Эдельвейс

За окном лил дождь. Беснующаяся погода длилась уже три дня. Крупные капли разбивались об оконное стекло, чтобы потом превратиться в ручеек имеющий лишь один путь – стекать вниз по стеклу, убирая за собой пыльный след застоявшегося лета, заканчивая в недрах трещин подоконника. Темные свинцовые облака нависли над Нью-Йорком, сбрасывая с себя всю тяжесть долгого путешествия. Раскаты грома проносились по городу вспышками, как от разрыва мин над полем. Небо расчерчивало себя молниями. Хотя мне они напоминали капилляры вен, расползавшиеся по небосводу как по некоему живому существу. Сидя в гостиной, я радовался, что меня нет в данный момент на улице. Звуки грозы здесь были приглушенными. Они терялись в каменной кладке дома. В квартире не излучал свет ни один источник света. Мое жилище освещалось только светом непогоды. Я сидел на пыльном ковре, облокотившись на мягкую обивку дивана темно-бордового цвета. Ближе к левому быльцу на сидении виднелось пятно, которое я так и не удосужился вывести, и теперь оно навеки въелось в ткань и поролон моего лучшего друга, с которым я каждый день проводил свое время. Несмотря на довольно-таки прохладный воздух на улице, в моих руках нагревалась банка из-под пива. Образовавшийся конденсат на этикетке медленно сползает по моим рукам и мелкими каплями падает с кончиков моих пальцев на ворсистый ковер. Рядом сбоку от меня лежат две точно таких же банок, но уже опустевших. Сегодня я изменил себе в давно устоявшейся традиции и остался дома. Обычно по воскресеньям я посещаю бар «У Дика» через квартал от моей улицы, но сегодня мне не хотелось даже лишний раз шевелить пальцем на руке. Уже давно я не ощущал всю остроту своего одиночества так явно. Тишина, царившая вокруг, давила своей тяжестью и пугала. Сейчас я даже немного жалел, что несколько квартир, соседствующих с моей, пустели и обыкновенного гула голосов, криков и смеха слышно не было. Пустота моей жизни звенела в ушах и шептала тихо в отголосках грома. Она медленно убаюкивала меня своей колыбелью. Хмель холодного выпитого пива понемногу начинал одурманивать и вызывать сон, который никогда не опаздывал, если я его звал. Мои веки тяжелели, пока не закрыли собой весь обзор комнаты. Гром для меня затихал с каждой секундой, как я погружался я в сон. Последняя мысль, успевшая проскользнуть в голове (даже не мысль, а скорее надежда), что кошмар меня не посетит и этой ночью. И так оно и случилось. Хоть мне и казалось, что он будет являться ко мне через ночь, я ошибся. Но от ужасов мне все равно не удалось сбежать. Не ясно только, когда страх становится сильнее: ночью, когда тени в углах сгущаются и кажется, что там притаилось неизбежное, но разум все равно пытается блокировать происходящее, так как всегда найдется разумное объяснение, или же днем, когда приходиться изрядно потрудиться и доказать себе, что ты отнюдь не сходишь с ума, потому что никакие тени не могут заслонить очевидное и показаться игрой воображения. Мне предстояло встретиться со своей матерью после долгой разлуки. Последний раз, когда я видел её, она была жесткой принципиальной женщиной консервативных взглядов, в которой била ключом (не так, как в двадцать лет) жизнь и седина лишь немного посеребрила русые волосы. Теперь я не знаю, кто предстанет предо мной и смогу ли я узнать её сразу. Если бы не постоянные лекции Джудит, которые отравляли в последние недели мне жизнь, подобно ядовитому дыханию, мне бы не пришлось ехать к матери. Да, я ужасный сын. Но зачем притворяться, что беспокоишься и любишь человека, который не любил тебя? Меня даже не посещает мысль, что она сможет вернуться в свое обычное состояние и узнать меня. Возможно, в глубине души я даже не хочу, чтобы это произошло. Потому что знаю, что потом последует. Такси остановилось перед серым угрюмым зданием, от вида которого хотелось сразу же развернуться и уйти в противоположную сторону. Вид неприветливого фасада скрашивали близ растущие деревья. Они выстроились в определенный ряд, как и было задумано автором. Кроны деревьев колыхались под натиском легкого предосеннего ветра, будто в приветствии. Вдоль дороги росли пышные зеленые кусты, которых садовнику приходились постоянно подстригать. -С вас двенадцать долларов, сэр. Я расплатился и закрыл за собой желтую дверь автомобиля. Идя по мощеной тропинке к входу, я мысленно ассоциировал окна в белых свежевыкрашенных деревянных рамах с глазами. Их было множество, и все они словно следили за каждым моим движением и шагом. Я поднялся по ступенькам и вошел внутрь. В холле стояла сестра и беседовала с каким-то мужчиной за шестьдесят лет. Здесь было тускло и зрение не сразу привыкло к приглушенному свету. Я направился к Джудит. Шаги отдавали эхом, отскакивая от гладкой мраморной плитки и укрываясь в углах высокого потолка. -Кэлвин, наконец-то. Почему так долго? Познакомься, это мистер Хэрвот. Он адвокат и давний друг нашей матери, - её глаза были сейчас наполнены заботой любимой дочери и матери и добропорядочностью леди. Как это на неё похоже. -Рад знакомству, мистер Хэрвот, - я пожал его морщинистую ладонь с мелкими пятнами псориаза. На удивление, сила в его руках ещё была. -Он осведомлен о содержание завещания. Адвокат после небольшой беседы попрощался с нами. Теперь Джудит не терпелось все выложить на тарелочку. -Я же говорил уже, что мне плевать на это. Меня это не касается. Мы поднимались по лестнице в палату матери. Губы сестры презрительно сжались в узкую полоску. -Как знаешь. До самой двери мы не разговаривали друг с другом. Когда я взялся нерешительно за холодную металлическую ручку, чтоб открыть дверь, сестра дала мне наставления: -Временами она приходит в себя, но чаще всего проваливается в детство. Лишний раз не заставляй её нервничать. Это плохо на ней сказывается. -Мне кажется, что от самого моего присутствия ей станет плохо. -Не думаю. Она сама тебя позвала. -Главное, чтоб она об этом вспомнила. Я толкнул дверь вперед. Моему взору предстала палата, обставленная по вкусу Розы Андерсон: без излишеств, но с тонким вкусом. Хотя вряд ли ей есть дело до того, как выглядит её комната. Кровать стояла по правую сторону от меня, напротив были два больших окна, из которых лил свет, освещая пространство. Здесь стояли любимые цветы матери – белые лилии. На прикроватной тумбочке я увидел наше семейное фото. В тот день фотограф умудрился запечатлеть видимое единство нашей семьи. На снимке застыли наши улыбки так похожие на искрение, никто бы не смог догадаться, что они выражают отнюдь не счастье и беспечность. Утром мы поссорились с Джуди за какую-то незначительную мелочь, которая в тот период времени была очень важна для меня. Правой, как всегда, оказалась она. Родители легко решали такие, по их мнению, глупые ссоры, не думая о том, что таким образом наносят одному из своих детей обиду. Но тогда им не было никакого дела до нас. Мама по привычке бросила свою дежурную фразу: «Кэлвин, прекрати ныть. Ты уже взрослый для этого. И хватит вам обоим. Слушайся сестру». Отец прошел мимо нас в гостиную. Фотограф отдавал приказы: «Мистер Андерсон, приобнимите миссис Андерсон. Мисс Джуди, встаньте немного правее. Прошу вас, юный джентльмен, улыбнуться чуть шире». Чего не сделаешь ради пустого клочка бумаги, который в будущем будет лежать среди гор хлама на чердаке, где его будут неспешно пожирать время и крысы. Я как мог выжимал из себя улыбку и не хотел все испортить. В секунду, когда наши образы отпечатались на пленке, я не мог себе вообразить, что наши семейные узы друг с другом начнут в будущем распадаться мелкими частичками год за годом, с каждым месяцем, с каждой минутой, образовывая между собой пустоты, который никто из нас так и не смог заполнить. На тот момент мне было тринадцать лет. Роза пошевелила рукой, зашуршали белоснежные простыни. Она открыла глаза. Цвет некогда зелено-серой радужки поблек и утратил свою ясность и блеск. Волосы, обрамляющие её лицо темно-ржавой густой копной, были припорошены снегом, который навсегда укрыл собой годы прошедшей молодости. Морщинки – мелкие и глубокие – рассыпались по лицу как мириады веснушек. На лбу и висках проступали старческие пятна. Кожа на руках была похожа на крылья мотылька – если прикоснуться, то обязательно проступит след. В этой женщине, которая лежала передо мной, заботливо укрытая одеялом одной из сиделок, была заточена моя мать. -Привет, мам. Это я, Кэлвин. Ты узнаешь меня? – я взял рядом стоящий стул со спинкой и придвинул ближе к кровати. Сев на самый краешек, я поймал себя на мысли о том, что чувствую себя так же, как и в тринадцать. -Кэлвин..? – её взгляд никак не мог сфокусироваться на мне. Она будто пробовала мое имя на вкус и одновременно пыталась выудить из залежь своей памяти хоть что-то отдаленно созвучное со мной. – Кэлвин… -Да, мам, - мои пальцы сплелись в замок терпения и ожидания. -Почему тебя так долго не было? – старческий голос заставлял неприятно вибрировать воздух. -Я просто не мог. Зачем ты хотела меня видеть? -Понимаю, - несколько минут молчания и блуждания затуманенного взгляда по комнате, пока в глазах на краткий промежуток не вспыхнул огонек понимания. – Кэлвин. -Я здесь. Она смотрела на меня, и мне захотелось увернуться от этих пронзительных глаз, в которых проскальзывала тень той Розы, которая сейчас блуждала в лабиринтах собственного разума. -Я хотела извиниться перед тобою. Надо было сделать это раньше. Но мы всегда все важные дела и разговоры откладываем до неизбежного последнего вздоха, - последующее предложение давалось ей с трудом, выходящий из легких воздух, по-видимому, причинял ей боль. – Я знаю, что многие годы нехорошо поступала по отношению к тебе. Ты думаешь, что я не любила тебя. Не буду сейчас притворяться и лгать. Частично это так. Но все же ты мой сын. Я не могла дарить тебе любовь, как Джуди, но в глубине души всегда беспокоилась о тебе. -Дело было во мне? – от её откровенных слов, которые она не могла мне сказать так долго, болело в груди. Горячий ком в горле мешал нормально дышать. Мне было неловко видеть её такой…откровенной. -Нет. Все дело в твоем отце и во мне. Прости, что тебе пришлось терпеть глупость двух эгоистичных людей. -Почему ты не могла мне сказать этого раньше? -Мне было стыдно признавать правду. Тишина повисла между нами. Я переваривал услышанное, и внутри моего мира постепенно рушились возведенные стены и ограждения. Это не значит, что я сразу в одно мгновение полюбил и простил свою мать, наоборот, мне было невыносимо от того, что она удосужилась нарушить принципы и покорежить свое самолюбие только сейчас. -Мне трудно просить тебя не держать на меня зла. -Все нормально, мам, я ничего плохого на тебя не держу, - все, что оставалось – просто произнести фальшивые слова, от которых всем станет легче. Она улыбнулась, обнажая вставную челюсть и морщинки вокруг рта проступили намного отчетливее. На самом ли деле было это сожаление, идущее от самого сердца, или же она преследовала просто цель, чтобы очистить свою душу как верная католичка – я не знаю. Но заставлять её ощущать вину и высказывать все, что копилось внутри столько лет - не имело теперь никакого смысла. Дверь открылась и в комнату вошла Джудит с мужчиной в белом халате. -Здравствуйте. Как наша пациентка себя чувствует сегодня? Пока врач обследовал мою мать, Джуди отвела меня к одному из высоких окон и расспрашивала о нашем разговоре. -Ничего особенного. Она просто вспоминала опять прошлое. -Неужели это все? -А ты думала, что в теперешней ситуации её мозг будет работать как отлаженные часы? В подтверждении моих слов Роза опять отключилась от реального мира. -Вы опять спрятали Ричи? Зачем вы постоянно забираете его у меня? Я все расскажу папе! – она капризно била по кровати и требовала свое. Мне оставалось только смотреть на то, как время постепенно уходит из неё, вытекая песком в стеклянных часах. Можно сказать, что в какой-то степени её повезло – мозг отключает реальность, где она не способна понять, как мало осталось минут, чтобы дышать, а взамен возвращает возраст, где она ощущала себя самой счастливой. Я сошел с крыльца и уже собирался уходить, как меня остановил голос сестры: -Означает ли это, что ты больше не станешь её навещать? – солнце яркими лучами дотрагивалось до её лица, пряча всего на краткий миг возраст. Я посмотрел задумчиво на одно из окон, где держали мою мать перед свиданием с костлявой старухой. -Видишь ли, Джуди, я узнал все, что мне было нужно. Приходить снова из-за чувства вины, жалости или прощения – это глупо и не по моей части, согласись. -Пусть это звучит для тебя с моей стороны лживо и лицемерно, но она все-таки твоя мать. -Нет, ошибаешься. Она твоя мать, - и я не покривил правдой. На этом мы и расстались: она вернулась туда, где ей и было положено находиться, а я отправился в свою маленькую холодную квартиру. Только этот день не мог вот так вот просто закончиться. Когда происходят события, меняющие наши взгляды, отношение или просто вызывающие шок, парализитирующий тело – это лишь маленькая репетиция к большому представлению. Последствия будят нас на следующий день. Именно с очередным звонком будильника начинаешь чувствовать весь спектр эмоций. Сейчас же одно за другим бьет по голове, а разум не знает, как защитить себя, вызывая торможение во всей системе и обволакивая все толстым слоем вакуума. Я шел в предзакатном солнце по одной из шумных улиц центра Нью-Йорка. Лица проходящих мимо людей сливались в один некий безликий организм. На углу перекрестка в одном из магазинчиков играла музыка. Машины постоянно сигналили, их двигатели дополняли постоянный гул муравейника, добивающегося определенного эталона успешной жизни и при этом, одновременно веря, что каждый в его строю есть особенным. Пока я неспешно шел за молодой женщиной в красном плате чуть выше колен, не нарушая правил движения пешеходов на тротуарах, кто-то все же захотел внести свои коррективы. Женщина, близка по возрасту с моей матерью, вцепилась в рукав моего пиджака, образовав тем самым затор. Люди огибали нас с недовольством и раздражением на лице. Я же был сосредоточен на васильковых глазах этой старушки. Все в ней кричало о помощи и отчаянии. -Мистер, вы видели моего сына? Он примерно вашего роста, у него светлые волосы, отдаленно напоминающие пшеницу. Помогите мне, прошу вас, - она сильнее вцепилась двумя руками в меня и смотрела так, будто я мог не только спасти её ребенка, но и разделить Тихий океан на две части, подобно Моисею. -Простите, мэм, я никого похожего не видел. -Моего мальчика можно сразу заметить. Он у меня очень красивый, - я попытался предпринять попытку высвободиться из её хватки, но на миг меня поразила беспросветная мольба и надежда в её голосе. Я начал догадываться, что она, возможно, не в себе. -Тильда! Ради бога! Я обыскалась тебя. Ты перепугала меня до смерти, - к нам подошла женщина с темными волосами, пояс висел по бокам от расстегнутого плаща. Её лицо было озабоченно и встревожено, но что-то в ней ещё было. Наверное, по глазам и сжатым губам можно было прочесть не иначе как стыд, - Извините, пожалуйста. Она больна. -Все нормально. Незнакомка пыталась увести с собой эту старушку, приобнимая её за плечи и нашептывая что-то успокаивающее. Только та не могла просто так сдаться. Ситуация больше напоминала, как у ребенка забирают последний шанс на спасение. -У него редкое имя – Элиас. Умоляю вас, если увидите его, пускай возвращается домой. Я переживаю за своего мальчика. Не знаю, что это было: чья-то злая шутка или просто стечение обстоятельств, но после последних брошенных фраз меня пригвоздило к асфальту и бросило сначала в холод, а затем в жар. Эта женщина скрылась от моих глаз за телами прохожих. Я стоял посреди тротуара и не знал, что делать. Кто-то толкнул в плечо, кто-то наступил на ногу, с обеих сторон доносилось шиканье и роптание. Но меня здесь не было. Я был в прошлом.