Почти, или Пять...

Последняя вокальная репетиция в Москве прошла из рук вон плохо. Козловский заявился в отвратительном настроении и страшном волнении – у него не было даже уверенности в том, что после того, как они расстались, Александра появится в бэк-вокале. И его злость и волнение были щедро поперчены раздражением на себя самого – ну мог бы уже привыкнуть. Окей, выбивает она тебя из седла. Имеет на тебя влияние. За два-три раза должен был, как актёр, успеть привыкнуть, смириться, научиться действовать в таких предлагаемых. Так нет же. Александра появляется, и Данила никого больше не видит. Она смотрит в пол и занимает своё место у микрофона, но ухитряется сделать так, что никто ни на что не обращает внимания. Ему стыдно перед ней за произошедшее, ему хочется извиниться, хочется накормить её пирожными, чтобы повысить у неё в крови уровень эндорфинов. Ему не приходит в голову, что теперешнее поведение Саши может означать одно – он тоже начал влиять на неё. Этого он нет, не замечает. Зато все видят, как недоволен Сергей Сергеевич. У него нет времени, у него «Голос», там – своё бесит, и когда отведённое время заканчивается, никто по привычке не задерживается попить чай. Козловский пользуется этим. Собственная непродуктивность всегда выматывала его гораздо больше, чем физические и эмоциональные затраты, беготня по сцене из одного угла в другой, необходимость быть в моменте – всё то, к чему он привык в театре. Саша застывает, глядя, как он садится напротив. Почему он не уехал? Он должен был! Какого хрена трындеть в каждом интервью про свою зашибись-какую-занятость, если у тебя есть возможность болтаться на базе, сколько вздумается? Но всё, что она себе позволяет – до побелевших костяшек сжать пальцами ручку кружки. За прошедшую ночь она собрала себя в кучу. Она больше не даст себе слабины, а ему – форы. - Саша, я… - Данила готовил эту речь со вчерашнего вечера. – Я хотел попросить у тебя прощения. Ну, за вчерашнее… Я меньше всего хотел сделать тебе больно, задеть тебя. Извини. Мда-с. Два, Данила Валерьевич. И по актёрскому мастерству, и по сценической речи. Саша упрямо вскидывает голову, топя волнение в ехидстве. - Ты не сможешь меня обидеть. Не думай о себе слишком много. Козловский хмурится, не понимая. - Ты всего лишь мой работодатель, - она отвечает на его молчаливый вопрос. – И даже не столько мой, сколько «Фонографа». И не столько ты, сколько Киркоров. Ах, так. Это больно. Он вспоминает про спинку у ёжика, но благоразумно удерживает это в себе. - Саша… Может быть, пора уже прекратить? – Саша скрещивает руки на груди, с долей интереса ожидая продолжения. – Ты не можешь не видеть, что под этим есть ещё одна линия. Иначе… иначе ничего бы не было. – Внутри своей головы она шипит, тот поцелуй они никогда ещё не обсуждали. – Может быть, пора прекратить поддевать меня, как будто мы в песочнице, и… нормально поговорить, по-человечески. Никогда до встречи с ним Александра не испытывала такого злобного азарта – чем дальше, тем жарче, и чем внутри жарче, тем собраннее и бесчувственнее она выглядела снаружи. Идеальные весы. Решил остановить партию. Недоигранной. Сдать победу, рассчитывая её растрогать. Молодец, Данила Валерьевич. Ум-ни-ца. Тут-то ты и продул. Она сама своего голоса не узнавала, почти физически чувствуя в горле иней. - А зачем ты мне нужен, Козловский? – она щурится, бессовестно пользуясь выданными ей козырями. – Я ничего о тебе не знаю. Ты мне даже не друг. А это… ну, важно – быть моим другом. Ты для меня чужой человек. Зачем – ты – мне – нужен? Даниле Козловскому никто никогда такого не говорил. Наоборот, от всех – панибратство. Узнаваемость физиономии даёт людям иллюзию, что ты им близок, вхож в их жизни. А Саша спрашивает, не издеваясь, всерьёз, ожидая от него сформулированного ответа, какую такую особую ценность он из себя представляет без своего артистического багажа и денег. И это, наверно, самые важные слова из всех, что ему доводилось слышать. Он не находит ответа, и девушка пожимает плечами. У него почти слёзы наворачиваются. Она, оказывается, безжалостна. Поняла ли она, что это самый важный вопрос в нынешней точке его жизни? И он уже почти готов ей в этом признаться, подойти и привлечь её к себе, поцеловать, не слушая возражений, снова сдать козыри – всё, что угодно, лишь бы она поняла… Но у Саши в кармане звонит телефон, и вместо всего, что ему хочется, Козловский с тихим рыком скрипит зубами. Александра отвечает на звонок, и, когда она отводит стальной взгляд, ему становится чуть легче дышать. - Алло? – она снова берёт свой чай. Там кто-то кричит. Отчаянно. Несколько человек… Саша, не успев сделать глоток, с изменившимся лицом срывается с места, и Данила тревожно переспрашивает с глупой паузой в начале фразы: - … что? Она не считает нужным тратить силы на ответ. - Саша? – он догоняет, но не знает, вправе ли он перегородить дорогу, и девушка, срывая с вешалки куртку, морщится. Её догоняет окрик: - Саша! - Подругу избил муж, дочка позвонила, надо ехать, а то он убьёт её там. – Удосужилась ответить только потому, что пару секунд одевалась. У Козловского холодеют кончики ушей и руки. - Я с тобой. - Ага, щас. – Цедит язвительно, снова, мать её, и Данила пробует было свой излюбленный способ – безапелляционную мужскую силу: - Это не обсуждается. - Козловский, б**дь, нахер катись! – Саша поворачивается, тратит-таки на него момент, и ему уже за это неудобно. – Нахер ты мне там сдался, а? – резко толкает в грудь, заставляя отступить назад, и Данила теряется, перед ним не разозлённый смешной котёнок, а настоящий злобный хищный зверь с морозящим жёстким взглядом. – Комплексы матери Терезы на ком-нибудь другом чеши вымещай. Сиди на заднице, блин, ровно, - ещё толчок, - и не мешай мне, ради Бога, дела делать, - ещё один. – Даже не думай, что я когда-нибудь, - и он снова шагает назад, - возьму на себя то, с чем справиться не смогу, это тебе, нахер, понятно? Он застывает, шокированный и тирадой, и картинкой. Саша, не теряя больше времени, отворачивается, деловито застёгивается и уходит, и Козловский только успевает увидеть, как она снова достаёт из кармана телефон. - Алло? Алло, Денис? Денис, ты мне можешь помочь? У Светки опять война, я одна туда боюсь… *** У Козловского немного вариантов, как поступить. Под каким-то предлогом он получает у Жилина расписание репетиций «Фонографа» и видит, что уже вечером Саша снова должна быть здесь, поэтому переносит запланированные на сегодня интервью в ближайший ресторан, чтобы быть неподалёку. Когда он возвращается, то сразу чувствует запах ужина, наверняка разогретого в микроволновке. Его это не удивляет. Рано утром у Сашиного коллектива – своя репетиция, и он уже слышал от ребят, что в таких случаях она остаётся ночевать здесь, на раскладушке в комнате для инструментов. Там, мол, подходящая температура и вентиляция, и Сергей Сергеевич разрешает… Опасаясь, что сейчас она запустит в него стулом, он всё же заходит. Но нет. Саша действительно здесь, сидит и ковыряет вилкой картошку в пластмассовом контейнере. Она устала за сегодня так, что упала бы прямо тут, на полу, и спала, и от взгляда Данилы это не укрывается. И она сама прекрасно понимает, как выглядит. Даже не пытается притворяться, что способна сейчас вступать с ним в болезненные пикировки. - Как… всё прошло? - Всё нормально, - бормочет она севшим голосом. – Отвезла в гостиницу, чтобы не нашёл, спят. Данила кивает. Попутно рассматривает Сашу, стараясь не попасться – выглядывает у неё возможные ссадины, царапины, что-нибудь в этом роде. У неё нет сил наблюдать за ним, она не видит. Наконец откладывая вилку – аппетита никакого – она роняет голову на ладони, протирает глаза, и Козловский подмечает, как ей идёт отсутствие косметики. - Прости, что я так сорвалась. Я не должна была, - такой шёпот подразумевает доверительность, и он не верит своим ушам. – Но ты тоже хорош – не надо приучать меня к тому, что ты что-то можешь сделать для меня. Это меня испортит. Ни малейшего кокетства. Она правда просит его всерьёз. - Как? – он не слышит себя и вынужден кашлянуть, нарушая только что установившуюся, хрупкую тишину между ними. Саша не обращает внимания. - Если я привыкну к вот этому вот, - она делает неопределённый, но красивый жест рукой, подбирая слово, - рыцарству от одного человека, то начну ждать его от других. И отвыкну рассчитывать на себя. Это мне вредно. - Ты всегда рассчитываешь только на себя? - А ты знаешь другой способ выжить? – Саша спокойно пожимает плечами, закончив с ужином и откладывая приборы в сторону. – Кроме того, у меня есть такое качество, как внимательность. - И как это связано? Она отставляет контейнер и опирается на локти. Наклоняет голову, присматривается. Теперь её черёд быть внимательной. - Я вижу, как много ты работаешь. Я вижу, как ты устаёшь. Ты хуже стал выглядеть в последнее время, это правда. И я хочу, чтобы ты занимался собой, а не другими. Козловский почему-то снова вспоминает про Олю, точнее, не почему-то, а вполне понятно, почему – именно эти слова, «я вижу, как ты устаёшь», парафраз «я вижу тебя», «я присматриваю за тобой», «ты мне небезразличен», он должен бы от неё, своей девушки, слышать. Оля в режиссёрском кресле была счастлива, да и сроки поджимали, и они оба с головой ушли в работу, и плевать, что половину материала он сам на площадке разводил… - … так что в твоей Вселенной моя задача – притвориться элементом интерьера и не отсвечивать. Я с собой сама разберусь. Это главное условие для того, чтобы окружающие меня люди тоже имели силы заниматься собой. Притвориться элементом интерьера. То есть так она понимает самоотверженность. Охренеть можно. Слова резанули слух, слишком уж необычно прозвучали, нечасто молодые девушки говорят о себе так… Оставляя ему время переварить информацию, Саша лениво встаёт со своего места и отправляет контейнер в мусорное ведро. Чёрт с ним, завтра новый купит. Данила поворачивается и смотрит, как она опускается в кресло, вытягивает ноги и прикрывает глаза. - Ты же не тут собираешься спать? - Нет, конечно. Посижу немного и пойду. Саша не знает, насколько очевидно то, что ей не хочется уходить. Что она понятия не имеет, сколько ещё Данила будет здесь, и ей хочется поговорить с ним хоть немного. Потому что он один из тех, с кем у неё всё честно. Жизни они друг другу не дают, но это – честно. - Я тоже вижу, что ты устаёшь, - в полуосвещённой комнатке девушка кажется ему… не вполне реальной. Полусонным домовым эльфом репетиционной базы, а не снежной Александрой. - Угу… - тянет она и потирает переносицу. Её губы трогает слабая улыбка, - прими за меня душ и почисти зубы. Он улыбается тоже. Сам не зная почему, без малейшего желания анализировать ситуацию, просто улыбается и всё, и за пределами этой крошечной кухни ничего больше нет. Саша ставит себя на ноги. Ей действительно нужно хотя бы немного поспать. - Спокойной ночи… - шепчет она, почти касаясь Козловского, когда проходит мимо. И только от того, что он чуточку попал в её биополе, он поворачивает голову: - Постой. Она слушается. Данила, поднявшись, одним движением привлекает Сашу к себе. Так, как хотел. Он просто обнимает её, надеясь только на одно – что она прекратит защищаться, он ведь не нападает. Он сгребает её в объятия, которых она, как говорит, боится. Но бояться ей нечего, поэтому Саша не знает, как реагировать, руки её повисают вдоль тела, словно она ждёт, когда он наиграется и отпустит. Запах его вдыхая и запоминая только украдкой. - Всё, - говорит она спустя несколько секунд, - приступ нежности закончился, я могу идти? Опять обломала. Он ей, действительно, нахер не сдался. Козловский отстраняется и смотрит ей в глаза. - Нет. Саша совершенно не удивляется, когда он целует её. Когда его поцелуй, чувственный, ласковый, начинается на её губах. Саша отвечает. Но не как в прошлый раз, когда всё, чего ей хотелось – укусить его побольнее. Она не сопротивляется, она отвечает с удовольствием, обнимает его, гладит по спутанным коротким волосам, и он ловит, впитывает каждое её движение, не веря, что всё это правда. Саша дарит ему поцелуй серьёзный, глубокий, тёплый. Всё, что у них будет – только этот момент, в котором у них так бережно переплетаются руки. В котором она чувствует себя хрупкой и беззащитной рядом с Данилой. В котором они – вместе. Вдвоём. Она не сомневается в том, что этот момент одинаково необходим и ему, и ей. Саша оправдывает себя тем, что всегда получает что хочет, и сейчас захотела, чтобы он приласкал её. Что у него отлично получается. Данила ловит тихий упорхнувший стон, и перехватывает девушку крепче. Она не сопротивляется. И совсем не боится. Даже наоборот. Оставив на Сашиных винно-сладких губах ещё один успокаивающий лёгкий поцелуй, Данила сам прижимается к ней, прикасаясь губами к шее. Саша именно сейчас настоящая, Козловский не сомневается, и он счастлив. Он абсолютно точно нуждается в Александре, непонятно, в каком качестве, но этот поцелуй – едва ли не знакомство их друг с другом, думает он. Такие они впервые. «Девочка, не оставляй меня одного». Саша вовсе не растеряна и не рассержена. Словно она знала, что он собирается сделать. Он бы расспросил её о природе её чувств. Не вот этих её «Я боюсь», а того, что он видит сейчас. Но было ещё не время. И он светло улыбается Саше, но она не торопится отвечать на улыбку. Она расслаблена, тиха и нежна в его руках, но ей совершенно точно не хочется улыбаться. - Саша… - начинает он, но она опускает палец на его губы. - Тихо, - она покачивает головой. – У тебя есть девушка. Это не в моих правилах. - К чёрту правила… - Если бы ты знал, сколько раз я это слышала. – Горькой ремаркой приравнивает его к остальным мужчинам; Козловского с его завышенной самооценкой так просто втаптывает в асфальт. Будто бы с сожалением она высвобождается из его объятий. – Даня, я так устала. Мне нужно хотя бы немного поспать до завтра. Ты, когда будешь уходить, дверь захлопни, ладно?.. Я пойду. Она не убегает. Она отпускает его и всего лишь уходит. Но ему это ещё тяжелее, и он, конечно, тоже вынужден уйти. Неужели она во всём права. Неужели он правда и любит не тех, и дружит не с теми. И поцелуй этот ему придётся только помнить. Паршиво, что это, похоже, правда.