Потерянные мальчишки

Они выбираются на улицу и почему-то именно днем. Джин не задает вопросов, зачем они нарушают свое же правило о небезопасности дневных вылазок, куда они, и тихо идет за щуплой фигурой через большие, забитые людьми рынки, точно кишащие муравьями гигантские песочные горы. Под палящим солнцем впервые не хочется взять за руку, нет острой нужды в его мягких губах – сегодня он другой, странный и отходящий от той обыденной логики, которую в нем выверил Джин, снова непонятный и чужой. Тэхен напал на след, и как увидевший жертву хищник - собирается напасть, притихнув, считывая глазами информацию о бедной пташке, сидящей в паре метров на зеленой траве. Но что-то подсказывает, что вместо пташки перед котом страшный черногривый зверь, отвлекшийся понюхать запах молодой ромашки. Кто знает, что будет, если его потревожить? - Постоишь здесь или… - Тэхен разворачивается посмотреть, что ему ответят, но увидев джиново лицо, на котором нелепого непонимания, как прыщей у гормональных подростков, вздыхает и тянет за собой внутрь маленького двухэтажного домика из белого кирпича. - С тобой. Внутри уютно и светло, хотя из-за неимения банальных обоев, понятно – здешняя семья живет бедно, скромно и скудно, но им хватает и света в доме, чтобы чувствовать себя счастливыми. Они те, кто живет, готовят завтраки, сушат полезные травы на подоконнике, развешивают белье на веревках поперек комнаты, смотрят телевизор с маленького изогнутого линзой экрана, и когда Джин с Тэхеном заходят внутрь от каждого из пятерых прилетает по улыбке. - Тэ-Тэ! – маленькая девочка лет десяти весело встречает его, обнимая за пояс (куда достает, за то и обнимает) и отрывается, только когда ее нежно гладят по голове. – Ты вернулся? - Пока нет, у меня еще много дел, – Тэхен рядом с ней никакой не младший. Джин удивляется, как покровительственно он выглядит, пожимая руку парню и старику, тепло здороваясь с молодо узкоглазой женщиной и ее братом, как будто это и есть его семья. Понятно, что не правда, семья может быть только одна – принадлежащая тебе по крови или обретенная другими нерушимыми связями, а тут просто очень хорошие люди, связанные с крошкой Тэ-Тэ чем-то личным. А может, Джин ошибается, и семья те, кто по-настоящему дороги. Интересно, он мог бы когда-нибудь стать ей для Тэхена? - Дяденька, - зовет девочка на кривом корейском, дергая Джина за штанину, пока Тэхен ушел разговаривать куда-то за дверь. – А вы друг Тэхена, верно? Очень классно, что у него появились друзья! Вот знаете, иногда они помогают справиться с самыми большими проблемами. Ну, в смысле, морально. Он до сих пор не дает закрывать окно на ночь? Джин вспоминает ночные сквозняки и кивает. - Просто он где-то вычитал, что те, кого очень сильно ждешь, могут взять и залететь через окно. - Что? Как в Питер Пене? – не понимает Джин и присаживается на корточки рядом с ребенком, когда она дергает его вниз, чтобы заглянуть в лицо Джина. У них с Тэхеном что-то похожее есть – если не детство в больших глаза, то яркий блеск точно, и либо девочка эта ему подражает, либо он ей, уже никто не разберет, даже они сами. - Нашему Тэхену сделали очень больно… От такого серьезно сходят с ума! Шарики за ролики, ну понимаете? – она говорит, как скороговорку на чужом языке, быстро и четко. – Хотя кому понять, кроме его самого? Никому. - Может, я пойму, если ты объяснишь мне чуть яснее, - настаивает Джин. - Его кто-то обидел? Он теперь его ищет? - Вот так вот. Это наш с ним секрет, что его машиной «тюк», а он «ай», и мы его подобрали, а все почему? Потому что… - тараторит высоким голосочком, дуя губки и наигранно закатывая глаза, будто мечтающая стать актрисой пятиклашка, старательно показывающая весь свой «талант» публике. Но открывается дверь, за нее шагает Тэхен, и тонкие девчачьи косички упрыгивают к нему заобнимать и всячески заласкать ее старшенького, джинова младшего. Он привычно не обращает на нее внимания, когда бросает через плечо «Спасибо, за все, что нашел!», обращаясь к молодому парню, с худым продолговатым лицом, стоящему у косяка. И взгляд у него немного неодобрительный, но все равно заботливый. - Будь осторожен. «Очень больно…» - думает старший, когда они прощаются, взяв по сдобной булочке, и выходят обратно к шумным улицам. - Зачем мы к ним? - Попрощаться. - Кто они тебе? Тэхен отворачивается. У Джина в голове снова проносятся сказанные девочкой слова. «Очень… больно…» - перекатывается на языке, пока они идут по переулку, затем вывиливая к мясным тушкам, висящим на больших крюках под навесом. Летают мухи, солнце все еще печет, а от запаха хочется отойти поблевать в ближайший угол, потому что Джин не переносил таких мест никогда – его чистоплюйское начало извечно направляло его покупать аппетитные нарезки, шейки, бедрышки и косточки для вкусного, наваристого супчика в супермаркет. Даже у бабули в деревне за яйцами в вонючий куриными какашками сарай заходила всегда та самая бабушка, неодобряюще кивающая на загоны своего брезгливого внучка. Так всегда - в деревне есть тот, кто приезжает навестить, а как яблочки гнилые подобрать или сена натаскать, так сразу, простите, конечно, но мы отдыхать. В общем, не нравилось Джину это место и все тут. - Не смотри на меня так, - ноет Тэхен, смешно вертя головой, когда переступает порог мясной лавки. – Мне надо расспросить вон ту женщину о «некоторых вещах». Потерпи. На самом деле, никаких женщин тут нет – только худенькая иссохшая старушка, со счетами в руках и тщательно убранными в платок волосами. Она никого из них не узнает и настороженно оглядывает худенького и широкоплечего, Джина с Тэхеном, а потом кивает, готовая слушать. - Доброго дня. Вы же госпожа Чон, верно? И не сложно вам здесь одной трудиться? – любезничает. – Без посторонней помощи держать магазин никак. - Сложно, но дети да внуки помогают, - старушка, видно, совсем запеклась здесь одной целыми днями сидеть над мясом и гонять мух газетой, поговорить то особо не с кем. – А что? Вы чего-то хотели? - О внуках спросить. - Вы с кем-то из них знакомы? - Конечно… Джина выставляют за порог, но перед тем вытягивают руку ладошкой вверх, чтобы попросить денег. Он неодобрительно косится, мол, с горя опять таблетки не купишь, а мыла с веревкой, чего похуже не найди только, и отдает бумажник красивым прямым пальчикам. - Ваш внук недавно к вам заходил, - подслушивает Джин. – Курицам, которым он отрубал головы нет и недели. - В последнее время он мало со мной видится, - госпожа Чон качает головой, как болванчик, слышно по неровному голосу. – Мне кажется, он связался с плохой компанией. Боже, несносный мальчишка… Откуда вы говорите, с ним знакомы? - Общие друзья. - Ох, так общие друзья. Он мало с кем дружит, вы знаете это? - Знаю. Но я его ищу не для этого – он задолжал мне. - Что в нем за дурь завелась! – восклицает она. – И много? Я могу заплатить. Сколько? - Избавьте меня от этого, за такое вам не расплатиться. Лучше ответьте, где он сейчас живет… Мне сказали, что Хончоль… У вас должна быть эта информация в документах об поручительстве на квартиру… Джин отворачивается. Ему не надо этого знать, не на-до. Если Тэхен не скажет ему сам, это будет бесполезной информацией, пусть даже способной замедлить их свободное падение головой вниз. Когда Тэхен выходит из лавки, перед ним на пыльных ступеньках сидит Джин. Понятно, что он никуда бежать не собирался, удивляться нечему, но вот как он смотрит на Тэхена, у которого в одной руке пакет молока, а в другой палка колбасы и бумажник, будто ожидал подвоха, как недоверчивый старик. Джин все еще не понимает, зачем им продукты и что хочет с ними делать, поэтому просто плетется следом в переулок, даже не спрашивая об этом. - Ты бесхребетный, Джин, диву даюсь… - заявляет младший, передав Джину молоко и открыв колбасу маленьким серебренным ножичком, выуженном из кармана. – Ничего совершенно у меня не спрашиваешь, смотришь, как будто ты немой и глухой. Я уже ничего не понимаю, может, я все это зря? Джин попытался возразить, но его перебили. - Сдался я тебе такой. Сдался. Если бы Джину не хотелось всего: и китайского квартала, и мафий, и мутных семеек с их странными детьми, он бы в жизни не стал ничего делать, а сидел сейчас дома на мягком диване. Другое дело наблюдать, как Тэхен нарезает тонкими ломтями колбасу и отдает подбежавшим костлявым псам, у которых в глазах столько недоверия, но голода все-равно больше – они жадно жуют, глотают, обтирают тэхеновы коленки, чтобы выпросить еще немного еды. Ведь им, наверное, так же грустно и трудно как ему самому. - А я тебе зачем? – парирует старший. - Если я спрошу что-нибудь, разве ты ответишь? Джин встает за спиной и смотрит аккурат в затылок. Волосы там, кажется, шевелятся, а кожа становится гусиной – такое у Тэхена теперь всегда, нервное и ощутимое, на фоне недосыпания или волнения, или что там у него было связанного с той семейкой и тайными травмами из-за аварии? - Мы уже так далеко вместе зашли. Не отступишь – можем попробовать, - Тэхен разворачивается к Джину. Его профиль – большой нос, точеные линии щек и подбородка, тоненькие волоски с челки трогает солнечными лучами, он обретает вуаль свечения и как всепонимающее божество, взглядом разрешает спросить о всем, от чего Джину тревожно. - Кто тебе те люди? Они от чего-то спасли тебя? - От всего самого плохого. - Не увиливай. - Какие мы сразу смелые, - смеется Тэхен, тыкая пальцем в плечо старшему. – Я попал в аварию, а они меня выходили. Здорово, что в наше время все-еще есть такие добряки, правда? -Это хорошо, но… Тэхен, тебе же кто-то насолил? Тот, за кем мы ходим по китайским улицам и есть этот человек. - Да. - Кто такой Хончоль? – вздрогнув, Тэхен морщится, как от противно кислого ломтя лимона. – Так усердно его искать… Я не хочу сказать, что ты не в порядке, просто… меня это пугает. - Раз так хочешь узнать, - после паузы, за которую обдумывалось решение согласиться, Тэхен уверенно говорит: - Я познакомлю тебя с ним. Тэхен думает про порталы в другие миры, когда видит глубокую лужу с маленькими рыбками, плавающими в ней по кругу. Сделай шаг и ты в бездонном океане, о котором ему шептали страшилки взрослые, сделай вдох и на место кислорода в легкие вольется тяжелая, леденящая нутро вода. Тогда, может быть, Тэхен бы научился дышать не проблемами и не пустыми разговорами, а чем-то настоящим. Один на один с собой. Слушать и чувствовать в свободной тишине свое Я и не отзываться ни на что другое. И когда рыбы парочками, в одиночку или целыми косяками будут проплывать мимо, когда тело обовьют морские водоросли, даже когда целые корабли будут тонуть в пучину тэхеновского сознания, ничто его не потревожит. Грандиозные планы распускают по телу свои тонкие нотки, пронизывают до кончиков пальцев. Он наступает в лужу, но ничего не происходит. Только кроссовок громко чавкает об грязь на дне. Сейчас он как никогда уверен, где именно прокололся – брать Джина с собой изначально было плохой идеей. Ни как личный кошелек, ни как банальную человеческую поддержку, в которой Тэхен нуждался больше всего на свете, присаживаясь за стол в той уютной кофешке. Не справиться совсем было бы лучше, чем справиться так. Это пагубно, это уничтожающе – планы смело превращаются в пепелище, когда у тебя появляется обуза. Но если Тэхен и мог один, он бы сделал это один. Они сидят на холодной лестнице в переулке уже очень, очень долго. Молоко выпито вместе с вкусными булочками в тишине и спокойствии, пока за поворотом люди спешат и суетятся, живут свои жизни, как им вздумается, и громко топчут подошвами маленьких муравьев, пытавшихся перейти им дорогу. Голубизну неба начинает поглощать темная краска с звездной россыпью. - Смотри, как будто у неба веснушки. - Это должно что-то значить? - Ага, – улыбается Тэхен, задумчиво вглядываясь в яркие созвездия и луну наверху, в попытке запечатлеть это в своей памяти навечно. – Значит, что нам уже пора идти. Спустя много домов и переулков, навесы, яркие одежды, неон снова приобретают привычный вид, не как в первый день Джина здесь. Сначала квартал был враждебно холодный, пугающий языком и лицами – теперь дневное солнце и ночной трепет объятий отогрели недоверие, подтолкнули на эволюцию джиновы понятия о пугающих местах. Ему не кажется странным ничего, эта сказка увлекла его окончательно. - Джин, помоги. Тэхен просит поднять себя на низкую крышу из шифера, чтобы попытаться залезть в дом через пристройку. Слышно, как скрипуче открывается окно, когда его край поддевают ножичком и сильно-сильно тянут на себя, и можно почувствовать себя вором, если бы Джин или Тэхен действительно хотели что-то оттуда украсть. Пара минут и входная дверь впускает внутрь старшего, обкусывающего свои сочные губы. Снаружи слышно все, а внутри, как будто выстроили изолированный мир, глухой космический вакуум – стекловата и огромное количество одеял, повязанных на стены. Такое увидишь только в фильмах о душевно больных, живущих в своих мягких комнатах, и то, там будет не так пугающе думать о том, зачем все это сделано. - Чтобы было не слышно криков, - поясняет Тэхен. - В смысле? – бросает старший, закрывая за собой дверь, чтобы внутри света совсем не осталось. Как он понял, им надо затаиться и ждать, тихо, как на охоте. Вот бы это быстрее закончилось, Джин почти готов забрать Тэхена показывать свой мир. - И где он? Ответа не следует, Тэхен, казалось бы, совсем не замечает никого вокруг себя. Он как маяк, проводник, звезда, указывающая путь, находится впереди и направляет за собой. - На, возьми. Младший протягивает кусочек ткани, небольшой платочек, которым просит прикрыть рот с носом. Они идут по узкому коридору, находят дверь и спускаются по стучащим металлическим ступенькам до влажности подвала. Не видно ровным счетом ничего, пока Тэхен не просит дать ему джинову раскладушку, чтобы посветить на их путь, уверяя, что знает, куда идти, но продолжая путаться в углах и поворотах. В бледном искусственном свете от фонарика - недвижимые влажные стены, исполосанные штукатурными трещинами, блестят круглые бока прозрачных банок и инструментов, все остальное скрывается за пределами света и тьмы. Когда телефон изворачиваются повернуть по сторонам, видно прочно сваренные решетки, делящие пространство подвала пополам. Пахнет химикатами. - Джин… - Тэхен хватает его за руку, волнительно сжимая пальцами, почти впиваясь в мягкие подушечки ногтями. – Спокойно. Большой разделочный стол, наполированный и гладкий, прочный, каким и должен быть стол настоящего мясника, только с кожаными ремнями, которые как языки чудовищ, врезались по краям монолитного острова. Ножи находятся рядом, для удобства, чтобы всегда можно было дотянуться. Все вычищено до блеска, но… у стены развешана одежда, запачканная бурыми разводами, которые даже не пытались с них счистить. У Джина ком в горле, никакие тысячерукие ангелы ему сейчас не помогут – они его сюда привели и только им решать его судьбу. Интоксикация страхом, проверка на прочность, в которой главным испытанием служит сплавляющееся по венам предвидение, готовое заставить хотеть делать глупости и отступать назад, и это чувство ужасно своим истоком и тем, какой экстаз доставляет ударивший в голову адреналин, наркотик бесстрашия. - Объясни… Бурые пятна, стол, ножи, темнота, темнота, темнота. - Тэхен, объясни… За решеткой руки, ноги… сжеванное червями и химикатами мясо и кожа провисают до самой бледно белой кости, ранки с запекшейся кровью едва различимо выделяются на неживой пустыни тела, а множество голов с вспухшими языками и висящими черными волосами смотрят оттуда, как тряпичные куклы, игрушечно осевшие на пол в детской, просят спасти и спастись самим. Джину видно, а тошнотворная хлорка наконец-то забивается в нос полностью. - Тэхен! – Джин разворачивает его к себе, грубо держа за локоть. – К маньяку, ты серьезно… Это и были твои дела?! Футболка на полу, совершенная, кипельно белая, без единого следа сопротивления. Джину это что-то напоминает. Как бледное пятно в его прошлом вспоминается чудесный ребенок, желавший татуировку в день совершеннолетия. Исчезнувший. - Что за чертовщина? А этом доме одни расчлененные трупы. Здесь около двух десятков людей… Поворот ключей в замке и открывающаяся входная дверь, заставляют Тэхена зажать чужой рот ладонью и умоляюще посмотреть в глаза. «Джин, уже поздно» И: «Останься со мной» Шаги все ближе. Главная комната, коридор, лестница. Тэхен толкает Джина спрятаться за стол, а сам скрывается в густой тени неподалеку. - Ах... – грубый мужской голос разрезает тишину своим усталым вздохом, когда сумка опускается на пол. Внутри что-то тяжелое, судя по глухи звукам и хорошо, что полная картинка все еще скрывается в темноте – включена слабая люминесцентная лампа над разделочным столом. Джин вспоминает молитвы, но кроме тэхенового «спокойно», в голове только щемящий под ложечкой страх. В одном надетом наушнике шипят хаусные шумы, Хончоль устало идет вперед, к клеткам. Поворачивает голову. Ловит взглядом взгляд Джина, скукожевшегося и жмущегося к боку стола. Та секунда, за которую Джин бы мог начать заикаться или навсегда поседеть до грязно серого, старческого волоса, тянулась ужасно медленно, как будто за нее мойры не успели решить своих планов. Тэхен успевает быстрее, чем сорвавшийся с места Хончоль, приставляя к его толстому горлу острое лезвие, леденяще касающееся подбородка, делающее больно на вдохе-выдохе. - Привет, скучал по мне? Ей богу, скучал. У него такие глаза, и такое ошеломленное знакомым голосом выражение на лице, что в этом нет ни капли сомнения. Джину видно картинку целиком: как неестественно сильно напряжены их тела, как сжимаются кулаки и накаляется воздух вокруг. - Я... - Помнишь, как толкнул меня под колеса? Помнишь Юнги? – не обращает внимания Тэхен, стараясь оставить ужимки сломленного человека и выровнять дрожащий голос, прижимая острое лезвие еще ближе к коже. – Как ты забрал его себе. - Я всех их помню. Хончоль эбонитовый принц – искусственная уверенность и бесконечная бездна глаз, ему нет толкования, пока он молчит, но стоит ему заговорить, через манеру, тембр, слова передается весь смысл. Что он именно тот, кого боятся и опасаются, от которого прячутся и дети, и взрослые, которому ничего не стоит «забрать» себе кого-нибудь. Без предыстории и оправдательного прошлого – он тот, кто есть сейчас. - Хончоль, хочешь расскажу тебе сказку? - безумные надежды на то, что ему дадут выговориться, толкают Тэхена на откровения. - Когда-то давно, в странном-престранном квартале с шипящими языками, жили двое мальчишек. У них никого не было, кроме них самих, а они плевали на это - в собственном мире им классно. Но старший мальчик, к несчастью, был страшно красив – бледный и хрупкий, как девчонка, на такого невозможно не засмотреться. Все смотрели. Смотрели и видели. Поэтому нашлись и те, кто хотели забрать себе его красоту – таким был и ты. - из груди выходит вымученный вздох. - Когда звезды так же, как сейчас, вгрызались в черное полотно неба, Юнги у меня украли. А я что? Гадких утят не берут вместе с бледнолицыми принцессами – по трассе как раз несся грузовик, легкий способ избавления от проблем под видом несчастного случая. Ты воспользовался моментом. Если бы меня тогда не стало, я не пришел бы сюда... Ты бы продолжал делать грязные дела со своими жертвами, которые никому, на самом деле, и не нужны. Их фото не печатают на молочных пакетах, потому что они давно не дети. Я так долго ждал, у меня ничего не было, кроме сухих листьев вместо денег, учился заново всему, чего меня на несколько месяцев лишили переломы и ушибы, а когда научился, был настолько слаб… Беспомощен… Мне нужна была опора, особенный человек. - И им стал я? - подает голос Джин. - И им стал ты. Плотно зажмуриваться вынуждают слезы, выжегшие глаза, но и этого хватает, чтобы Хончоль успел вывернуть тонкое запястье у своего лица и откинуть нож на пол. Тэхен в драках – ничто, минуты достаточно, чтобы уложить его на лопатки, даже если его сопротивление будет таким же бешенным, как у диких зверей, насильно пойманных в клетку. Они никогда не смиряться, как и Тэхен будет продолжать брыкаться, сдирая свои бледные скулы об шершавость бетона, ругаясь самыми разными словами, на что ему в ответ ехидно, до противного ядовито улыбаются. - Джин… Тихий зов приходится ровно на тот момент, когда на лежащего Тэхена глухо валится хончолево тело, которое сзади много-много раз проткнуто тем самым крошкой-ножом. Кровь сочится и красным пятном не спеша пачкает все вокруг, пока младший пытается выбраться из-под обмякшего тела и отползти. Слабый рык или жалобный выдох - Джин не знает, с чем сравнить это, но хончоль даже так угрожающе тянется обвить к тэхенову шею пальцами, на что получает такие же у себя под кадыком. С Джина хватит. Он больше не герой и не зритель. Сердце в груди сбивается с темпа и находится в своем особенном ритме, когда ноги Джина несут его прочь отсюда, чтобы через несколько часов беспамятства судорожно открывать ключом входную дверь своей квартиры. Проснуться ото сна единственное стоящее решение за эти дни, принятое им самим.

***

- Алло? Да... Да, все в порядке, Намджун. Я всего-лишь приболел, не волнуйся так. - отмахивался Джин, зажимая трубку плечом. - Кстати, поздравляю с переездом! Сейчас Джин чувствовал себя актером, лжецом не на экране, а в жизни. Очень правдоподобно он рассказывал о своей прошлой неделе, уходя от лишних мыслей больше для себя самого. И если Намджун поверил - не все сошло ему с рук. Платой за полученный адреналин и острые ощущения было увольнение с работы. Недельное отсутствие, конечно, сыграло свою роль, так что, когда он заявился на работу, первым отданным на подпись документом стал указ об увольнении. Ну и ладно, новую жизнь же надо начинать с чего-то «нового»? Единственное, что продолжало крутиться в мыслях и выедать подвергнутый перманентными переменам мозг было страшное чувство беспокойства, поселившееся в подсознании после того, как Джин сбежал из того подвала, оставил крошку Тэхена с тем, кого он больше всего на свете боялся увидеть один на один. Не то, чтобы скучал, просто действительно беспокоился, до головных болей и голодных вечеров, в которые не хотелось включать телевизор. День за днем это пожирало его, не давало вздохнуть полной грудью, пока наконец не будет открыто окно. Надежда или что-либо еще, но даже если делать такое бесполезно, она помогает смириться лучше любых таблеток и лекарств, иногда и лучше говорящего о музыке Намджуна тоже. Отвлекаться дает работа, найденная через бывших клиентов и долгий сон. Ночью Джин снова задумывается о том, что было бы, будь в его крови больше смелости, а в голове трезвое желание спасти и помочь - удалось бы Тэхену не попасть в бегущую строку криминальных сводок местного канала? Джин не знает, новости он не смотрит уже месяц. Глаза под тяжестью воспоминаний закрываются. Джин слышит скрип открывающейся створки и тихое: - Джин? Ты здесь.