Замаскированные чувства.

Я проснулась от того, что челюсть пульсировала, как отдельный живой организм. В зеркале — знакомая картина: губа распухла, синяк на скуле расцвёл фиолетово-зелёным, под глазом лёгкая тень. Я осторожно коснулась языком — солёный вкус крови всё ещё был там. Улыбнуться было невозможно — сразу тянуло шрам. Но хуже всего были глаза. В них был тот же страх, который я видела вчера у Краба и Паука. Тот же, который я так ненавидела в них. И который теперь поселился во мне. Если они боятся — это моя вина. Я должна была быть быстрее. Должна была всех защитить. А вместо этого… Я сжала кулаки. Нет. Страх — это яд. Если я позволю ему остаться — он разъест всё. Банду. Меня. Всё, что мы строили эти года. Я не имею права бояться. Я — Костя. Я — капитан. И я разберусь с этими «Костоломами». Разберу по косточкам. Я натянула капюшон толстовки поглубже, замазала синяк тональным (хоть и понимала — это ненадолго) и вышла из дома. Весь путь до школы чувствовала себя как ходячая мишень. Погода была мерзкой — серое небо, холодный ветер, мелкий дождь. Я ускорила шаг, пытаясь не думать о том, как вчера обернулась и поймала его взгляд. Тот самый. Тот, который не отпускал всю ночь. Он ждал. Он знал, что это не конец. И я тоже знаю. В школе первым делом я направилась в туалет — проверить, насколько держится тональный крем. В зеркале отразилось лицо, которое я почти не узнавала: усталое, злое, с тенью страха под глазами. Может, сегодня никто не заметит? Может, я просто переживу этот день? Но я знала — это иллюзия. Синяк и губа — как маяки. Рано или поздно кто-то спросит. Да и прическа у меня сегодня «Отъебись расчёска». Не до красоты. В школе было тихо — раннее утро, коридоры пустые, только эхо шагов да далёкий гул уборщицы где-то на этаже ниже. Я дошла до класса и толкнула дверь. Никого. Ни учительницы, ни одноклассников. Только тишина и привычный запах мела, старых парт и вчерашней доски. Я прошла к своей парте, бросила рюкзак на пол и села. Закрыла глаза на секунду. Боль в челюсти тут же отозвалась тупым толчком в висок — как будто кто-то внутри стучал молотком. Я осторожно выдохнула сквозь зубы. Губа натянулась, заныла. Дверь скрипнула. Я вздрогнула — резко, всем телом. Вошёл Змей. Никита. В школьной форме, без маски, без привычной уличной угрозы в глазах. Просто вошёл и прошёл к своей парте в углу. Но когда увидел меня — на мгновение замер. Его взгляд скользнул по моему лицу: губа, синяк, капюшон, который я натянула почти до носа. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Презрение? Я не успела разобрать. Я на автомате отвернулась и спрятала лицо. Какого чёрта он здесь так рано? Он прошёл мимо, не останавливаясь. Расслабилась. Всё, прошёл дальше к своей парте в углу. Можно жить. Но через секунду шаги вернулись. Он подошёл. Бесшумно, как всегда — будто кошка, которая не хочет спугнуть добычу. Я напряглась, почувствовала — его присутствие, как холодный сквозняк по спине. Инстинктивно. Руки сами легли на парту, готовые оттолкнуться, если что. — Дай ручку, — процедил сквозь зубы, грубо и без «пожалуйста». Грубость у него в крови. Особенно с девчонками. Как будто мы все ему по жизни должны. Я молча достала ручку из пенала и протянула. Он потянулся за ней — резко, как всегда, будто уже привык, что всё ему подают на блюдечке. Раздражает. Нет, я бы дала, но, наглость в его глазах, прям напрашивлась на подзатыльник. Поэтому не тут то было, я, так же резко, отвела руку в сторону и быстро написала в открытой тетради дату и «Классная работа». Он замер. Буквально на мгновение. Протянутая рука повисла в воздухе. Бровь поползла вверх. Удивление мелькнуло и тут же спряталось за привычной маской презрения. Я смотрела на него спокойно — хотя челюсть ныла при каждом движении губ. — А волшебное слово? — спросила я, не отводя взгляда. Хамов надо переучивать. Даже если это Змей. Он замер. Потом фыркнул — презрительно. — Ты серьёзно? — голос низкий, яростный, но без крика — Учить меня вздумала, пигалица? Думаешь, я тебе «пожалуйста» скажу? Ты вообще кто такая? Кто такая? Да никто. Просто девчонка, которая устала от хамов. На дух не переношу, когда вам «должны». Вот и исправляю. Автоматически. Как рефлекс. Я почувствовала, как внутри всё закипает — но голос остался ровным. — Я — та, кто сейчас держит ручку, которая тебе нужна, — ответила я. — И если тебе так трудно выдавить одно слово, то, видимо, ты не такой крутой, как строишь из себя. Даже «пожалуйста» сказать не можешь. Слабак. Он открыл рот. Закрыл. Глаза сузились — но не до щёлочек. Просто стали холоднее. — Ты… — начал он тихо, почти шёпотом. Я перебила — быстро, пока не передумала: — Ну давай. Скажи: «Пожалуйста, одолжи мне ручку». Или ты боишься, что девчонка тебя заставила быть человеком хоть на секунду? Он смотрел на меня долго. Очень долго. Ни слова. Только бровь снова чуть дрогнула — едва заметно. В глазах мелькнуло что-то — не злость, не презрение. Что-то другое. В моих глазах он не увидел страха. И это его явно зацепило. Но он не дал этому вырваться наружу. Он стиснул зубы — так, что желваки заходили. — Пожалуйста, — выдавил он сквозь зубы, почти рыча. — дай ручку. Я улыбнулась — насколько позволяла распухшая губа. — Вот видишь? Не так уж и сложно, — я протянула ему ручку. Он выхватил её резко, буркнул себе под нос что-то вроде «дура девка», развернулся и пошёл к своей парте. Но на полпути остановился — на долю секунды. Потом всё-таки дошёл и сел. Я отвернулась к окну, пытаясь не улыбаться. Зацепила. И он это знает. И бесится. А я… довольна. Чёрт, почему я довольна? Я же хотела просто отсидеться тихо. А теперь сижу и радуюсь, что хама заставила проглотить своё «девчонка». Хм… Тот же взгляд. Тот самый. Только тогда он был уличный, в заброшке на берегу реки, в полной темноте. Я стояла в тени, лицо скрыто капюшоном, в старой отцовской одежде, голос специально сделан грубее, ниже, жёстче. Лица моего он не видел — темнота съедала всё. А он стоял чуть в стороне, освещённый лунным светом, и начал хамить — как всегда, с презрением к «слабаку». Я осадила. Съязвила. Он тогда тоже замер. Бровь дёрнулась, глаза сузились — точно так же, как сейчас. Только тогда это закончилось дракой. Короткой, жёсткой. После боя он хмыкнул, вытер кровь с губы и бросил: «Молодец, паренёк. Хорошо дерёшься». А сейчас… сейчас он смотрит на девчонку. И молчит. Но взгляд тот же. Зацепленный. Раздражённый. Интересующийся. Я сглотнула. По спине пробежали мурашки. Пусть думает, что я просто странная девчонка. Пусть. Он сидел за партой и изредка поглядывал в мою сторону — не нагло, не вызывающе. Скрытно. Как будто пытался понять, что за девчонка посмела так с ним так разговаривать. Но ни слова больше не сказал. Дверь снова скрипнула. Вошла учительница по биологии — милая женщина с тёплыми глазами и вечной улыбкой. — Здравствуйте, ребята! — она улыбнулась. — О, Карина, ты рано сегодня. Тебе тоже не спится? — Есть такое дело, — я села, стараясь не морщиться. — Какая у нас сегодня тема? — Повторим всё, что проходили в прошлой четверти, — начала она, выкладывая содержимое сумки, — Уверена, половина класса забыла даже количество ног у сороконожки, — она рассмеялась. — Как прошли каникулы? — Как у всех остальных школьников: уныло, сыро, апатия и приступ ностальгии по утраченному лету, — хмуро, но честно ответила я. Класс начал заполняться. Звонок прозвенел, учительница начала урок. А я сидела и думала только об одном: Змей всё ещё поглядывал на меня из угла. И в его взгляде было слишком много вопросов, которые он явно не собирался озвучивать вслух. Минут за пять до звонка на пороге кабинета объявились В-4, что буквально переводится как — «Великая четвёрка». Мне было уже абсолютно всё равно. Я спокойно повторяла параграфы, решив просто игнорировать их существование. Скажем честно: я не очень люблю таких людей. Мне ближе простота, честность и прямолинейность — качества, за которые меня, мягко говоря, не очень жалуют. Едва они вошли, несколько особо впечатлительных девчонок завизжали так, будто перед ними выступил айдол вживую. Уши моментально заложило. Прощайте, барабанные перепонки, было приятно вас знать. Не будет мне спокойствия в этом классе, наушники так же пристально смотрел на меня. Брр! Аж мороз по коже! Но спокойствие в этом классе мне всё равно не светило. Потому что Наушники тоже пристально смотрел. Опять двадцать пять. И я заметила одну деталь: он сфокусировал всё внимание именно на моих губах. За две минуты до звонка он всё-таки подошёл. Медленно. Без лишних слов. Просто встал рядом с моей партой, чуть наклонился — и я почувствовала, как воздух между нами стал густым и тяжёлым. — Привет, — тихо сказал он. — Это что, вчерашний «спорт»? Я бросила взгляд на него. — Упала. — Сама? Или кто-то помог? — Тебе какое дело? Он не обиделся. Просто достал из кармана маленький тюбик мази и положил передо мной. — Давай намажу. Будет меньше заметно. — Обойдусь. — Не бойся, не укушу — улыбнулся он, но улыбка была не такой наглой, как обычно, — Если конечно не попросишь. Нахал. Он смотрел спокойно, но глаза блестели. — Шучу, — быстро добавил он, поднимая руки. — Просто… жалко смотреть, как ты морщишься при каждом слове. Я молчала. Боль в губе пульсировала. Я хотела отшить его резко, но горло сжалось. Он наклонился чуть ближе. — Серьёзно, Карин. Дай помогу. Не хочу, чтобы ты весь день ходила с таким лицом. Я сглотнула. Посмотрела на тюбик. Потом на него. Чёрт. Только не это. — Ладно, — выдохнула я. — Но только мазь. Он кивнул, открыл тюбик и протянул мне. Я взяла, выдавила немного на палец и аккуратно нанесла на губу. Холодок немного снял боль. — Спасибо, — буркнула я. — Всегда пожалуйста, — он убрал тюбик. — Если что — зови. Я рядом. Я отвернулась к окну. Но краем глаза заметила: у Андрея на скуле, под чёлкой, едва заметный синяк. Кажется, вчера у кого-то день тоже не задался. Интересно, где. И с кем. Хотя не моё дело. Я не задаю вопросов — мне не задают вопросов. Правило работает в обе стороны.

***

Урок тянулся бесконечно. Учительница что-то объясняла про клетки и митоз, а я сидела и думала только о том, как скрыть лицо, когда все начнут спрашивать. Одноклассники уже шептались — Ангелина с Машей хихикали в углу, кто-то бросал взгляды. Я натянула капюшон глубже и делала вид, что пишу конспект. Своего соседа, я научилась не замечать и игнорировать, да и он, не шибко ко стремился общаться. И вот перемена, но не успел класс утихнуть, как ко мне подошёл рыжий — тот самый, с квадратной челюстью и взглядом, который, наверное, должен был пугать. — Эй, Карина, — он наклонился к моей парте. — После школы — стрелка. За школой. Хочу реванш. Класс затих. Все смотрели на нас. Я подняла взгляд. Медленно. — Нет, — сказала я спокойно. Он рассмеялся — громко, наигранно. — Ха-ха! Струсила! В парке казалась такой крутой, а тут сливаешься, как настоящая трусиха! На слабо берут. Как всегда. Как будто я не знаю, как это работает. Я медленно подняла взгляд, посмотрела прямо в его самодовольные глаза и спокойно, почти ласково произнесла: — У тебя начнутся большие проблемы, — ответила я тихо, но так, чтобы услышали все. — В том числе и с больницей, в которую ты попадёшь. Тебе оно надо? Он замолчал. Ухмылка сползла. Молча смотрели все остальные в классе. Я просто молча отвернулась от него и принялась писать тезисы к параграфу. Похоже, трясогузка, всё-таки уловил иронию и абсолютную нелепость своего предложения «стрелки» девчонке и молча отправился на своё место. Я отвернулась к окну. Сердце колотилось Я не струсила. Я просто не хочу драться с идиотом. Но теперь все будут шептаться. Отлично. Просто отлично. Большая перемена всегда пахла свободой — смесью мокрого асфальта после утреннего дождя, далёкого сигаретного дыма с заднего двора и холодного ветра, который приносил запахи города: бензина, свежей выпечки из пекарни за углом и чего-то неуловимо металлического. Сделав несколько шагов к краю, я подставила лицо под прохладный поток и застыла. Мир внизу лежал у моих ног — как на ладони. Люди превратились в крошечных муравьёв, спешащих по своим бессмысленным тропкам. Я вспомнила теорию, что время внизу бежит быстрее, чем здесь, наверху, где секунды будто замирают в прозрачной, холодной тишине. Хотелось хотя бы пять минут настоящего покоя. Просто дышать. Не думать. Не отвечать. Не держать на лице эту вечную маску. Но даже среди всей этой красоты и долгожданного одиночества странное напряжение не отпускало грудь. Словно воздух вокруг был натянут, как струна. Поддавшись дурному предчувствию, я резко обернулась. В стороне, на старом вентиляционном коробе, лежал Максим. Куртка расстёгнута, воротник поднят, волосы растрепаны ветром. Он смотрел в небо — внимательно, задумчиво, будто тоже пришёл сюда прятаться. Точно так же, как и я. Интересно, о чём он думает? Мне совсем не хотелось уходить, но расслабиться рядом с ним я всё равно не могла. Его присутствие давило, как тяжёлая тень, поэтому я молча развернулась и шагнула в сторону двери, уже предвкушая спасительный скрип петель. — Стой, — тихо сказал он. Я замерла на полушаге. Скрестила руки на груди так резко, будто это могло защитить от чего угодно. — Чего тебе? — презрительно фыркнула я, удивившись количеству яда в своих словах. Он смотрел куда-то вдаль, далеко за облака, будто собирал слова из ветра. — Будешь свидетелем. Я закатила глаза так сильно, что на миг увидела только тёмные пятна. — Жениться собрался? Извини, давай без меня. Мы с тобой знакомы-то всего ничего, поэтому прости — не судьба, — съязвила я, нарочно растягивая каждое слово, словно хотела им поиграть. — Смешно, — отозвался он без малейшей улыбки. Голос ровный, но в нём уже сквозила какая-то новая, незнакомая тяжесть, будто камень, который он давно тащил и наконец решил сбросить. Я непонимающе повернула голову, открыла рот, чтобы спросить уже по-человечески — что за чушь он несёт, — но в этот момент дверь за моей спиной скрипнула. Громко. Зло. Как будто кто-то нарочно хотел, чтобы мы услышали. На крышу шагнул Змей. Угрожающе скалясь, он медленно разминал костяшки пальцев. Каждый хруст разлетался в воздухе, словно предупредительный выстрел. Глаза горели тем самым холодным, цепким блеском, от которого по позвоночнику всегда пробегали мурашки. Он не торопился. Просто стоял в дверном проёме, заполняя собой всё пространство, как хищник, который уже знает: добыча никуда не денется. Ветер взвыл сильнее, будто тоже почувствовал, как воздух сгущается. Я ощутила, как Максим рядом мгновенно напрягся — плечи окаменели, дыхание стало коротким, но он не встал. Только чуть повернул голову в сторону вошедшего. Змей сделал шаг вперёд. Улыбка на его лице растянулась шире. Опаснее. — Ну что, — протянул он низким, почти ласковым голосом, — начнём? Воздух на крыше вдруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой, когда каждая молекула дрожит в ожидании удара. А я стояла между ними — и впервые за долгое время поняла: пять минут одиночества мне сегодня точно не светит.