Замаскированные чувства.

Меня высадили прямо у ворот. Да у них тут не дом, а мини-Версаль с фонтаном, который, наверное, стоит дороже, чем вся наша многоэтажка вместе с соседями. Чувствую себя Золушкой. Только без феи-крёстной, без тыквы и с очень реальной перспективой превратиться не в принцессу, а в ходячий скандал на каблуках. У ворот меня встретил дворецкий. Дворецкий, блять! Настоящий. В белых перчатках и с лицом, будто его только что достали из холодильника. — Здравствуйте, мисс. Вы к кому? Как ваша фамилия? — обратился охранник на пропускной, даже не моргнув. — Моя фамилия Фласова, я к Максиму… — Блин, какое у него отчество? Ладно, пофиг. — Ну, в общем, мне назначено. Охранник медленно провёл пальцем по списку, как будто там были написаны имена всех достойных этого рая. — Данной фамилии в списке нет. Уж извините. Нормально? И что теперь? Меня сейчас вежливо попросят развернуться и пойти по известному адресу? Я уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь максимально саркастическое про «элитные списки и простых смертных», но за спиной раздался до боли знакомый голос: — Игорь, это ко мне. Макс. Он вышел из-за поворота дорожки, и я впервые увидела его в таком свете — в прямом и переносном. Солнце уже садилось, золотистые лучи падали ему на плечи, делая белый смокинг ещё ослепительнее, а волосы — почти чёрными. Выглядел он так, будто сошёл с обложки журнала «Как правильно быть богатым и красивым». Он подошёл ближе и… замер. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, по волосам, по платью выглядывавшему из-под расстёгнутого чёрного пальто. Его взгляд прошёлся снизу вверх. И снова сверху вниз. Рот слегка приоткрылся, брови медленно поползли вверх, а в глазах мелькнуло что-то очень близкое к панике. Да, эффект что надо. Не зря я три часа воевала с плойкой и чуть не ослепила себя тушью. Получи, фашист гранату. — Я в культурном шоке, — выдавил он наконец громко и отчётливо, специально для окружающий нас ушей. Голос был чуть хрипловатый, но идеально ровный, почти нежный. — Ты… потрясающе выглядишь. Он взял меня за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Щёки вспыхнули. Он идеально вошёл в роль. Дальше — взял под руку, демонстративно вежливо, словно настоящий джентльмен, и слегка наклонился к самому моему уху. Горячее дыхание коснулось кожи, и я почувствовала, как напряглась его челюсть. — …и какого чёрта ты так расфуфырилась? — прошипел он тихо, почти беззвучно, но с явной злостью. — Я же сказал — ужасно и как оторва. Ты что, специально меня подставить решила? Эх, ну здравствуй, прежний Пижон. Мысль мелькнула и погасла — не время сейчас анализировать его закидоны. Внешнее было полной противоположностью произнесённому. Я аккуратно, но твёрдо отстранилась, поправила локон, выбившийся из причёски, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом: загадочной, чуть насмешливой, с лёгким намёком «заткнись и получай удовольствие». — Просто доверься мне. Я знаю, что делаю. Он открыл рот, но я мягко сжала его локоть — не больно, но достаточно, чтобы он не выпалил лишнего. — Твой план хорош, — добавила я, продолжая улыбаться окружающим. — Но родители ждут не просто «ужасную девушку». Они ждут подтверждение, что ты связался с кем-то из другого круга. Так что мы им это устроим. С процентами. Обещаю. Он хмыкнул, но промолчал. Рука расслабилась, и он снова изобразил на лице ту самую влюблённую маску. Ну вот, совсем другое дело. Я двинулась к дому, уверенно увлекая его за собой, как будто это я здесь хозяйка, а не он. По пути я не удержалась — ещё раз окинула взглядом особняк. Огромный, с белыми колоннами, идеально подстриженными кустами и фонтаном, который даже ночью светился синими огоньками. — Не ожидала увидеть дом вашей семьи таким… ну, ты понял. Макс усмехнулся — невесело, скорее устало. — Это всего лишь арендованный участок. Для подобных мероприятий. Покупать такой дом в этом городе… — он покачал головой, — не рентабельно. Да и незачем. Точно, его же недавно сюда сослали. Ну, по крайней мере, теперь он чуть ближе к простым смертным. — К тому же, — продолжил он, чуть помедлив, — я живу отдельно. Мне сняли квартиру. Это было моим условием, в обмен на общение что я больше не устраивал в школе сцен протеста и бунта. Он произнёс это буднично, почти равнодушно, но в голосе сквозила сталь. — Родители только иногда приезжают. Снимают дом на время своего присутствия. А потом снова уезжают во свояси. Отец по работе, а мачеха за ним хвостиком. Боится, похоже, что по бабам пойдёт. Он злостно ухмыльнулся — так, что мне стало не по себе. Я на секунду задумалась, что скрывается за этой ухмылкой. Обида? Злость? Или просто усталость от постоянного контроля? — Слушай, — спросила я, — а почему моей фамилии нет в списке? — Я подумал, что если впишу твои данные, родители тебя быстро вычислят. Решил сделать сюрприз, — он усмехнулся. — Ты сюрпризов боишься? — Только если они с гвоздями в коробке на пружинном механизме, — фыркнула я. У самого входа нас встретили двое в униформе. Один вежливо поклонился, второй сразу протянул руки, чтобы помочь снять верхнюю одежду. — Позвольте, мисс. Я расстегнула пальто и скинула его с плеч. Прохладный воздух тут же коснулся открытой спины, но я не позволила себе поёжиться. Макс, который до этого момента держал нейтральное лицо, вдруг замер на полушаге. Его взгляд скользнул вниз по моей спине, задержался на открытом участке кожи между лопатками, потом резко вернулся к лицу. В глазах на долю секунды вспыхнула искорка — тёмная, горячая, совершенно не подходящая к его «идеальному жениху». Он явно хотел это скрыть, но не успел. Я заметила. И, чёрт возьми, мне это понравилось. — Сильно, — выдохнул он тихо, почти себе под нос, но я услышала. — Знаю, — ответила я спокойно, не поворачивая головы, и едва заметно улыбнулась уголком губ. Он быстро отвёл взгляд и сделал вид, что поправляет манжету смокинга, но я видела, как напряглась его челюсть. Игру он вёл мастерски, однако на секунду всё-таки дал трещину. — Сумку, пожалуйста, не убирайте далеко, — сказала я спокойно, передавая спортивную сумку с «сюрпризом» второму сотруднику. — Она мне ещё понадобится. Тот слегка удивлённо кивнул и поставил сумку на специальную стойку у входа, в пределах видимости. Отлично. Пусть будет под рукой. Максим же, в свою очередь, на мою просьбу только вопросительно приподнял бровь, но от прямого вопроса воздержался. Мы шагнули в зал. Вечеринка была в самом разгаре. Просторный зал тонул в мягком золотистом свете огромных люстр, каждая из которых, наверное, потянула бы на годовую зарплату моего папы. Гости в смокингах и вечерних платьях сновали с бокалами, смеялись, обменивались ничего не значащими фразами и обсуждали что-то важное — наверное, курсы акций или новые яхты. Воздух был пропитан дорогими духами, итальянской кожей и фальшивыми улыбками. Чужая планета. Я чувствовала себя инопланетянкой, которую случайно занесло на приём к королевским особам. Каждый шаг давался с трудом — каблуки норовили провалиться в щели между мраморными плитами, а открытая спина платья напоминала о себе лёгким холодком. Соберись, Карина. Ты — звезда этого цирка. Мы прошли через весь зал, и я кожей чувствовала взгляды. Мужчины провожали меня оценивающим взглядом, женщины — с плохо скрываемой завистью или пренебрежением. Кто-то даже притих на полуслове. Шёпотки уже начинали разноситься по залу, как круги по воде. Макс вёл меня под руку, медленно, демонстративно. Он улыбался. Идеально. Глаза чуть прищурены, уголки губ подняты ровно настолько, чтобы выглядеть искренним. Ни одного лишнего движения. Меня от этой фальши аж дурно сделалось. Он — картинка. Рисунок из глянцевого журнала, который умеет двигаться и говорить. И ведь улыбается всем — этой тёплой, немного застенчивой улыбкой, от которой у девчонок в школе, наверное, коленки дрожат. А глаза — пустые. Нет в них ни тепла, ни жизни. Он, конечно, меня частенько бесит своей вредностью. Но такой живой, злой, недовольный, с этой его пижонской ухмылкой, сарказмом и шутками — мне он нравится больше. А от этого… от этого хочется убежать или врезать хорошенько, чтобы пришёл в себя. — Расслабься, — шепнула я. — А то выглядишь, как пришибленный. — Я выгляжу как влюблённый идиот, — ответил он, не переставая улыбаться. — Это называется актёрское мастерство. — Актёрское мастерство — это когда Станиславский скажет «верю». А у тебя — робот, который пытается изобразить человека. Сбавь градус. И перестань скалиться, как крокодил перед обедом. Он коротко выдохнул — кажется, это был смешок. — Ты невозможна. — Знаю. Поэтому ты и выбрал меня. Скучно было бы с кем-то нормальным. — Не поспоришь. Его взгляд устремился вперед, а пальцы начали сжимать мою ладонь чуть сильнее, чем нужно. Пульс у него, кажется, тоже участился. Мы приближались к группе людей, которые даже визуально производили впечатление, что они на голову выше присутствующих. Рука Макса всё сильнее сжимала мою. Нет, мне не было больно, но его волнение начинало переходить и на меня. — Не дёргайся, — прошептала я, не разжимая губ. — Сам знаю, — ответил он так же тихо. И вот мы подошли к ним. Я сделала незаметный глубокий вдох и натянула свою собственную маску — ту, что репетировала перед зеркалом целый час. — Папа, мачеха и другие родственники, — начал Макс, и голос его зазвучал мягко, почти ласково. — Позвольте представить вам мою невесту. Прошу любить и жаловать — Карина. Он перевёл взгляд с одного на другого и добавил: — Карина, это мой отец — Андрей Викторович, и его жена — Ольга. Ольга, значит… Я сделала лёгкий реверанс и натянула на лицо ту самую улыбку — загадочную, чуть насмешливую, но не вызывающую. Передо мной стояла женщина лет сорока пяти, которая всеми силами старалась выглядеть на двадцать девять. Идеальная укладка, бриллианты на шее — каждый, наверное, как весь наш район тянет — и лицо, застывшее в выражении вечной брезгливости, будто она постоянно чувствовала запах чего-то несвежего. По первому взгляду было понятно: она из тех, кто считает, что мир должен вращаться вокруг них по часовой стрелке, а если вдруг сбивается с ритма — это личное оскорбление. Рядом — отец Макса. Андрей Викторович. Высокий, с сединой на висках и тяжёлым, изучающим взглядом. Он не улыбался. Просто смотрел. Оценивал. Тишина. Несколько секунд полного, звенящего молчания. Даже гости вокруг притихли, чувствуя, как воздух сгущается. Ольга первая пришла в себя. Её глаза сузились, она окинула меня взглядом с ног до головы — медленно, демонстративно, словно сканировала товар на наличие брака. Задержалась на платье, на причёске, на лице. В уголках её губ мелькнула тень презрительной улыбки. — Так, это правда. Довольно… милая девушка, — произнесла она мягко, почти ласково, но с таким холодком, что у меня по спине пробежали мурашки. — Я — мать Максима. — Мачеха, — спокойно поправил Макс. — Ах да, конечно, — она едва заметно кивнула, будто эта поправка была мелкой неприятностью. — А из какой вы семьи, дорогая? Может, я знаю вашу матушку? У меня довольно широкий круг общения. Ну, понеслась. — Вряд ли, — я улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Ну, если только вам не доводилось проходить лечение в больнице номер тринадцать. Интрига, не правда ли? Ольга моргнула. Один раз. Второй. Её идеально выщипанная бровь едва заметно приподнялась. — Нет, не доводилось, — ответила она всё тем же бархатным тоном, хотя в голосе уже скользнула тончайшая трещина. — А чем занимается ваш батюшка? Нефть? Строительство? Производство? Три из трёх, и все мимо. Я выдержала паузу, чуть наклонив голову, словно размышляла над глубоким философским вопросом. — Наручники. Стрельбы. Погони, — произнесла я мягко, почти мелодично. В этот момент вокруг нас заметно затихло — так, что было слышно, как скрепят извилины Ольги. Я выдержала театральную паузу и продолжила: — Батюшка мой изволит преступников в тюрьму засаживать. Полиция. Работа такая. Не пыльная, зато с риском для жизни. В отличие от подсчёта дивидендов, конечно. Гости, которые ещё секунду назад мило щебетали, постепенно умолкали. Кто-то изящно повернул голову, кто-то сделал вид, что поправляет бокал, но все уши были уже направлены в нашу сторону. Несколько дам в дорогих платьях переглянулись с едва заметными усмешками — им явно было интересно, как далеко зайдёт эта «милая девочка». Даже воздух в зале будто стал плотнее. Ольга это тоже почувствовала. Её щека едва заметно дёрнулась. Она всё ещё пыталась держать лицо идеальной хозяйки, но под маской приторной вежливости уже кипело бешенство. Поэтому она перешла к следующему удару — тонко, почти нежно, но так, чтобы услышали все. — Всё-таки правду говорят, — произнесла она с лёгкой грустью в голосе, снова окидывая меня взглядом с ног до головы, — что первое впечатление бывает таким… обманчивым. Девушка, вы, безусловно, очаровательны, но… боюсь, вы нам не подходите по классовому различию. Я бы никогда не позволила себе заявиться в чужой дом в грязной обуви, в отличие от вас. Последние слова она произнесла наигранно громко и прямо-таки театрально, чтобы все услышали. Я опустила глаза. Туфли действительно были слегка испачканы — осенний парк у дома Макса, лужи… но ничего катастрофичного. Ну, сама напросилась. Я подняла взгляд и улыбнулась уголком губ — спокойно, почти ласково, зная, что нас слушает уже добрая половина зала: — Всё-таки правду говорят, — процитировала я её так же наигранно громко и театрально, — свинья везде грязь найдёт. Макс, который явно не ожидал такого поворота, закашлялся и едва заметно улыбнулся, закусывая внутреннюю поверхность нижней губы. По залу прокатился лёгкий смешок — кто-то из гостей не удержался. Одна дама в изумрудном платье даже прикрыла рот веером, пряча улыбку. Ольга посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него. Её лицо пошло пятнами — от бледного к багровому, от багрового к почти синему. Она явно понимала, что теряет контроль над ситуацией на глазах у своих «уважаемых» гостей. — Вы… — начала она, тыча в меня указательным пальцем, голос предательски дрогнул. — Пальцем показывать неприлично, — заметила я спокойно. — Особенно когда вокруг столько уважаемых людей. Не стоит портить им вечер своим… эмоциональным порывом. Она опустила руку. Но не потому, что согласилась. Потому что заметила, что на нас уже откровенно пялятся почти все присутствующие. Тогда в разговор вмешался отец Макса — тихо, спокойно, но так, что все вокруг притихли. — Олечка, — произнёс он неожиданно мягко, — давай дадим девочке шанс. Может, она человек хороший. А то, что на язык острая, это даже хорошо. Максиму только такая жена и нужна — под стать ему будет. Ого. Папаша — крепкий орешек. Ольга открыла рот, чтобы возразить, но отец поднял руку. Жест короткий, уверенный. Она замолчала. — Папа, — Макс кивнул ему, потом перевёл взгляд на меня. — Мы пока пойдём с гостями пообщаемся. Моё почтение, дорогие родственники. Он взял меня под руку и повёл в сторону. Я чувствовала спиной взгляд Ольги — тяжёлый, злой, готовый испепелить. — Слушай, — прошептала я, когда мы отошли на достаточное расстояние, — а твой отец… он всегда такой дипломат? — Отец — умный человек, — ответил Макс, не поворачивая головы. — Он понимает, что скандал здесь никому не нужен. — А мачеха — нет. — Мачеха — нет, — он усмехнулся. — Но это ты ещё не видела её в деле. То, что сейчас было — цветочки. — Ну как я? — спросила я, всё ещё не поворачивая головы. — Ты… — Макс выдохнул. — Ты богиня. Но будет продолжение. — Знаю, — ответила я. — Это только начало. Так, ну-ка скажи мне: кто тут самый влиятельный друг твоего отца и… мачехи? Макс посмотрел на меня с удивлением, но всё-таки указал на полного мужчину в дорогом костюме, который стоял у окна в окружении нескольких гостей. Лысый, с аккуратной бородкой и цепью на жилете. Выглядел как типичный «уважаемый человек» из дешёвых сериалов. — Представь нас. Пижон взял меня за руку и подвёл к этому мужчине. — Геннадий Юрьевич, — начал Макс с вежливой, почтительной улыбкой, — позвольте представить вам мою невесту, Карину. Карина — это Геннадий Юрьевич, друг нашей семьи, состоятельный мужчина и просто хороший человек. — Юная леди, — мужчина слегка склонил голову, взял мою руку и легонько коснулся губами тыльной стороны ладони, — приятно познакомиться. Думаю, вы действительно хороший человек, раз Максим вас выбрал. Какой приятный человек. Очень дружелюбный, вежливый, учтивый. И действительно разбирается в людях. — Карин, я сейчас, — сказал Макс, оглядываясь на кого-то в толпе. — Мне надо кое с кем поздороваться. — Да-да, конечно, иди, — я махнула рукой. — Мы тут пока пообщаемся. Правда, Геннадий Юрьевич? Геннадий молча кивнул. Макс отошёл, и мы остались вдвоём. — Как вы проводите свободное время? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Если оно вообще у вас бывает? Такой занятой человек, наверное, редко выкраивает минуты для себя. — Понимаете, — ответил он с лёгкой усталой улыбкой, — у меня действительно не так много свободного времени. Но когда оно появляется… я люблю готовить. И слушать, как моя дочь играет на фортепиано. А вот и ниточка, за которую можно зацепиться. Не зря мама два года заливала мне про диссонансы, септаккорды и интервалы. Сама я, правда, так и не научилась играть, но языком молоть — это ко мне. — И кого же предпочитает ваша дочь? Чайковского? Мусоргского? Шопена? Глинку? Или, может быть, она ближе к венским классикам? Моцарт, Бетховен, Гайдн — это же совершенно другое настроение, другая философия. Имперское величие, стройность форм. У Геннадия Юрьевича глаза загорелись. Он даже чуть подался вперёд, отставляя бокал на столик. — Вы знаете, она как раз в последнее время увлеклась венскими классиками. А откуда вам это знакомо? Вы имеете отношение к классической музыке? Или может быть, сами играете? — Нет, к сожалению, музыкальной школы у меня не было, — я чуть виновато улыбнулась. — Но моя мама, будучи медиком, почему-то решила, что дочь должна разбираться в классике. С детства заставляла слушать, объясняла разницу между сонатой и симфонией, между аллегро и адажио. Я чуть приврала, конечно. Мама просто иногда включала классическое радио, и я волей-неволей запоминала названия. Но звучало убедительно. — А кого из композиторов вы сами предпочитаете? — спросил он внимательно, и я поняла: он не просто поддерживает светскую беседу — он проверяет меня. — Шопена, — ответила я не задумываясь. — Вальс Шопена — одновременно лиричный и мужественный. Ещё Чайковский. Но сказать, что кто-то один нравится больше всех, не могу. У каждого композитора есть что-то своё. — Знаете, а вы удивительно правы, — он смотрел на меня теперь совсем иначе, с искренним любопытством и даже лёгким уважением. — Я всю жизнь спрашивал себя, что мне ближе — Бородин или Мусоргский. И каждый раз приходил к тому, с чего начинал. А ведь, наверное, дело не в том, чтобы выбрать одного. А в том, чтобы слышать главное — душу. Независимо от имени. — Вот именно, — я улыбнулась шире. — Просто некоторые думают, что если будут слушать кого-то помимо любимого композитора, то предадут кумира. Глупо, не правда ли? Искусство — не политика, в нём нет врагов. Только пространство для роста. Он чуть наклонил голову, разглядывая меня так, будто видел впервые. — А вы, оказывается, не просто милая девушка. Вы обладаете редким качеством — вы умеете думать. И умеете слушать. — Стараюсь, — я чуть повела плечом, не кокетливо, но с лёгкой самоиронией. Он тихо рассмеялся. — Знаете, я начинаю понимать, почему Максим выбрал именно вас, — Геннадий Юрьевич чуть наклонил голову, разглядывая меня с выражением, в котором смешались уважение и любопытство. — Честно говоря, ожидал увидеть кого-то другого. Но вы… приятно удивляете. Я молчала, выдерживая паузу. Он смотрел пристально, но без оценки — с интересом. — Знаете, — продолжил он, понизив голову, — я чувствую в вас силу духа. Ваш взгляд твёрд. Как и убеждения. При миловидной внешности — вы достойный, сильный партнёр для сильного человека. Это было неожиданно. И искренне. Я даже растерялась на секунду. — Спасибо, Геннадий Юрьевич, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это… ценно. — Не потеряйте это, — добавил он тихо. — Какими бы ни были обстоятельства. — Постараюсь, — ответила я и чуть улыбнулась. — А вам не кажется, что вечеринка немного… скучновата? Все эти разговоры о дивидендах и курсах акций такие одинаковые. — Я бы сказал, очень скучно, — он усмехнулся. — Но я уже привык. А у вас есть предложение, как всё изменить? — Вообще-то да, — я загадочно улыбнулась. — Мы с Максимом приготовили маленький спектакль. Я сейчас отойду, но обязательно вернусь. Я извинилась перед Геннадием Юрьевичем и быстрым шагом направилась к выходу. Сумка всё так же стояла у стойки, где её оставил охранник. Я молча протянула руку — он понял без слов. Получив свою сумку я направилась в уборную. Что ж, представление начинается.