Замаскированные чувства.

Я бежала, не разбирая дороги, пока ноги сами не вынесли меня к знакомому зданию. Спортзал. Сегодня у меня выходной, а тело, похоже, решило, что лучший способ его провести — это сюда, где когда-то всё было проще. Дверь была открыта. На секунду сердце ухнуло: неужели Змей? Хотя нет, после вчерашнего он точно в отключке. Хотя… с него станется подняться даже из могилы, если ему вдруг покажется, что надо позаниматься. Я тряхнула головой и толкнула тяжёлую дверь. Не Змей. По кругу носились дети — человек десять, не меньше, с красными рожами и полным отсутствием техники. Секция. В полумраке зала пахло привычным: железом, потом и чуть-чуть хлоркой от пола. А значит, дядя Гоша здесь. Куда же без него. Хотя, в глубине души я надеялась, что сегодня будет другой тренер. Меньше вопросов — крепче мой и без того шаткий сон. — Карина?! Я вздрогнула. Из подсобки вышел Гоша — мой старый добрый тренер и, по сути, второй отец. Синий спортивный костюм, полотенце на шее, неизменная улыбка, от которой в уголках глаз собираются морщинки. Сто лет его не видела, а он всё такой же: крепкий, чуть седеющий, с тем самым взглядом, который сразу видит, когда ты врёшь себе самой. В маленьком городе есть и свои плюсы, и своё проклятие. Все друг друга знают. В моём же случае, когда у меня такая «активная» жизнь, это чаще минус. — Здравствуй, дядя Гоша, — выдохнула я. — Давно не виделись. — Да уж, давненько, — он подошёл ближе, внимательно разглядывая меня с головы до ног. — Дай хоть обниму тебя, беглянка-бунтарка. Конечно, я была не против. От него, как всегда, пахло потом, старым добрым одеколоном «One Million» и чем-то неуловимо домашним — тем самым запахом, который я помнила ещё с тех времён, когда он тренировал меня в детстве. Этот аромат, наверное, уже въелся в стены зала навсегда. — Какими судьбами? — спросил он, отстраняясь, но не отпуская мои плечи. — Только не говори, что соскучилась. Всё равно не поверю. — Ну конечно же, соскучилась, — я улыбнулась, пытаясь выглядеть непринуждённо. — И потренироваться заодно забежала. Тренер ухмыльнулся и покачал головой. В его глазах ясно читалось: «Кто бы сомневался». Ну да, я такая. — Небось, опять кто-то разозлил до чёртиков? — Он прищурился, но в голосе была только тёплая ирония. — Да ты не бойся, мне можешь сказать. Я сам так пары сбрасываю. Ну так что? Капитан Очевидность, блин. Я медленно покачала головой. Объяснить, что меня бесит — и что я сама не понимаю, злюсь ли больше на Пижона или на себя, — было выше моих сил. дядя Гоша не стал допытываться. Только хмыкнул и схватил меня за руку. — Идём. Он повёл меня в дальний угол зала, к тому самому тренажёру, который я уже не раз видела краем глаза. Странная конструкция: блоки для ног и рук, соединённые тросами, с целым набором гирь. Выглядело одновременно просто и безжалостно. — Вот это лучший тренажёр для того, чтобы излить всю свою злобу, — объявил тренер. — Сам на нём всегда занимаюсь и, между прочим, никому не позволяю. Но тебе сделаю исключение. Поверь мне, ты забудешь про все свои проблемы. Так, делай десять подходов по тридцать раз. — Сколько?! — вырвалось у меня. — Давай-давай, не ной, — усмехнулся он. — Или я папе позвоню, расскажу, кто ко мне в таком виде заявилась. — Шантажист, — буркнула я, но подошла к тренажёру. Фишка оказалась хитрой: нужно было одновременно поднимать ноги с гирями и качать руки, сохраняя равновесие и синхронность. Как ладушки, только если проиграешь — получишь гирей по коленке. Первый подход дался легко. Тело ещё помнило ритм. На втором я начала задыхаться. На третьем прокляла всё на свете. На четвёртом перестала чувствовать руки. На пятом ноги начали дрожать. А на шестом… мысли всё-таки прорвались. Его лицо. Та спокойная, почти ласковая улыбка, когда он протягивал мне эту чёртову бумажку. «Я буду платить тебе деньги за каждый визит к моим родителям». Деньги. Как будто можно купить моё молчание или мою гордость за пару нулей на чеке. Я сжала зубы и рванула тросы сильнее. Гири звякнули, мышцы взвыли. Ещё тридцать. Ещё. Седьмой подход. В груди уже горело. Пот заливал глаза, щипал. В голове снова всплыл его голос — низкий, с той самой интонацией, от которой у меня до сих пор мурашки по коже. «Популярность. Возможность присутствовать на светских мероприятиях». То же мне, счастье. Восьмой. Ноги дрожали так, что казалось — ещё чуть-чуть, и колени подогнутся. Я ненавидела себя за то, что до сих пор слышу этот голос. Ненавидела его. И одновременно… чёрт, ненавидела то, как моё тело помнит не только злость, но и то дурацкое тепло, которое разливалось внутри, когда он смотрел на меня тогда, на крыше. Девятый подход я уже почти не видела зала. Только движение. Только счёт. Только боль, которая наконец-то заглушала всё остальное. Десятый… Я уже ничего не соображала. Только тянула, толкала, дышала ртом, как выброшенная на берег рыба. Мышцы горели живым огнём, сердце колотилось где-то в горле, но я не останавливалась. Потому что стоило замедлиться — и в голову снова лезли ненужные мысли. Его улыбка. Его рассказ. Его деньги. Его рука, которая случайно коснулась моей. Спустя час я была в полной никакушке. Ноги и руки отказывались шевелиться. Казалось, если я сейчас сдвинусь с места, просто развалюсь на части. — Ну как дела у нашей спортсменки? — раздался голос дяди Гоши где-то сверху. — Идти можешь? Я подняла на него мокрое от пота лицо. — Не знаю. Ноги отказываются. — А голова? — Голова думает только о том, как бы не упасть. Он хмыкнул и протянул мне бутылку воды. — А ты молодец. Не каждый до конца доходит. Я жадно выпила половину, чувствуя, как вода разливается по пересохшему горлу холодным облегчением. — Мне иногда кажется, что мама и ты были бы прекрасной парой, — выпалила я, сама не зная зачем. Дядя Гоша поперхнулся. — Это ещё почему? — Ну, вы оба так любите меня мучить, — я попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Иди ты, дуреха — он махнул рукой, но в глазах плясали смешинки. Кое-как поднявшись на ноги, я собралась уходить. Но тренер меня остановил: — Карин, я уже закрываю спортзал. Пошли, подвезу. Подожди меня в машине. Вот ключи. Я хотела отказаться — не маленькая уже, дойду. Но ноги гудели так, что спорить не было сил. — Ладно, — кивнула я, взяла ключи и поплелась к выходу. Сев в машину, я даже дверь закрыть забыла. Бросила ключи на переднее сиденье и просто откинулась на заднем сиденье, проваливаясь в тяжёлую, горячую темноту. — Карин, просыпайся. Мы уже дома. Я открыла глаза и не сразу поняла, где я. Машина стояла у моего подъезда. — Ну как, выспалась? — дядя Гоша смотрел на меня в зеркало заднего вида. — На удивление, да, — я села и потянулась. И тут поняла: тело не болит. Совсем. Ни одной мышцы. Как будто и не было ни вчерашнего боя, ни сегодняшней тренировки. — Думаю, спрашивать о самочувствии не стоит. И так вижу, что чувствуешь себя прекрасно, — усмехнулся он. — Дядя Гоша, как-то странно... Я не ощущаю боли в мышцах. Это какая-то уловка? Он молча улыбнулся и покачал головой. — Ничего от тебя не скроешь. Я же не садист какой-то. Сам постоянно пользуюсь этим тренажёром. После него наступает сонливость и слабость, а после сна всё как не бывало. Зато про все проблемы забываешь. Так ведь? А ведь и правда. Я вспомнила, как час назад хотела убивать и ненавидеть, а сейчас… сейчас просто хотелось есть и спать. И про Змея я даже не вспомнила. До этой секунды. — Классное средство, — признала я. — Безболезненным его не назовёшь, но действенно. — Я улыбнулась, выбираясь из машины. — Ладно, я пошла, а то меня, наверное, потеряли. Пока! Дядя Гоша выглянул в окно, опираясь локтем на дверь . Его взгляд стал чуть серьёзнее, хотя улыбка никуда не делась. — Смотри там, Карин, — сказал он негромко, но твёрдо. — Если этот твой «раздражитель» опять не отстанет и начнёт тебя доставать — сразу звони. Я ему быстро объясню, что мою девочку обижать не стоит. И не важно, какой он там крутой. Поняла? В его голосе не было угрозы, только тёплая, почти отцовская решимость. Тот самый тренер, который когда-то в детстве разгонял старших мальчишек, дразнивших меня у зала, и который до сих пор считал меня своей названой дочкой. Друг семьи. Человек, который всегда был на моей стороне, даже когда я сама этого не просила. Я почувствовала, как в груди стало теплее. Не ожидала, что эти слова так сильно меня тронут. — Обязательно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Машина отъехала, а я осталась стоять у подъезда, глядя ей вслед. В голове снова зашевелились мысли. Но теперь они были другие. Спокойные. Будто кто-то нажал на паузу в той истерике, которая накрыла меня в парке. Макс, конечно, придурок. Но… может, не зря он так? Может, просто не умеет иначе? Я тряхнула головой. Нет. Не оправдывай его. Он хотел купить тебя. Точка. Но где-то глубоко внутри засела мысль: а может, он просто не знает другого способа? Я вздохнула и пошла домой.

***

Я зашла в квартиру и сразу поняла — меня ждут. Мама сидела на кухне, сложив руки на груди, папа стоял у окна, делая вид, что рассматривает двор. Грозовая тишина. — Нагулялась? — голос мамы был спокоен, но я знала этот тон. Хуже, чем крик. — Ну, времени у тебя на раздумья было предостаточно. Так какой ответ ты сформулировала? Я скинула кроссовки, положила ключи на тумбочку и прошла на кухню. Села напротив неё. Раньше я бы просто опустила глаза и начала бормотать что-то невнятное. «Прости, больше не буду», «Это случайно вышло», «Я поняла». А потом молча ушла бы в комнату и закрыла дверь. Но за последние дни во мне будто что-то перегорело. Но за последнее время со мной произошло столько всего, что я банально устала. Устала врать. Устала прятаться. От постоянного хождения по краю... Устала быть «хорошей девочкой», которая всегда делает так, как скажут. Если я сейчас опять промолчу — значит, опять позволю себя «закрыть в башне». Хватит. Я имею право сказать, что думаю. Я хочу, чтобы меня услышали. Хотя бы раз. — Мам, я первый раз в жизни выпила. И по уважительной причине — моему лучшему другу исполнилось семнадцать, — голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. — И я не жалею об этом. Моему лучшему другу исполнилось семнадцать, и мы это отметили. Внутри всё дрожало, но голос я держала твёрдо. Я уже не маленькая. Я имею право на свою жизнь. Хоть чуть-чуть. — Имею право, в конце концов, — продолжила я. — Тем более я предупредила, что приду поздно. И что я вижу в итоге? Из-за того, что я вчера отдохнула, сегодня вы мне будете выносить мозг? Я перевела взгляд на папу. — Пап, ты не согласен? Ты сам мне сто раз рассказывал, как вы со своим другом отжигали на совершеннолетии. А теперь что? Вы себя в молодости вспомните? — Тебе шестнадцать, — поправила мама. — Да какая разница?! — я почувствовала, как внутри закипает обида, а не злость. — Вы решили включить из себя воспитателей, хотя до этого вас меньше всего волновало, где я, с кем и в каком состоянии. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, я всё равно для вас всегда буду ребёнком, которого можно одёрнуть, когда вам вдруг вздумается проявить бдительность. Стоп, Карина. Ты заходишь слишком далеко. Я знала, что надо остановиться. Внутри всё кричало: «Замолчи! Они же родители!» Но обида, копившаяся столько времени, рвалась наружу, и я не могла её сдержать. — Вы вечно пропадаете на сменах, — голос дрожал, но я продолжала. — Мама в больнице сутками, папа в полиции. Я сама по себе. Сама решаю свои проблемы. Сама ужинаю. Сама ложусь спать. Вы даже не замечаете мои синяки и ссадины — ни те, что от тренировок, ни те, что от других причин. Я как будто просто для галочки присутствую в вашей жизни. Мама замерла. Папа опустил глаза. — А когда вам вдруг становится не всё равно — вы включаете режим «воспитатели», — я смотрела то на неё, то на него, не в силах остановиться. — Не поздновато ли? Я замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина. Такая густая, что стало слышно, как за окном чирикают воробьи. — Я не говорю, что вы плохие, — добавила я тише, чувствуя, как внутри схлынула волна злости. — Я прекрасно понимаю, что это ваша работа, но я просто... устала. Устала, что меня замечают только тогда, когда я ошибаюсь. Вы не можете меня запереть, как принцессу в башне, подальше от социума. Лицо мамы изменилось. Она смотрела на меня, и в её глазах появилось что-то новое. Не гнев. Растерянность. Вина. — Карина, — папа отошёл от окна и сел рядом. — Мы не хотим тебя закрывать. Мы хотим, чтобы ты была в безопасности. И знала меру. — Я знаю меру, — кивнула я, уже не споря. — Да, я напилась. Но я знаю, что это не норма. Это мой опыт. Я буду спотыкаться. Я буду набивать коленки. Я буду ошибаться. Это моя жизнь, и я не могу отсидеться от неё в углу. От опыта не убежишь. Мама вздохнула. Долго, тяжело, будто что-то отпуская. — Ладно, — она подняла на меня глаза. — Такого больше не повторится? — Не повторится, — честно сказала я. — По крайней мере, в ближайшее время. Обещать на всю жизнь не могу. — И будешь приходить не позже одиннадцати. — Я буду пытаться, но бывают ситуации, когда от меня мало, что зависит. — И если что-то случится — будешь звонить. — Постараюсь. Мы посмотрели друг на друга. Она кивнула. Я выдохнула. — И мы, — папа положил руку на плечо мамы, — постараемся прислушиваться к твоим словам. И понимать твои решения. Я чуть не расплакалась. Вовремя сглотнула. — Спасибо, — сказала я, поднимаясь. — Правда спасибо. Они переглянулись. Мама покачала головой, но без осуждения. Папа молча похлопал меня по плечу. Я вышла из кухни и направилась в свою комнату. Внутри всё дрожало — oт усталости, от напряжения, от странного облегчения. Я впервые говорила с ними не как ребёнок, который оправдывается, а как человек, который объясняет. И они услышали. Или хотя бы попытались. Змей. Как он там? С самого утра не звонила. Я набрала номер. Гудок. Второй. Третий. Десятый. Уже хотела сбросить, когда в трубке раздался хриплый, почти безжизненный голос: — Кто? Господи, это точно Змей? Голос тихий, будто он только что вынырнул из могилы. — Друг твой, народно названный. Как ты? Жив ещё? — Кость, ты? Похоже, он только проснулся. Бедолага. Слава богу. Раз назвал меня Костей, значит, либо ничего не видел, либо не помнит. Прям камень с души. — Я, я, натюрлих. — Кость, мне так хреново, — простонал он. — Слушай, приди, помоги. Ты же, вроде, в медицине разбираешься? — Ну что-то да знаю. Ладно, сейчас приду. Жди! — Рассольничку принеси, пожалуйста, — успел попросить он. — Договорились! В прихожую вылетела уже полностью экипированная, на ходу застёгивая молнию на куртке. Мама, которая как раз вышла из кухни, удивлённо подняла бровь: — Ты куда? Только пришла. — К другу, — ответила я, натягивая вторую руку в рукав. — Ему правда плохо, нужна помощь. Она хотела возразить, но папа, всё это время молча стоявший в дверях кухни, положил руку ей на плечо: — Отпусти. Она уже взрослая. Мама вздохнула, но спорить не стала. — Ладно. Возвращайся пораньше. — Постараюсь, — кивнула я и тут же спохватилась: — Мам, у нас рассол остался? И таблетки от похмелья есть? Друг просил принести. Мама на секунду замерла, удивлённая такой заботой, но быстро взяла себя в руки: — В холодильнике, на нижней полке. А таблетки в аптечке, в коридоре. Я метнулась к аптечке, выгребла аспирин и активированный уголь, сунула всё в рюкзак, схватила банку с рассолом и уже у двери обернулась: — Спасибо! — Не забудь закрыть, — бросил папа мне вслед. Я кивнула и выбежала за дверь.