разноцветных роз от Кёркленда.       «Но его вещи в комнате», — рассудил Венециано, задумчиво сходя со ступеней общежития, — «значит, где-то здесь…»       В оранжерее были полу-стеклянные стены. Заметив на скамье повешенный пиджак, итальянец мигом приободрился и ускорил шаг, буквально вбежав внутрь помещения: — Синьор Артур! Я же знал, что Вы не могли так просто!.. — и он запнулся, не смог вымолвить и слова, когда перед его глазами предстала ужасающая картина.       По полу, буквально доходя до ботинок итальянца, расходилась лужа алой крови. На скамье, окрашивая всё около себя в красный цвет, сидел в развалку бледный труп того, кого Варгас так яро разыскивал этот битый час. — Ах? — Италии показалось, что это ему снится, не мог же староста, будучи в здравом уме, убить себя. Кто-то, вероятно, ему помог. Подбежав к окровавленному Артуру, не боясь испачкать свои туфли, Венециано осматривал его руки, которые были изрезаны, а не заживающие красные полосы всё ещё кровоточили, но не сильно. Кровь понемногу подсыхала. — Синьор Артур, Вы меня слышите?! — Он начал несильно бить Кёркленда по белым щекам, но тот только с закрытыми глазами, в ленивой позе сидел на скамейке, удерживая счастливую улыбку на мёртвом лице. Словно спит. Интересно, то, что ему снится, ему самому нравится? — Вы… Нет, этого не может быть, — Италия тут же отпрянул, завидев только сейчас алый воротничок рубашки. На кафельный пол что-то с тихим шумом упало, и на этот шум Венециано обратил внимание, живо повернувшись. Сначала показалось, что это упало вроде некой железной пластины. — Зачем? — тихо вопрошает про себя Италия, подняв окровавленное лезвие с пола.       Запах крови пропитал всё вокруг, и Варгасу стало тошно. Снова повернувшись к британцу, он понял, что тот уже как полтора, а может даже и больше двух часов не дышит. Итальянец тщетно отыскивал на бледной, почти белой шее, пульс. И тогда обняв бездыханное тело действительно любимого им человека, возможно даже больше любимого, чем просто товарища, Италия громко всхлипнул, а после слёзы потекли из его глаз нескончаемым потоком.       А Артур улыбался. Просто улыбался, уже ничего не чувствуя.       «Я тоже тебя люблю,» — тихо раздалось в оранжерее, это был голос Артура, правда в потоках своих мыслей Венециано этого так и не услышал.

***

      Спустя время, если быть точнее, двое суток, которые были самыми жуткими в жизни Венециано, привыкшего к постоянному безмятежному счастью, ему пришлось взять на себя заботу о вещах умершего. Врачи сказали, что спасти Артура все равно бы не удалось — слишком большая потеря крови, да и группа крови у бритта была очень редкая. Ивана всё ещё не было, а где он и с кем знали ровным счётом все. Кроме, кажется, самого итальянца. А ведь Италия так и не улетел домой, в Рим. Он вспомнил, как Романо был в ярости, ведь два билета уже были взяты, получается, в тот же день нельзя было идти, и сдавать один обратно, что в итоге вылилось в то, что Ловино просто отборными матами обругал Венециано и сам собрался улетать домой.       Поправив рукава чёрного, не снимаемого уже вторые сутки за ненадобностью и нежеланием спать, пиджака, Варгас с измученным видом вернулся в опустевшую комнату старосты. Он не снимал траура, боясь забыть о том, кто покинул этот мир. Италия приоткрыл дверь, мило мурчащий котёнок всё ещё жил здесь, — его исправно кормили по просьбе итальянца. Но Варгас даже не знал, взять ли котёнка Кексика к себе. Хозяин у комнаты был не один. — А ведь я даже не знаю твоего имени, — сказал Италия с грустной улыбкой на лице, вновь погладив котёнка.       После взяв аккуратные, будто новенькие учебники Артура и сложив их в стопку, Венециано поспешил в библиотеку. Как-никак, последний день сдачи. Раскладывая всё по нужным полкам, он вдруг замечает, как из одной книги выпадает записка. И тут он всё понял, стоило только сесть на корточки и прочитать слова, написанные ровным, многими узнаваемым почерком: именно Ивана чаще всего вызывали к доске с просьбой разъяснить материал по философии.       Глаза итальянца расширились, он прикрыл пальцами приоткрытый рот. Он всё понял, когда взгляд забегал по строкам.       «Мой добрый, светлый человечек, если ты видишь это послание, значит, ты меня не потерял.       Прости, что не мог сказать всего словами, передать эмоциями, но моим проводником будет этот лист бумаги, на котором я изложу свои мысли. Я подумал, что так будет лучше. А ещё мне нужно было провести сестёр на самолёт до их столиц. Без меня мало что могут сделать сами.       Никак не могу понять, как и зачем ты делаешь меня таким счастливым, но это некое необъяснимое, великое чувство, когда тебя любят. Раньше, до того, как я тебя в первый раз увидел в библиотеке, многие меня боялись, старались обходить стороной, а ты… Ты другой. Не боялся ко мне подойти, что и привлекало меня в тебе. Ещё никто не занимал в моём сердце столько места и, зная, что ты меня ждёшь, я ночами не мог нормально спать, всё думал, как ты. А может, тебе сейчас плохо без меня?       Вот сейчас пишу это, тебя нет в комнате, а я уже скучаю без тебя, как песня без слов, как цветок без солнца. Наверное, за всё это время я вытрепал тебе нервы, заставлял сгорать от гнева.       Ты мне снился сегодня. Ну, во всяком случае я знаю, что это был ты. Я думал так во сне, значит так и есть. Да и странно просыпаться подле кого-то ещё, мне подобное не снилось, к счастью. Для меня по жизни большое значение имеют прикосновения, потому что кто-то немного больной ублюдок. Ну, это как-то можно объяснить… Например тебя ударили и спина помнит ощущение удара. А мне всегда хотелось запомнить ощущения объятий, или поцелуев, или зачемяговорюэтогосподикакстыднораздолбай…       Я… Я не знаю, что хочу сказать этим „письмом“, правда. Я просто дорожу тобой. Я просто хочу просыпаться в одной кровати с тобой. Хочу тихонечко вылезать из-под одеяла и уходить готовить завтрак под Битлов. Потом приносить горячий завтрак в кровать и ждать, пока ты проснёшься. Любоваться человеком, который рядом… Ты ведь этого хотел?       Иногда ты бываешь грустным, а когда тебе кто-нибудь портит настроение, немного резковатым. И когда это происходит, мне очень хочется погладить твоё сердце последним ласковым словом, руками коснуться твоих щёк и сказать, что всё обязательно будет хорошо, но я почему-то этого не делаю. С тобой моё красноречие теряется на фоне щемящей нежности… Звучит это очень по-детски, наверное. Я напишу тебе сотню сказок и буду читать их перед сном. Посвящу тысячу всех этих глупых слов. Потому что я тебя люблю. Это ведь не плохо, правда, да?..       Не думай, что я тебя покинул. Оглянуться не успеешь, как мы снова будем вместе. Я люблю тебя, и скоро вновь буду с тобой. Целую.»       Италия прочитывал последний абзац, не стесняясь, и не пряча слёзы. Горькие, они стекали по щекам, ими пришлось давиться, чтобы другие студенты, которые поблизости тоже сдавали учебники, не догадывались, что один из самых весёлых студентов проливает слёзы. — Ты не был достоин его… — прошипел Италия, грозясь встать с пола, и набрать на мобильнике номер русского, и высказать ему всё, что о нём думает.       Всё, что о нём думает. А это идея!       И если Венециано не смог ничего сказать Ивану в лицо, то пусть выскажет по телефону, итальянцу даже лучше будет, если не будет видеть этих глаз, не источающих соболезнования и боли.       Выбежав в университетский дворик и садясь на скамейку, он набирает номер, на который раньше, признаться, никогда не звонил: они с Иваном редко пересекались и затевали разговоры. Да и какая теперь к чёрту разница. Этот клочок бумаги будто создан специально, чтобы разозлить Варгаса после его скорби, которая, по видимому, продлится ещё очень и очень долго. Если не бесконечно.       Где он там шатается, в Вашингтоне, Нью-Йорке? Не важно. И пусть только посмеет не оторваться от своих «важных дел», которые довели человека до самого настоящего безумия. Послышались длинные гудки. — Попробуй только не ответить. — Угрожающе рычит в адрес телефонного номера высвеченного на мобильнике. Италия так сильно сдавливал пальцами экран, что кажется, телефон чуть не сломался в руках. — Ну и чё дальше? — Венециано весь на взводе и, не выдержав, встаёт со скамейки, достаёт из кармана чёрного пиджака портсигар, из него же ловко достаёт одну сигарету без фильтра. Сделав глубокую затяжку, Варгас прикрывает глаза, прокрутив в голове столько счастливых моментов, проведённых вместе с Кёрклендом. Но теперь этого не будет никогда. Из мыслей его вырвал гудок, а после мило звучащий голос в трубке. — Алло? Я слушаю. — Наконец-то! — Торжествующе воскликнул Варгас. — Ну как твой отпуск, Иван?! Весело? Если ещё не дошло, тебя, — Ах, какое невежество! -, беспокоит Венециано. Друг очень надоедливого, судя по всему, старосты, раз ты с такой лёгкостью избавился от него ко всем чертям! — Что, прости? — Брагинский не понял, с чего вдруг началась такая беседа. Сначала ему показалось, что итальянец немного пьян, вот и не следит за своей речью. — Венециано, я тебя не понимаю, — голос обеспокоен, в трубке стали появляться шумы, словно неполадки. — От кого избавился? О чём ты? — Ты не понимаешь?! Ну конечно ты не понимаешь, ты ведь сидишь там в своём Вашингтоне, радостный и счастливый, как после пиццы, а ему не звонил и не писал совершенно! Браво, это было просто гениальным решением! — Венециано кашлянул, про себя подумав, что следовало бы умерить пыл, но забыл эту мысль незамедлительно, ибо перед глазами вновь предстал кроваво-красный вечер, — Его больше нет! Как думаешь, это именно то, чего ты добивался? — Я не в Вашингтоне. Я в Питере… — Иван тут же всё понял, растолковав слова Венециано. — Артур?.. — голос в телефонной трубке сорвался, словно стал подтреснутым, — Что с ним произошло? — послышалось уже в более приказном тоне. И эта фраза окончательно добила Италию. — Почему до тебя доходит так долго?! — Варгас свободной рукой хлопнул по скамейке в припадке праведного гнева, и даже не ощутил боли в мгновенно покрасневшей конечности, — Он умер! У м е р! Предали его земле! — По буквам проговорил он, чуть не забыв самого себя, — Перерезал вены в оранжерее! Тихо, ничего никому не сказав! А тебе, подонку, тем более! Замечательно, не правда ли? Просто чудесно! Большое спасибо!       И он хотел было бросить трубку, но решил ожидать реакции. — Он не так понял, — заторможено ответил Иван. — Я ведь ему оставил письмо в книге. Он про него забыл. Подумал, что я его бросил. Я ведь ему говорил… — в трубке послышались тихие всхлипы. — Скоро буду. — Уже поздно. — Едко отозвался итальянец, бросая трубку. Он с грохотом кинул телефон на стол, после обдумав этот разговор. Перечитал письмо несколько раз, смял его и вздохнул. Так ужасно хотелось плакать, но по видимому, слёзы закончились.

***

      Россия бросил все свои дела, даже не сказал сёстрам куда направляется, да и лучше будет, если они ничего не будут знать. Первым же рейсом, практически налегке Иван прибыл в Лондон. Надо же, за такой короткий период времени, что здесь был в последний раз, он почти не узнаёт город. Всё стало другим, каким-то серым, что ли.       Сталкивая на своём пути случайных прохожих, и тут же извиняясь, Брагинский спешил по адресу, удерживая в руках картонку с номером места, куда должен прибыть. Отдышавшись от долго изнурительного бега, Иван всё же появился у места с загадочной чёрной аркой, что служила входом для тех, кто хочет посетить могилы своих умерших близких и родственников.       У входа на кладбище стоял бледный Италия, весь переодетый в чёрный, траурный костюм. Взгляд карих глаз метнулся в сторону приближающегося Ивана. Венециано всем своим видом показывал, что ему отвратительно разговаривать со лжецом, хоть и понимал, что это Артур всё не так понял. Он просто потерял голову, не разобравшись в ситуации.       Итальянец шагнул вперёд, постоял перед Брагинским долю секунды с самым дерзким и озлобленным видом, а затем добавил к гневной телефонной тираде, решая добить одной единственной фразой и больше ничего и никогда не говорить человеку, которого заклеймил убийцей: — Знаешь, — Варгас немного склонил голову на правое плечо, — в своё время мне нужно было на него повлиять. Артур за зря потратил своё драгоценное время на тебя, когда мог бы стать успешным человеком. А умер просто от того, что ты промолчал, уехал, будто тебя никогда и не было. Но теперь бессмысленно говорить об этом, правда же? Да и я почти уверен, что ты жалеть не станешь. Признайся, ты ведь его никогда по-настоящему и не любил, а использовал как игрушку, которая не дышала, не видела и не чувствовала. — Он бы уже хотел ткнуть пальцем в Брагинского, но благодаря своему хорошему воспитанию, делать этого не стал.       Итальянец быстро ушёл, даже не оглядываясь назад. Звук его ботинок постепенно исчезал, после чего неожиданно начался дождь. Перед глазами русского пролетела картинка, как они с Артуром смотрели на сильную грозу из окна, и теперь ему казалось, что дождь — это те слёзы, которые сейчас он сдерживает в себе.       Внезапно налетевший ветер и холодный моросящий дождь тепла и уюта не прибавляли. Ивану пришлось идти вперёд, проходя через арку, глядя на адрес, в каком ряду находится памятник усопшего любимого.       «Третий справа, » — написано на бумаге неровным почерком, словно это записывали с дрожью в руках, что в принципе так и было.       Россия бы и не увидел памятник, не отличавшийся от других похожих, если бы не уловил взглядом на чёрной мраморной плите несколько положенных алых роз. По всей видимости, их принёс Италия, так как Англия очень любил эти цветы. Ивану тут же стало до дурноты стыдно за себя, представляя и зная, что Венециано пришлось увидеть, как Артура переодевали в похоронный строгий костюм, как старосту укладывали в гроб и после придали земле, засыпав на глубине двух метров. Эти картинки, которые сейчас имели более чем яркие цвета, навсегда останутся мощным отпечатком в памяти Брагинского. Они-то останутся, а вот Англию не вернуть, и это, пожалуй, самое печальное в этом рассказе.       Иван, чтобы не потревожить застывшую тишину, тихо подходит к могиле Артура, не силясь, и уже не может остановить поток льющихся слёз, стекающих по щекам. Он ещё столько всего хотел сказать Англии, ещё столько хотел посвятить ему стихов и рассказов, но этому не бывать.       Присев у могилы и склонив голову, сквозь пелену слёз Россия видит так же, что на могилке у роз лежит три-четыре ягоды шиповника. Очень символично, ведь Иван тоже не пришёл с пустыми руками, и слегка отодвинув розы, кладёт около них шесть ярких подсолнухов. Взгляд гуляет по чёрному мрамору, украшенному капельками дождя, и останавливается на фотографии Артура. На чёрно-белой фотографии он едва улыбается, видимо нехотя, а в глазах до сих пор виден живой проблеск, говорящий: «Я ведь жив, посмотри мне в глаза, всё хорошо.» — Нет, Арти, не хорошо. Я убил тебя. — Иван вытирает рукавом пиджака слёзы, которые теперь не остановить. — Убил твоими же руками. Я ведь говорил, что никогда тебя не брошу.       Вытирая слёзы рукавами, Иван ощутил на своих плечах лёгкое прикосновение чьих-то знакомых, тёплых ладошек, потом продолжил, когда дождь усилился, а вдалеке послышались раскаты грома: — Я хотел сказать, что без тебя не могу спать, не могу без тебя есть и самостоятельно мечтать.       За спиной послышался тяжёлый вздох, и Брагинский продрог от холода, и тотчас ему же стало тепло от мысли, что Кёркленд рядом, здесь. — Я любил тебя по-настоящему. Пусть будет земля тебе пухом, и может, когда-нибудь мы будем вместе.