Лёд и пламень

На следующем уроке по зельям у них совместный доклад. Снейп вызывает к доске Дафну и Асторию, затем Забини и Бледстоунд. И затем:  — Мисс Паркинсон, мистер Малфой, прошу вас, поделитесь вашими исследованиями насчет безоара. Они начинают свой рассказ: по очереди выдают год открытия, имя нашедшего, рассказывают историю исследования. Пэнси легко повторяет заученный текст, задает Драко дежурные вопросы. За доклад они оба получают «превосходно». Малфой возвращается на свое место рядом с Грегори. Дафна пихает Паркинсон локтем:  — Вы поругались?  — Повздорили немного. Не сошлись во мнении. Ничего серьезного, — «просто я влюблена в старшего брата Уизли, а Драко ревнует. И поссорились мы так, что он не станет со мной разговаривать до того момента, пока Чарли не улетит в Румынию. Действительно, ничего серьёзного.»  — Да, я вижу, — скептически шепчет Даф. — Только так и не поняла, чего он хотел больше во время вашего доклада: испепелить тебя взглядом или заморозить тоном своего голоса.  — Скорее, заморозить. Он ведь сам как ледяная глыба, пламени в нем не найдешь.  — Ты любишь холод, — хмыкает Дафна, вертя в пальцах карандаш и отмечая основные моменты из рассказа Теодора о свойствах волчьего лыка в зельях омоложения.  — Но иногда хочется тепла.  — Это да, бывает. Но все равно, — Дафна отрывается от свитка и ловит взгляд голубых глаз подруги. — Помирись с ним. Ты же без него не сможешь. Гринграсс продолжает конспектировать свойства волчьего лыка в смеси с экстрактом амброзии, а Пэнс ощущает дикое желание оказаться где-то на другой планете. Даф права. Права от и до. Пэнси не сможет без Малфоя: он часть ее жизни и без него она будет неполной. Но чувства к Чарли тоже часть ее жизни. И как поступить, Паркинсон не знает. Сейчас в ее душе столкнулись пламень любви и многолетний лед их дружбы с Малфоем. И их противоборство рвет Персефону на части. Надо успокоиться. *** До конца дня Малфой не обменивается с ней ни единым словом, даже не смотрит в ее сторону. Но Паркинсон только рада, ей сейчас как никогда требуется побыть наедине с собой и разобраться в своих чувствах. К Чарли она решает сегодня не ходить, ей вообще противопоказано в ближайшие пару часов пересекаться с двумя парнями, которые в последние две недели составляют ее главную головную боль. Скажи кому — засмеют. Слизиринка избегает слизиринца из-за гриффиндорца. Бред да и только. Вечер в гостиной слизирина ничем не отличается от сотни таких же до него: старшекурсники группками сидят на диванах у окна; Дафна, Тори и Миллистента гадают на картах, устроившись на соседнем диване; Пэнси сидит на мягком ковре перед камином с учебником трансфигурации, повторяет законы Гэмпа. Нудные формулировки, связки слов заклинаний, термины — все это уже который час крутится в голове Паркинсон, никак не желая быть понятым и наконец-то запомниться. Дурацкий предмет! Пэнси снова утыкается в учебник. МакГонаггл не упустит случая содрать со слизирина пару баллов на своем уроке, поэтому к трансфигурации надо готовиться самым тщательным образом. За мельканием строчек, букв и вензелей рун Паркинсон не замечает, как летит время. Наконец, нудная глава прочитана, и вся информация разложилась в голове по полочкам - к завтрашнему уроку она готова. Когда Пэнс отрывает чуть покрасневшие глаза от книги, то обнаруживает, что на часах уже полвторого ночи и в гостиной она осталась одна. Со вздохом захлопнув учебник, Персефона перемещается с ковра на диван, почти потухший камин уже не греет, надо бы разжечь огонь заново. Но на это нет ни желания, ни сил. Слизиринка сидит на темно-зеленом бархате, подогнув под себя одну ногу и вытянув руку по спинке мебели. Вокруг полумрак, мягко кутающий ее в свои объятья, и тишина. Такая легкая, успокаивающая, ласкающая слух тишина, которая бывает только ночью, когда светит полная луна и звезды мерцают в вечной черноте неба. У ночи свое неповторимое очарование, и что-то таинственно мистическое сейчас видится девушке в этой пустой гостиной.  — Магия крови, — долетает тихий голос, затем следует скрежет: портрет, закрывающий вход, медленно отодвигается в сторону, в проеме появляется фигура. До боли знакомый худощавый силуэт с платиновой шевелюрой. Пэнси сидит неподвижно, зная, что полумрак не позволит Малфою разглядеть ее. Блондин тем временем не спеша направляется к спальням. Надо извиниться, пока не наступил рассвет. «Новый день — новое начало, и если хочешь, чтобы будущее встречало тебя светом дружбы и любви, а не тьмой обид, всегда извиняйся до того, как первый луч солнца взойдет над горизонтом», — так говорила да и до сих пор говорит мать Пэнс.  — Драко, — в тишине ее голос кажется каким-то другим, будто и не ее вовсе. Тихое эхо отлетает от стен и потолка, теннисным мячиком скачет по полу. Малфой останавливается, замирая на месте. Но не поворачивается, так и застывает, стоя к ней спиной у лестницы в спальни мальчиков.  — Я… — собирается с духом. — Извини. Драко, будто не слышит: не меняя позы, все так же стоит спиной. Пэнси буквально видит презрительный взгляд и кривую усмешку, слышит издевательски-злое: «И это все? Твое жалкое „извини“ после того, что ты сегодня сказала?!»  — Я сегодня была не права. Наговорила лишнего. Опять никакой реакции. Внутренний голос твердит, что нужно сказать больше, этих слов и ее «извини» не достаточно. Надо сказать совсем другое. О том, что она очень сожалеет, вовсе так не думает и так далее в том же духе — что обычно говорят в таких ситуациях. Сказать, что он замечательный друг и очень дорог ей и… Все то, что они, черт подери, и так оба знают, хоть и никогда не говорили вслух! Но Паркинсон ведь упрямая. Леди всегда с характером. И она молчит. Знает, что нужно говорить, но молчит. «Ждешь, когда я скажу о том, что ты лучше Уизли? Не дождёшься». Внутри непрошенное злорадство. Малфой не уходит, но и никак не реагирует на ее слова. Все так же стоит спиной, будто статуя, памятник самому себе. А еще обиде и глупой ревности, и бойкоту двух лучших друзей.  — Может, повернешься? — это не то, что он жаждет услышать. — Мне неприятно разговаривать с твоей спиной. — определённо не то. Но она-то именно такая. Не любит разводить душещипательных сцен. Впрочем, он это знает как никто другой. Это ведь Драко. Он ее с двух лет знает и давно досконально изучил все ее повадки. Он разворачивается резко. Так, что мантия на мгновенье раскрывается крыльями, а затем вновь мягко окутывает мальчишескую фигуру.  — Уизли? Серьезно, Паркинсон?! Ты предпочитаешь мне Уизли?! — смотрит, как на сумасшедшую. — Ты совсем сбрендила? Малфой ждет ее реакции, но она этот раз очередь Пэнси отмалчиваться.  — Ты понимаешь, что он улетит через неделю? Закончится первое испытание и твой обожаемый загонщик вместе со своими драконами исчезнет навсегда? Паркинсон сжимает зубы. Блондин бьет по больному. Бьет точно, прицельно, не щадя острых, язвительных слов.  — Не надо рассказывать мне очевидные вещи, я и так это знаю.  — Тогда почему? Пэнси собирается с духом минуты три. Признавать очевидное не хочется, произносить вслух то, о чем даже избегала думать, — тем более.  — Потому что он уедет. Наше общение закончится, и об этом никто не узнает. — слова простые и голос такой же. Без злости, раздражения, без раскаяния. Констатация факта. Говорить, вроде, и не сложно, только все равно что-то изнутри режет. Что-то острое такое, холодное и одновременно обжигающее, наверное, та самая реальность, что развеивает все воздушные замки мечтаний и глупых надежд. — Он мне нравится. Да, я влюблена в Уизли, как бы абсурдно это ни звучало. Но с что с того? Это пройдет, и… я его забуду. — Мерлин, и говорит так уверенно, голос свой так твердо звучит. Только вот внутри сама своим словам не верит. Разве таких забывают? — Тебе ли не знать, что такое влюбленность? — темная бровь иронично изгибается дугой, а в голове сценка с третьего курса, когда увидела его в обнимку с какой-то рейвейнкловкой. Ревновала жутко. Тогда Малфой ей нравился. Не как друг, как парень. А он ходил с какой-то… какой-то девкой. Пэнси это бесило. Она слышала, как Драко говорил Гойлу, что женится на той девчонке с орлиного факультета, а через буквально пару месяцев на ее вопрос «что у тебя с этой Мирандой?» даже не понял, о ком идет речь. На удивленный взгляд Пэнс лишь пояснил: «Ну влюбился, а теперь влюбленность прошла, и мне на нее плевать». Драко фыркает. Так знакомо и так по-малфоевски. Фыркает не зло, а как-то снисходительно и дергает уголком губ, пытается сдержать рвущуюся улыбку, видно, тоже вспомнил ту ситуацию. Ему это даже удается: на лице все та же надменная маска, только глаза теплеют. Покрытый корочкой льда гранит тает, становясь светло-серым, будто небо в «перламутровую» погоду. И солнца яркого нет и грозы не предвидится, облака только сереют в вышине. Не жарко и не сыро. Прохладно. Так, как любит Пэнси. — Ты дура, Пэнс. Такая дура, — пытается задеть, но в голосе злости нет. Он ее понял, не обижается, только строит маску надменности, потому что так положено. Паркинсон почти улыбается, ей ведь тоже нельзя сейчас рассмеяться от облегчения, хоть и хочется. Она уверена, он поймет, видит ее состояние насквозь так же, как и она его.  — Все влюбленные девушки дуры.  — Ты особенно, — он качает головой и поднимается в спальни, оставляя ее одну в серебристо-зеленой гостиной в компании потухающего камина. Пэнси откидывается на спинку дивана, и тихий смех разносится под изрисованным серебристыми узорами потолком. Они слишком хорошо друг друга знают.