Хэйт. И имя мне Ненависть

      Дышать, несмотря ни на что.       Открыть глаза вопреки всему.       Заставить себя подняться с кровати, как бы сильно не хотелось пролежать в ней весь день, превратившись под вечер в тонкий слой пыли, что разлетится от сильного порыва ветра.       Потратить время в гардеробной комнате, выбрать себе подходящий наряд, способный подчеркнуть природную красоту. Добавить к нему аксессуары, призванные стать завершающими штрихами на безупречном полотне.       Улыбнуться и никогда не опускать уголки губ, потому что он любит, когда ему улыбаются, и ненавидит, когда смотрят с равнодушием.       Во время подготовки к нежеланному, но неизбежно приближающемуся свиданию всеми возможными способами избегать встречи со своим отражением в зеркале, чтобы не видеть причудливую вязь татуировки, идущую по левой стороне от ключицы, поднимающуюся до виска и теряющуюся под волосами.       Метка принадлежности, навеки ставшая его частью. Метка принадлежности, окрашенная не светло-бежевым и не бледно-алым оттенком, а траурным антрацитовым, перетекающим в невыносимо чёрный.       Такую метку невозможно скрыть от окружающих, она кричит безвестным голосом, что данное существо не принадлежит самому себе. Его жизнь находится в посторонних руках. Он не имеет права голоса, он подчиняется желаниям другого. И так теперь будет всегда, даже если он захочет избавиться от надоевшей связи.       Можно попытаться сбежать, но далеко уйти не получится. Хозяин всегда знает, где находится его вещь. Хозяин всегда, насколько бы умело она не пряталась, сумеет обнаружить её или убить, если игрушка ему окончательно надоест и перестанет приносить хотя бы минимальное удовлетворение.       Хозяин имеет право ломать, его за это никто не осудит.       Общество продолжит безмолвно наблюдать за его действиями, а крики боли утонут в овациях, заполняющих зал, отведённый под проведение казней.       Никто не придёт на помощь. Даже те немногие, неравнодушные, будут сопереживать в молчании, смотреть с жалостью и бездействовать, чтобы в дальнейшем не поменяться местами с игрушкой. Жалость жалостью, милосердие милосердием, но своя шкура дороже. И каждый предпочтёт спасти её, нежели помочь другому и навлечь гнев на себя. Дураков нет.       Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.       Он допустил ошибку, позволив себе взлететь, оттого падение было особенно болезненным и кровавым.       Он отсчитывает дни до очередной встречи, понимая, что вскоре и те крохи свободы, что у него есть, будут утеряны.       Как только вернётся хозяин.       Каждый день он подходит к окну, заворожено глядя на главные ворота резиденции Ван Хайденов, той самой, что в Редчестере, с замиранием сердца ожидая, когда они откроются, а ему снова придётся отыгрывать привычный, навязший на зубах спектакль.       Вести себя так, чтобы самому становилось мерзко, зато нравилось другому.       Вести себя так, чтобы не возникало ни малейших подозрений о возможном предательстве, чтобы бдительность засыпала безмятежным сном.       Чтобы никто не помешал претворить в жизнь то единственное, что уже полгода даёт ему силы жить дальше, заставляет дышать, открывать каждое утро глаза и играть роль послушной куклы.       Он хочет окрасить свои руки чужой кровью.       Только мысль о мести держит его на этом свете.       Он убьёт, несмотря ни на что. А, сделав это, не сможет уйти отсюда живым. Но после исполнения заветного желания и умереть не жалко.       Полгода назад он потерял себя, превратившись из успешного востребованного актёра в птицу с переломанными крыльями, живущую в золотой клетке под непрерывным присмотром.       Охрана приставлена к нему в режиме двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Большую часть времени он проводит в этом доме, выбираясь за его пределы лишь в случае крайней необходимости, но и там за ним по пятам следуют охранники. Теперь он иначе воспринимает слова «я и моя тень». Теперь он знает, каково это — потерять свободу.       Его былая чистота осталась данью прошлого, её больше нет.       А воспоминания о страшной ночи навеки отпечатались в памяти.       Теперь персональный ад, в котором никогда не гаснет пламя, есть не только у Гилмора Ван Хайдена, чьи мысли он прочитал.       Теперь персональный ад, из которого невозможно вырваться, есть и у него самого.       Этот ад напоминает лестницу, по которой он поднимается ежедневно, как только сны отпускают, и наступает момент пробуждения — под сомкнутыми веками проносятся яркие картины событий полугодичной давности. Они возвращаются каждое утро, как только он начинает осознавать, что произошло, и где он находится. Лестница в несколько ступеней, где каждая следующая страшнее своей предшественницы.       И он бы рад никогда не подниматься наверх, но это не в его власти, он просто помнит. Он не может забыть. Он не хочет забывать и не желает великодушно прощать, подставляя под удар вторую щёку.       Месть — смысл его жизнь.       Ненависть — его второе имя, ставшее ближе и роднее первого.       Подкуривая очередную сигарету, он вспоминает слова бывшего друга, со смешком повторяющего одну и ту же фразу. Капля никотина убивает лошадь, а фейри она убивает ещё быстрее. Удивительно, как бесконечное курение до сих пор не убило его.       Ступень первая.       Он вспоминал пробуждение в незнакомом доме. Приглушённый свет и прикосновение ладони к лицу. Осторожное, почти нежное поглаживание, торжествующая улыбка, что будет преследовать в кошмарах ещё долгое время.       — Где я?       — Поговорим, когда закончится действие транквилизаторов.       — Поговорим, — эхом повторил он, не до конца понимая смысл сказанной фразы и вновь погружаясь в мир разноцветных снов.       Осознание происходящего пришло в полной мере в следующий раз, когда он проснулся днём, в глаза беспощадно бил яркий свет, а в памяти всплывало упоминание о транквилизаторах. Не было никаких комаров, в него просто выстрелили несколько раз, вогнав для надёжности сразу три капсулы с сильными транками, вызвавшими почти мгновенную отключку. Воспользовались беспомощностью и похитили, переправив сюда, чтобы со временем превратить в комнатную собачку, вроде тех, что есть у остальных вампиров. Не пошёл на соглашение по-хорошему, значит, будет по-плохому.       И это не обсуждается. Раз Лиддел Ван Хайден захотел, будет обязательно.       Когда Эведит проснулся во второй раз, с гудящей, тяжёлой, но всё-таки соображающей куда лучше, чем прежде, головой, в доме не было никого, кроме прислуги и охраны. Они не считали нужным отвечать на вопросы, игнорировали его, словно пустое место, разве что предложили спуститься вниз и получить свой поздний завтрак. Как будто не понимали, что ему кусок в горло не лезет.       Эведиту хотелось вырваться отсюда и сбежать. И он точно знал, что сбежит. При первой же удобной возможности. Подождёт наступления подходящего времени и предпримет попытку дорваться до свободы. Нужно запастись терпением, и однажды оно обязательно будет вознаграждено.       Лиддел появился вечером. Прошёл в гостиную и пригласил пленника, которого почему-то называл гостем, составить ему компанию за ужином.       Желание хозяина передала горничная, она же помогала Эведиту одеться, выбирала костюм, рубашку, галстук и прочие мелочи. То, что придётся по вкусу хозяину, то, что потешит его самолюбие.       Правило номер один. Здесь все хотят сделать Лидделу Ван Хайдену приятно. Все, кроме самого Эведита, но его мнение к сведению не принимается.       Узнать у горничной что-нибудь интересное и важное не получилось. Она говорила мало и только по делу, оставила на прикроватном столике таблетку от головной боли и стакан с водой, а, когда с приготовлениями было покончено, покинула гардеробную комнату и удалилась, оставляя Эведита в одиночестве.       Он стоял посреди огромной комнаты, до отказа забитой вещами разных цветов и фасонов, тупо смотрел на них, переводя иногда взгляд на выбранный костюм. Тёмно-красная рубашка, чёрный костюм — идеальный наряд для вампира. Или для того, кто будет в этот вечер сидеть с ним за одним столом. Для того, кто вскоре сам станет едой.       Одевшись, он спустился вниз. Ужинать предстояло не в доме, а на террасе, и Эведита привели туда. Лиддел разговаривал с кем-то по телефону, при этом выглядел одновременно изумлённым, настороженным и рассерженным — почти в ярости. Когда он посмотрел на Эведита, взгляд был ледяным. Сложно было понять, чем это вызвано. Стало не по себе.       Эведит продолжал стоять до тех пор, пока Лиддел, взмахнув рукой, не разрешил ему сесть.       — Надеюсь, твой сон посторонние не потревожили? — спросил первым делом.       Обращение на «вы» отпало за ненадобностью, теперь Лиддел не пытался играть в интеллигента. Он уже сейчас видел Эведита частью своей коллекции.       — А были прецеденты?       — У тебя брали кровь, — произнёс Лиддел и усмехнулся, заметив, как Эведит первым делом потянулся к шее, чтобы провести по коже и проверить целостность покровов. — Не так. Из руки. Всего лишь безобидный анализ. Хочу быть уверенным на сто процентов.       — В чём?       — Что твоя кровь максимально чиста. На первый взгляд, это очевидно, но... Мало ли, какие у тебя генетические данные? Наследственные заболевания не делают её вкуснее, уж поверь мне.       — Верю, — Эведит с трудом вытолкнул из себя пару слов. — Что я здесь делаю?       — Привыкаешь к жизни в новом качестве.       — Меня устраивало прошлое. И, насколько я помню, финал нашей встречи ясно дал понять...       — Я предпочитаю думать, что нашей прошлой встречи не было. Или была, но представляла собой неудачную репетицию. На этот раз всё по-другому.       — У меня своя жизнь, и я не хочу становиться очередной вампирской подстилкой, которая...       — У тебя нет своей жизни, — твёрдо произнёс Лиддел. — Точнее, пока есть. Но если я захочу, её не станет.       — И что сделаете?       — Эведит, — снисходительно сказал он, — мы в Бладэнфорсе. И здесь я волен сделать всё, что придёт мне на ум. Хоть небеса на землю обрушить, если мне того захочется. Никто не решится пойти наперекор главе Совета. Во всяком случае, никто из тех, у кого есть голова на плечах и минимальное количество мозгов в черепной коробке. Ты знаешь, со мной бесполезно спорить и бесполезно пытаться переубедить. Ван Хайденам не отказывают в Бладэнфорсе. Ван Хайденам не отказывают вообще нигде.       — Я отказал.       — Меня это не волнует. Решишься бежать отсюда? Беги. Но только заранее предупреждаю, ничем хорошим эта инициатива не закончится. Уходить тебе будет некуда. Если я того захочу, все жители Бладэнфорса начнут шарахаться от тебя, как от прокажённого. Вернуться домой ты тоже не сможешь, потому что стоит только захотеть, и Сильвервайлд сравняют с землёй, а ты вряд ли желаешь столь незавидной судьбы для своих родных, близких и друзей. О карьере в кино можешь не беспокоиться, её не станет. Режиссёры навеки забудут о существовании такого актёра, как Эведит Риггз. Да что там большое кино... Тебя даже в низкопробном порно никто сниматься не позовёт. Я превращу твою жизнь в ад, сделаю её невыносимой и оставлю два варианта на выбор. Однажды тебе придётся определиться с ним.       — И какие это варианты?       — Ты либо наложишь на себя руки от безысходности, либо вернёшься ко мне и согласишься на предложение. Стать любовником главы Совета в разы приятнее и практичнее, нежели превратиться в отброс общества.       — Вы меня совсем не знаете.       — Как бы там ни было, ты, прежде всего, фейри. Пройдёт немного времени, кровь возьмёт своё, и ты преклонишь колени, перестав сопротивляться. Любовь к комфорту пересилит всё.       — Нет.       — Не спорь. Отказами можно разбрасываться до тех пор, пока не видел реальных масштабов катастрофы и не знаешь, как это будет выглядеть на деле. Когда я начну претворять задуманное в жизнь, от твоей спеси и гордости не останется и следа. Я сломаю тебя, как и эту зубочистку, — произнёс       Лиддел, с лёгкостью разламывая тонкую деревянную палочку, зажатую между пальцев.       — Зачем вам это?       — У всего, что я делаю, есть смысл. Зачем? А просто так. Нужно, — беззаботно и насмешливо. — Я никогда тебя не отпущу.       — Даже, когда надоем?       — Даже, когда надоешь. В таком случае, я просто избавлюсь от тебя. И всё.       — Я вас ненавижу.       — Давай. Пусть у твоей крови будет вкус ненависти. Так даже интереснее.       Ступень вторая.       Лиддел не появлялся в Редчестере несколько дней, и это вселяло надежду на благополучный исход задуманной и несколько раз мысленно отрепетированной операции.       Нужно лишь приложить немного усилий, и всё получится. Не терять бдительности, не доверять окружающим, не трепать языком и не бросаться угрозами — они остаются невысказанными, чтобы у Лиддела не было возможности использовать слова, брошенные на пике эмоций, против Эведита.       Резиденция охранялась не хуже тюрьмы строгого режима. По двору свободно бродили адские гончие, чьи глаза, горящие алым светом, не могли оставить равнодушным никого. Даже самые стойкие нет-нет, но вздрагивали. Гончих натаскивали в совершенстве, они разорвали бы на клочки каждого, кого считали чужаком. Эведит входил в этот список. Гончие не воспринимали его в качестве хозяина, не слушались приказов и готовы были броситься на него, стоило совершить лишнее движение.       Стоя за стеклянными дверями, ведущими в сад, он смотрел зверям в глаза, неотрывно. Представлял, как одним ловким движением сворачивает шею каждой из них. Они — помехи на пути к свободе.       Он не позволит адским тварям задержать его.       Вероятно, на подсознательном уровне они чувствовали это. Стоило встретиться с ними взглядами, как они тут же начинали злобно скалиться, демонстрируя огромные клыки, с высунутых языков капала слюна, тёмная шерсть становилась дыбом. Они рвались в помещение, бросались на стеклянную перегородку, скребли когтями по полу, надеясь добраться до раздражителя, но он оставался недосягаемым.       Эведит больше не сидел в комнате. Он свободно перемещался по дому, проводил время в гостиной, исподтишка наблюдал за слугами, изучал распорядок дня, отмечал, когда гончих кормят, и собирался устранить проблему простейшим способом. Обнаружив в аптечке снотворное, раскрошил его в пыль, ссыпал в небольшую коробку и повсюду носил за собой.       Отвлечь прислугу оказалось довольно просто. Достаточно было обмотать руку полотенцем и со всей силы ударить по оконному стеклу, разбивая его. Осколки полетели во все стороны — такой звон не мог остаться незамеченным. Еда, приготовленная для зверей, одно время пробыла на столе без присмотра, и порошок медленно осел на содержимом мисок.       Горничная покинула дом сразу после раздачи пищи животным, осталась только охрана. Дежурили они по двое, в определённое время один совершал обход, проверяя территорию, второй продолжал стоять на месте.       Это проблема, несомненно, но справиться с одним было гораздо проще, нежели с двумя.       Эведит снова разбил стекло. На этот раз, под раздачу попадало зеркало в ванной. На костяшках выступила кровь, но в остальном рука не пострадала. Он поспешил исправить это, полосуя осколком по коже, неглубоко и несильно, но кровь побежала.       Охранник, заглянувший в дом, увидел окровавленные руки и собирался обработать раны. Оставив Эведита, бьющегося в показной истерике, он направился в ванную комнату за аптечкой. Именно в этот момент на голову ему опустилась тяжёлая статуэтка, и мужчина, будто подкошенный, упал на пол, не успев предупредить напарника об опасности.       Эведит нащупал на шее пострадавшего пульс и выдохнул, осознав, что мужчина остался жив.       Подумав немного, Эведит расстегнул кобуру и достал пистолет, спрятав его под свитером — оружие лишним не было. Особенно в его ситуации.       Гончие, проглотившие заготовленный для них подарок, видели десятый сон. У одной из пасти натекла лужа слюны. Эведита передёрнуло от отвращения, и он поспешил поскорее убраться отсюда, пока не вернулся второй охранник, и оружие, прихваченное у его напарника, не пришлось пускать в ход.       Убит при попытке к бегству — самая реальная перспектива, из всех, что были нарисованы перед ним.       Забор оказался не таким уж высоким и не таким уж опасным.       Вспоминая детство, Эведит забрался на дерево, перескочил с ветки на ограждение, ухватился за шпили, желая подтянуться наверх. Ему оставалась пара шагов до свободы. Только перелезть на другую сторону, спрыгнуть и броситься бежать.       Он не успел толком разобраться, что произошло, а знакомое ощущение, когда земля уходит из-под ног, снова накрыло его за считанные секунды. Ладони прошило болью, словно их сунули в крутой кипяток. Эведит оступился и полетел на землю, продолжая крепко стискивать зубы. Только бы не закричать, только бы не привлечь к себе внимание посторонних.       В воздухе что-то затрещало и заискрилось.       Приземляясь и больно ударяясь спиной, он понял, что верхняя часть ограждения находилась под напряжением, и руки теперь горели не просто так. Ухватившись за шпили, он получил разряд тока.       К счастью, довольно слабый.       А, может, и не к счастью.       Должно быть, именно поэтому в доме постоянно находилось не так много охраны, состоящей преимущественно из носителей орочьего гена.       Того, кто не будет застрелен ими, растерзают адские гончие, готовые в любой момент всласть налакаться крови.       Того, кто уйдёт целым-невредимым, а, может и изрядно потрёпанным, но живым, от гончих, убьёт ток.       Никаких загадок — простая, действенная, по-настоящему отлаженная система.       Ступень третья.       Происшествие не осталось без внимания.       Эведит лежал на кровати, прислушиваясь к каждому шороху. Разбитая губа саднила, спина представляла собой сплошной синяк, а рук он практически не чувствовал.       В коридоре раздались шаги, и вскоре дверь распахнулась настежь, грохнула о стену. Эведит не обернулся, хотя, прекрасно понимал, что в покое его не оставят. К нему стремительно приближался не только Лиддел, чьё раздражение ощущалось в воздухе, но и час расплаты.       Ладонь вцепилась в волосы, схватила и стремительно рванула на себя. Лиддел стащил Эведита с кровати, оставив лежать у своих ног.       Эведит распахнул глаза и с вызовом посмотрел на мучителя.       — С этого дня охраны в доме станет в три раза больше, — произнёс Лиддел. — И на твои уловки никто из них не попадётся. Бей стаканы, тарелки, стёкла, зеркала... Что угодно делай, к тебе не подойдут.       — Даже если я потом наглотаюсь этого стекла? — поинтересовался Эведит, улыбнувшись разбитыми губами и захохотав безумно.       — Этого не произойдёт. Завтра утром в доме будут установлены камеры, фиксирующие каждое твоё действие. Наглотаешься стекла — спасут. Наглотаешься таблеток — откачают. Вены резать тоже бессмысленно. Вернуть к жизни всегда успеют. Тем более, судя по сегодняшним выступлениям, ты не очень-то жаждешь умереть, используешь раны в качестве отвлекающего манёвра.       — Сука, даже право на смерть у меня украл. Я уже и ею распорядиться не могу?       К концу первого месяца Эведит тоже перестал «выкать», решив, что слишком много чести.       — Не можешь. Рад, что ты это понимаешь. Ты будешь жить до тех пор, пока я этого хочу.       — А потом?       — Потом посмотрим.       — Какое великодушие, — хмыкнул Эведит, продолжая стоять на коленях.       Ладонь сильнее схватила его за волосы, заставила запрокинуть голову и встретиться глазами с взглядом напротив.       — Я действительно великодушен, — произнёс Лиддел. — Но не сегодня. Есть вещи, которые нельзя спускать с рук, иначе мысли о вседозволенности пробудят желание сопротивляться активнее, нежели прежде.       — Уже приготовил наказание?       — Ты сомневаешься в моих возможностях?       — Ни капли. Просто не представляю, что можно придумать хуже того, что происходит со мной сейчас. Ты уничтожил мою карьеру, а теперь пытаешься уничтожить меня. Последнее тебе не удастся.       — Ты ошибаешься. Я не пытаюсь тебя уничтожить, — усмехнулся Лиддел. — Обычно, если мне нужно с кем-то разделаться, это происходит быстро и легко. Я никогда не пытаюсь, я беру и уничтожаю. Тебя я просто пытаюсь приручить.       — Выдрессировать, — поправил Эведит.       — Может быть, — не стал спорить Лиддел. — Каждый называет это так, как хочет, но суть одна. Рано или поздно ты подчинишься, перестанешь демонстрировать паскудный характер и сам начнёшь тянуться, желая, чтобы тебя немного приласкали.       — Конечно. Только предварительно покалечу ещё десяток твоих охранников, и, надеюсь, в следующий раз моя попытка окажется удачнее. Не просто вырублю на время, а проломлю ему башку к такой-то матери.       — А перед Кидом ты извинишься сегодня же.       — Ага. В устном и письменном виде, — фыркнул Эведит. — И не подумаю я этого делать.       — Ошибаешься. И подумаешь. И сделаешь.       — Ни. За. Что.       — У тебя был выбор, — произнёс Лиддел.       — Теперь нет?       — Теперь нет. Оливер, принеси-ка сюда подарок, приготовленный мною для мистера Риггза.       Очередной сотрудник, обеспечивающий безопасность главы Совета Бладэнфорса, бесшумной тенью скользнул за дверь и вскоре вернулся, неся в руках коробку. За время его отсутствия Эведит и Лиддел обменивались убийственными взглядами. Фразы закончилось.       — Существа не боятся смерти до тех пор, пока не столкнутся с ней лицом к лицу, — чётко проговорил Лиддел. — Рассматривая её в перспективе, все геройствуют, а вот, когда она подбирается близко и стоит за спиной, спесь слетает с их лиц.       — Ты меня пристрелишь? — нежно спросил Эведит. — Отличная идея. Жду с нетерпением.       — Я уже говорил, что твоя смерть не входит в мои планы. Сегодня ты не умрёшь, но встретишься со смертью лицом к лицу, и это представление станет твоим извинением перед моими преданными сотрудниками.       — Моя фантазия истощилась.       — Расширяй границы восприятия.       — В коробке то, что позволит мне это сделать?       — В коробке то, что поможет мне отвести тебя вниз, поскольку самостоятельно туда идти ты не желаешь.       — А именно?       — Увидишь, — бросил Лиддел и обратился к своему сотруднику. — Оливер?       — Да, мистер Ван Хайден, — немного отрывисто произнёс охранник, срывая с коробки подарочную упаковку, открывая её и вскоре оказываясь у Эведита за спиной.       Узкая холодная полоса металла перехватила горло, заставив Эведита шумно сглотнуть. Лиддел нежно провёл пальцами по щеке, заправляя прядь волос за ухо. Ладонь скользнула ниже, раздался тихий щелчок — ошейник закрылся.       — На вид он не внушает доверия, но на деле — прекрасная вещь. Такие ошейники надевают на самых злобных адских гончих, — заметил Лиддел, проводя пальцами по краю полосы. — Эти милые зверушки тебя ненавидят, не понимая, что вы с ними безумно похожи. А, может, наоборот, понимают и завидуют, видя достойную конкуренцию. Ты каждой из них сто очков вперёд дашь.       — Сдохни, — пожелал Эведит.       — Пойдём вниз, маленький злобный зверёк, — ожесточённо произнёс Лиддел, принимая в руки цепь, переданную ему Оливером и резко потянув за неё. — Пусть все увидят, кто ты, на самом деле. Пусть все знают, что ты моя собственность, и я распоряжаюсь тобой так, как хочу. Думаю, после сегодняшнего представления ты перестанешь кусаться.       — И не надейся.       Лиддел хмыкнул и, намотав цепь на руку, рванул сильнее. Железная полоса врезалась в кожу. Эведит вцепился в неё пострадавшими ладонями, стараясь избавиться от удушающей дряни, но сопротивление было бесполезным.       Всё происходящее смешалось в единый коктейль, состоящий из боли, сильной боли и боли адской, невыносимой. Вскоре ничего, кроме неё, не осталось.       Даже сейчас, когда ошейник больше не давил на шею, Эведит иногда ощущал его удушающее прикосновение и возвращался мысленно к тому моменту, когда Лиддел тащил его по лестнице вниз, будто собаку, устраивая показательные выступления перед своими охранниками. Они стояли в холле и безучастно наблюдали за происходящим, в пустых глазах не было ни капли сочувствия. Эведит ломал ногти, хватаясь за всё, что попадалось на пути, стирал колени о жесткое покрытие, чувствовал, как по шее стекает кровь, а ошейник становится влажным и липким от неё.       Помнил, как Лиддел вытащил его на середину комнаты, поднёс к губам бокал, наполненный чем-то густым, бордовым и подозрительно шипящим.       Поднёс и посмотрел выжидающе.       — Я не буду это пить, — процедил Эведит.       — Будешь.       — Нет.       — А я говорю, что будешь. И если я это сказал, сопротивляться бесполезно. Ты это выпьешь.       Цепь вновь попала в руки Оливера. Тот натянул её сильнее обычного, железная пластинка вновь попала в открытую рану. Эведит запрокинул голову, стараясь уйти от давления ошейника, скользившего по окровавленной коже; скрипнул зубами.       Лиддел схватил Эведита на подбородок, заставил разжать челюсти и насильно влил в него этот странный коктейль, состоящий из вина и чего-то такого, меняющего вкус практически до неузнаваемости. Вино горчило, огнём проходило по рецепторам. Часть его пролилась мимо рта; тонкие струйки поползли по подбородку, попали на одежду.       — Теперь посмотрим, насколько хватит твоей выносливости, и когда ты начнёшь умолять спасти тебя. Или прикончить.       — Что там было? — выдохнул Эведит, чувствуя, что мерзость начинает действовать.       — Одна экспериментальная вещь, которая используется во время допросов вместо стандартных пыток. Она поможет тебе узнать ответ на вопрос: действительно ли ты хочешь умереть, или нет. Всего несколько слов, и ты получишь вот это, — в руке Лиддела, зажатая между пальцами, как когда-то зубочистка, мелькнула небольшая капсула нежно-фиолетового цвета. — Но проси хорошо, иначе придётся справляться своими силами.       Эведит вновь не оправдал чужих надежд.       Он не просил.       Он справлялся, хотя много раз действительно хотел, чтобы его прикончили. Порошок, растворённый в вине, делал своё дело, и его воздействие на организм, пожалуй, даже сравнить было не с чем. Это разве что отдалённо походило на одновременное избиение десятью свирепыми, озлобленными существами, не знающими жалости.       Эведит корчился на полу, скрёб ногтями по паркету. Все внутренности то как будто кипятком обжигало, то разрывало на части, как после многочисленных ударов носками ботинок с металлическими нашивками. Сознание мутилось, носом шла кровь, дыхание было рваным, доступ воздуха порядком затруднился. Эведит кашлял, выплёвывая вместе со слюной сгустки крови, его лёгкие резало невидимым ножом.       — Проси, — повторял рефреном Лиддел, с такой настойчивостью, будто позабыл другие слова.       Все до единого.       — Проси, — звучало ещё громче, чем прежде, и на грудь опускалась подошва ботинка.       — Проси, дрянь! — натягивалась до предела цепь, врезалась в кожу полоса металла, принося с собой новые страдания.       А потом, не услышав заветных слов, Лиддел отшвырнул Эведита от себя и плюнул ему в лицо.       Вскоре Эведит перестал его слышать и видеть, почти ослеп от бесконечной нестерпимой боли. Предметы потеряли очертания, всё слилось в сплошную чёрную пелену, и эта пелена окутывала его, подобно савану.       Эведит ощущал холод. Эведит был близок к смерти и надеялся, что она всё-таки придёт за ним. Но именно в этот момент, когда он был готов встретиться с ней лицом к лицу, его губ коснулись губы Лиддела, и упругая капсула в желатиновой оболочке, зажатая зубами, проскользнула в рот.       Принцип её действия Эведит не знал, но и без того догадался, что ему только что дали противоядие-антидот.       Как и было обещано, ему не позволят умереть, его вытащат с того света.       — Хорошее шоу, мальчик. Заслужил награду, — произнёс Лиддел.       Пальцы вновь прошлись по коже, собирая влагу. Щёлкнул, расстёгиваясь, вероятно сенсорный, реагирующий на определённого хозяина, ошейник.       Эведит помутневшим взглядом видел, как Лиддел провёл кончиком языка по окровавленным пальцам, облизнулся и прикрыл глаза, глухо простонав от наслаждения.       Он впервые попробовал мою кровь, подумал Эведит.       После этого чернота окончательно затянула его в свои сети.       Ступень четвёртая.       Его ад не вписался в классическую концепцию. Всего-то пять кругов вместо семи. Всего пять шагов на пути к становлению новой личности.       Четвёртый был залит кровью и заполнен холодом.       — Ты снова нарушил правила, — произнёс Лиддел, задумчиво.       Он не отлучался из резиденции уже неделю, предпочитая проводить время здесь, а для связи со своими подчинёнными использовал телефон и ноутбук.       Когда Лиддел уезжал, из дома исчезали и все средства коммуникации.       Эведит был буквально отрезан от внешнего мира стенами особняка и забором — ток теперь не отключали ни днём, ни ночью. Потому, стоило только выбраться в город, он тут же жадно хватался за многочисленные газеты, скупал их в промышленном масштабе и читал от корки до корки, боясь пропустить что-то важное.       Именно из газет он и узнал о спонтанном завершении своей актёрской карьеры. Согласно заверениям журналистов, он лично сделал такое заявление на пресс-конференции, чем вызвал бурю эмоций, как у коллег, так и у поклонников. Его решение уйти из мира кино на пике популярности шокировало многих.       По правде говоря, его самого — сильнее остальных.       Ван Хайден не бросал слов на ветер, он крошил чужую жизнь с тем же невозмутимым выражением лица, с каким кормил лебедей, кроша булочку и кидая её кусочки птицам. Абсолютно идентично.       — И что я должен сказать? — спросил Эведит. — Неужели?       — Ты мог бы попросить не наказывать тебя за проступок. Разве нет?       Эведит не ответил. Отвернулся и посмотрел в окно. Прижался затылком к жёсткой спинке кресла, подтянул колени к груди.       Сменялись сезоны. Уходили один за другим дни календаря, пролетали недели. Он находился в заключении два месяца. Два грёбаных месяца, показавшихся ему вечностью.       Менялось всё и все, а он оставался пленником в Редчестерской резиденции.       Лиддел не обманул. После попытки неудачного побега в доме появились камеры. Эведит вёл себя тихо лишь первое время, а после предпринял очередную попытку проведения революционного переворота. Взял тяжёлую пепельницу, размахнулся и швырнул её, расколотив в порыве вдохновения те самые стеклянные двери, ведущие в сад. Стекло посыпалось водопадом. Адские гончие, по традиции наблюдавшие за Эведитом, тут же ринулись в комнату, желая разорвать его на мелкие кусочки. Эведит не убегал. Стоял на месте и ухмылялся, подобно умалишённому.       Единственный способ покончить с такой жизнью, оказавшийся неучтённым. Лиддел наивно думал, что Эведит не сунется к гончим. И просчитался.       Охрана успела вовремя.       Тихий визг, потухшее пламя в алых глазах — опасность осталась позади.       Одной из гончих досталась смертельная доза транквилизаторов. Она умерла почти мгновенно.       Эведит только усмехнулся. Безумную улыбку тут же стёрли одним ударом. Лиддел, занимавшийся решением деловых вопросов, а ныне спустившийся вниз, размахнулся и приложил его по лицу, вложив в удар раздражение, спровоцированное бесконечным потоком чужого упрямства, и максимум силы.       Под раздачу попала не обычная гончая, а любимица Ван Хайдена-старшего. Кто сомневался, что закон подлости снова сыграет?       Эведиту было наплевать. Он готов был разрывать адским гончим глотки, не питая ни капли сочувствия к ним и сожалел, что погибла только одна, а не все сразу.       Печально, что теперь камеры были и на кухне. Он потерял возможность подсыпать что-то, вроде крысиного яда, в миски мерзких созданий.       — Наказание было мягким, — продолжал Лиддел. — Да и можно ли назвать пощёчину наказанием?       — Делай, что хочешь, — произнёс Эведит.       — Уверен?       — Мне просто наплевать.       — Насколько хватит лимита твоей дерзости?       — У меня его нет. Тариф безлимитный, знаешь ли.       — Ты закричишь.       — Нет.       — Закричишь.       — И не надейся.       В качестве первой ассоциации к четвёртой ступени у Эведита осталось огромное количество шрамов. Если бы сейчас режиссёры увидели его спину, они бы ни за что не предложили ему роль в эротическом триллере. Да и не только триллере. Его бы не пригласили ни в один из фильмов, сосредоточенных на эротике. Если только в очередной раз задействовать дублёров, потому что такое тело нельзя показывать неподготовленному зрителю.       Плеть оставляла на его спине бесконечное количество следов. Один удар за другим, одна рана за другой. Поток холодной воды в лицо, как только Эведит начинал терять сознание, вновь возвращал в реальность. Кровь, вначале падавшая на пол редкими каплями, теперь лилась без перерыва. Руки были стянуты крепкой верёвкой, кожа на запястьях стёрлась и тоже кровоточила.       Боль обжигала. Боль была его частью. Он сам был болью. Она жила в каждой клеточке истерзанного тела.       Эведит кусал губы, чтобы не заорать, и под конец воспитательных работ они напоминали открытую рану. На первый взгляд — жутко. На второй... Ничто — в сравнении с тем, во что превратилась спина.       Узел ослаб, верёвка исчезла.       Эведит упал в лужу собственной крови — джинсы моментально пропитались ею, — попутно приложился коленями о бетонный пол. Разбил и их, но очередная вспышка боли не произвела на него ровным счётом никакого впечатления. Даже стоять на коленях было сложно. Он растянулся на полу и закрыл глаза. Спина с разодранной во многих местах кожей горела огнём, из глаз сами собой лились слёзы. Он не плакал, не бился в рыданиях и жуткой истерике — слёзы стекали по щекам непроизвольно. И даже бесконечные ментальные пощёчины, которые он отвешивал самому себе, не помогали заглушить рыдания.       Лиддел стоял над ним, сжимая в руках окровавленную плеть.       — Ты проиграл, — прошептал Эведит. — Я молчал.       — Ещё нет, — ответил Лиддел, в глазах его блеснул огонь.       Не тот, что дарит тепло, а тот, что пожирает всё, встреченное на пути, и убивает без жалости.       — Я...       — Ты закричишь, — пообещал Лиддел.       — Нет.       — Закричишь, — повторил он увереннее, чем прежде.       Ладони старшего Ван Хайдена окрасились красным, когда он навис над Эведитом, и брызги полетели во все стороны. В его глазах было безумие и желание добиться крика любыми возможными способами, радужка теряла синюю окраску, она становилась алой.       Кончики зубов заострились.       Эведит закрыл глаза. На подсознательном уровне он почувствовал, что это будет не обычный укус, и оказался прав.       Клыки вонзились в горло, и в кровь потёк яд, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее.       Кожа горела, когда на ней начали проявляться контуры татуировки. Метка принадлежности, поставленная против воли. Метка принадлежности, которую невозможно свести, как бы сильно этого не хотелось. Метка принадлежности, которая исчезнет только после смерти.       Эведит с невыносимым отчаянием вцепился в волосы Лиддела, стараясь оторвать его от себя, но тот и не думал останавливаться, продолжая метить свою новую вещь. Татуировка разрасталась в размерах, перетекала с шеи на часть лица, скользила по виску, утверждая чужие права на это тело, выжигая его прошлое, окончательно умерщвляя, и вскоре замерла на границе роста волос.       — Больше нет нужды беречь тебя и пытаться быть нежным, — выплюнул Лиддел, поднимаясь. — Теперь ты принадлежишь мне. Навеки.       — До тех пор, пока один из нас не умрёт, — уточнил Эведит, не желая мириться со словом, ставшим для него синонимом обречённости.       Лиддел не ответил. Он покинул подвал, а Эведит продолжал лежать на полу, глядя невидящим взглядом в потолок. Теперь внутри него окончательно оборвалось всё. Побег стал бессмысленной вещью. Он знал, что метка принадлежности с лёгкостью рассекретит его местоположение, куда бы он ни отправился.       Он хотел подняться, но сил не хватило. Максимум, что ему удалось — перевернуться на бок.       Вернулся Лиддел довольно быстро — соскучиться по нему точно не успели. Не в одиночестве.       Впереди него бежали сразу три адские гончие. Они чувствовали запах крови и рвались сюда, желая урвать себе часть угощения, но поводки натягивались, не позволяя зверям разойтись в полную силу.       — Уберите за ним, — произнёс Лиддел.       Загремели цепи.       Гончие кинулись лакать кровь. Их чавканье сводило с ума. Их смрадное дыхание было сегодня в разы отвратительнее обычного. Их тупые морды с оскаленными клыками действовали на нервы, добивая остатки самообладания.       Эведит терпел минуту, две, три...       Но когда язык одной из гончих коснулся его спины, и по телу вновь прошлась волной невыносимая боль, он больше не смог сдерживаться.       Он закричал.       Закричал так, что у самого уши заложило.       И только после того, как в подвале воцарилась мёртвая тишина, Лиддел заговорил. Речь его была короткой и состояла всего из одного слова, в котором без труда прочитывалось безграничное торжество.       — Проиграл.       Проиграл. Но не сломался. И если смерть — это единственный способ избавиться от метки, я им воспользуюсь. Если ты думаешь, что я собрался умирать, придётся тебя разочаровать. Я не умру. Я убью тебя.       Ступень пятая.       Последний рывок.       Последнее воспоминание.       Последний круг.       Последнее, чего он лишился. Стремительно потерял то немногое, что у него оставалось.       Чистота была. Чистоты не стало.       Она погибла, будто лепестки неприученных к вампирским прикосновениям роз. Рассыпалась в пыль.       Каждый секс, сопровождающийся болью, отвлекающей от пересчёта подвесок на люстре.       Каждый укус, сопровождающийся ещё большей болью и появлением нового шрама на теле.       Когда я буду убивать тебя, я нанесу столько ударов, сколько отпечаталось шрамов на моей коже. На тебе живого места не останется.       Ни намёка на нежность, ни единой попытки доставить партнёру наслаждение. Очередная борьба и противостояние. Очередная проверка на прочность. Скованные руки со стёртыми запястьями, обкусанные губы, простыни, залитые кровью, ни намёка на возбуждение. Омерзительные хлюпающие звуки, очередная вспышка боли, от которой на глазах выступают слёзы, и мир расплывается за прозрачной пеленой. Искажённая призма, кривое зеркало, способное показать реальность такой, какая она есть. Мутная и неприглядная.       — Я буду трахать тебя только так, как ты того заслуживаешь. Только так, запомни это дрянь.       — Что, даже знак принадлежности не помогает? Метка есть, а руки не лижу. Какое разочарование.       — А когда ты мне надоешь, я без сожаления сверну тебе шею.       — Скорее бы это произошло. А пока кончай, жри, сколько нужно, и проваливай.       — Выгоняешь меня из моего же дома?       — Да.       — Дерзкая сука.       Я не умру. Я убью тебя.       Утро Эведита началось со стандартной пробежки, а завершилось на корте.       Бездействие убивало, как, впрочем, и отсутствие связи с внешним миром. Не зная, чем себя занять и куда девать скопившуюся энергию, Эведит решил тратить время на спорт. Бег. Занятия в бассейне. Бесконечные отжимания и несколько подходов упражнений, предназначенных для укрепления пресса. Работа не на износ, исключительно пользы ради и здоровья для. Под вечер он не валился с ног. Не падал без сил на кровать, отрубаясь моментально. Он ощущал приятную усталость, как и прежде, когда время от времени выбирался вместе с Пэмбертоном на тренировки по теннису.       Несколько раз Эведиту удалось уломать охранников составить ему компанию и сыграть пару партий, но, в отличие от Пэма, как будто с рождения державшего в руках ракетку, сотрудники службы безопасности Лиддела были на редкость неуклюжими, когда речь заходила о теннисе. Они уверенно сжимали рукояти пистолетов, готовые в любой момент всадить полную обойму в того, кто начнёт им угрожать, попытается проникнуть на территорию резиденции, либо же, напротив, выбраться за её пределы без разрешения самого Ван Хайдена. Но стоило только выйти на корт, и они моментально превращались в беспомощных младенцев. Удары были либо недостаточно, либо слишком сильными, так что мячи или не долетали до сетки, или улетали далеко за пределы корта.       Эведит пытался научить их играть, но терпел крах и вскоре оставил это обречённое дело, пообещав себе, что больше никогда не свяжется с этими существами. Однако сегодня поступился принципами, ему хотелось выместить свою злость и ненависть на ком-нибудь или на чём-нибудь. Теннисные мячики, которые можно было лупить без риска для здоровья, подходили для этих целей идеально.       Напротив сегодняшнего числа в календаре стояла галочка, а это означало, что праздник жизни закончился. В очередной раз придётся включать на полную катушку актёрские способности и разыгрывать вселенскую любовь — Лиддел Ван Хайден возвращался в Редчестер, желая провести время со своим любовником. Не сиделось ему спокойно в Бладэнфорсе.       Вспомнив об этой не слишком приятной новости, Эведит вновь сжал рукоятку ракетки, которую хотелось сломать, представляя, что это и не ракетка вовсе, а шея главы Совета Бладэнфорса.       Четыре месяца.       Ровно четыре месяца.       Ровно столько выдержал Эведит в режиме постоянного ведения военных действий, наполненных бесконечной болью, насилием и ранами на шее, которые затягивались куда медленнее, чем могли бы — Лиддел нарочно оставлял в крови яд, мешавший стремительному сращению, а не облегчал страдания, как делали, если верить рассказам, другие — заботливые и нежные — любовники.       Каждый его укус был наказанием, местью за непослушание.       Через четыре месяца Эведит решил, что с него хватит. Желание разделаться с главой Совета никуда не делось, не перетекло в болезненную привязанность или хуже того — любовь. Оно только росло и крепло с каждым днём, но методы ведения боя следовало изменить, чтобы не прийти к финишу окончательно измотанным и физически, и морально.       И если Гилмор давал своим любовницам и любовникам таблетки для скорейшего восстановления крови, то Лиддел предпочитал оставлять всё так, как есть. Эведит, лёжа в постели, на простынях, перепачканных алой жидкостью, был уверен, что вот в этот-то раз его обязательно вырвет от запаха железа, витавшего в воздухе, но каждый раз он умудрялся сдержаться — с тошнотой получалось справляться. А с потоком ненависти, поднимавшимся всё выше и затапливающим душу — нет.       Чтобы убить кого-то, нужно быть в хорошей физической форме. Как минимум, руки не должны трястись. Бить нужно уверенно, отбросив в сторону сомнения, иначе всё напрасно. Не стоит даже и пытаться.       Окончательно расставив приоритеты, Эведит изменил тактику поведения и стал намного сговорчивее, хотя огонёк презрения, всё ещё горевший в его глазах, по-прежнему нравился Лидделу, вызывая у него восторг. Покорность не доставляла ему удовольствия, а сопротивление заводило в разы сильнее.       — Ты необычный фейри, — произносил он задумчиво, цепляя подбородок Эведита пальцами и заставляя посмотреть себе в глаза. — Самый необычный из всех, кого мне доводилось встречать.       — Их было так мало?       — Их было много, именно поэтому я удивлён, почему прежде не встречал подобных экземпляров.       Эведит не отвечал. Он лишь закрывал глаза и приоткрывал рот.       Лиддел смеялся и лёгким отточенным движением проталкивал между губ круглую таблетку в липкой сладкой оболочке. После того, как Эведит впервые лёг в чужую постель добровольно, ему начали давать восстановитель крови. И даже новых шрамов не появлялось — Лиддел нежно зализывал место укуса, а яда, делавшего процесс заживления невыносимым, не оставлял.       Под приторной сладостью таилась невыносимая горечь, и Эведит ждал момента, когда она начинала расползаться по языку, с каким-то извращённым наслаждением. Он не любил сладкий вкус. Он любил вещи, максимально приближенные к реальности — горечь была одной из них. Она не позволяла потеряться в мире иллюзий, не оставляла простора фантазиям, она показывала ему настоящую жизнь, в которой его щека была изрезана чёрной вязью рабской метки принадлежности, обещавшей исчезнуть только со смертью того, кто её поставил.       Игра находилась в самом разгаре, когда Эведит почувствовал, что за ним наблюдают. Это не мог быть кто-то посторонний. Только Лиддел.       Эведит не оборачивался, не отвлекался от игры, стараясь максимально на ней сконцентрироваться, и только когда мяч упал на землю, посмотрел в сторону ограждения. Там действительно стоял Лиддел. Он крутил в руках солнцезащитные очки.       Эведит опустил ракетку и крикнул:       — Алвин, на сегодня игра окончена!       После чего зашагал к ограждению. Козырёк бейсболки закрывал часть лица, а потому разглядеть его выражение было проблематично. Чем ближе Эведит подходил к Лидделу, тем лучезарнее становилась улыбка, а гнев, негодование и отвращение стекали с лица, будто некачественный грим под ярким светом софитов.       В белоснежной форме, предназначенной для занятий теннисом, Эведит выглядел крайне привлекательно и прекрасно знал об этом.       Судя по тому, каким взглядом его одарили, Лиддел придерживался того же мнения. Его взгляд был выразительным, цепким, жадным.       Стоило подойти ближе, и Лиддел тут же обнял Эведита за талию, притягивая ближе. Вдохнул запах разгорячённой кожи, клацнул зубами.       Эведит запрокинул голову, открывая больший доступ к шее.       Играть в любовь было не так уж сложно, как он думал в самом начале. Не затягивало, не привлекало, но проходило на ура. Видимо, сказывалось прошлое, связанное с миром кино. На съёмочной площадке и не тому можно было научиться. Любовь — это просто. Любовь — это всего-навсего напичканное примитивностью действо, от которого Ван Хайдена по-настоящему вело. Кто бы мог подумать, что он с лёгкостью поддастся на дешёвые трюки?       — Твоя кровь стала пахнуть ещё соблазнительнее, — произнёс Лиддел, запечатлев на коже быстрый невесомый поцелуй и отстраняясь. — Хотя, казалось бы, это невозможно.       — Насыщенный вкус, насыщенный цвет, — протянул Эведит, устроив свободную ладонь на плече Лиддела.       Под пальцами ощущалась ткань дорогого пиджака. Ладонь скользнула выше, провела по шее. Эведит представил, что в руке у него находится нож, и острое лезвие порывисто входит в кожу, беспрепятственно разрывает податливые ткани, из раны фонтаном, рваными толчками, хлещет кровь, а Лиддел закатывает глаза и умирает за считанные секунды.       Отличное начало дня получилось бы.       Или завершение.       — Неповторимый.       — Ты сегодня рано. Я был уверен, что ты появишься только вечером.       — Надеялся? — поддел Лиддел, не подозревая, насколько предположение оказалось близким к истине.       Эведит не надеялся. Он грезил неблагополучным исходом чужой жизни. Но Лиддела катастрофы обходили стороной.       — Нет. Просто думал. И всё-таки, что произошло?       — Планы немного изменились, пришлось их скорректировать. Всю неделю я буду занят, а мне хотелось побывать здесь, вот и изменил расписание.       — Что-то серьёзное?       — Вопрос престижа, не более. Развлечение высшего света, если угодно.       — М? — Эведит снял бейсболку и стянул с волос резинку, чтобы вскоре вновь собрать их в хвост.       — Ежегодное мероприятие. Бал полнолуния.       — Никогда о нём не слышал.       — Неужели?       — Как-то не доводилось.       — Дань традициям, — произнёс Лиддел. — Ещё одна история, связанная с жизнью благородной леди Квин Ван Хайден.       — Она, как я посмотрю, была законодательницей мод.       — Не без этого. Тебе нравятся балы?       — Безумно, — хмыкнул Эведит.       Лиддел перестал обнимать его, зато провёл подушечкой пальца по губам. Эведит осторожно лизнул кожу, неотрывно глядя в глаза напротив, безмолвно подталкивая к решительным действиям. Тихо застонал, когда его, схватив за воротник рубашки, притянули ближе и поцеловали грубо и жёстко. Клыки прокололи кожу, язык тут же слизал выступившие капли.       Пей, сука. Пей. Может, однажды отравишься моей ненавистью.       — Лгать ты так и не научился, — засмеялся Лиддел.       Это я-то не научился лгать? Да ты и представить себе не можешь, насколько виртуозно я это делаю. Каждый раз, когда лежу в твоей постели и изображаю охуенный восторг от происходящего.       — А кто сказал, что я лгу? Возможно... Преувеличиваю? Самую малость. Вопрос был неожиданным и застал врасплох. Мне не доводилось присутствовать на балах в былое время, потому сложно ответить: нравятся они мне или нет.       — Через несколько дней у тебя появится прекрасная возможность определиться со своими предпочтениями. Тем более что ты в этот вечер будешь находиться в центре внимания.       Эведит обошёл ограждение, убрал ракетку в чехол, собрал мячи в коробку.       — В центре внимания? — переспросил удивлённо. — Это обязательно?       — Оставь. Скажешь Берте, и она сама всё уберёт. Что касается вечера, то, пожалуй, без этого никак не обойтись. Ты впервые появишься в обществе, как мой официальный спутник, потому неудивительно, что на тебя будут смотреть, а многие захотят пообщаться.       — Официальный спутник? А Вэрди...       — Именно так, — сдержанно произнёс Лиддел. — Насчёт Вэрди не беспокойся. В этом году бал полнолуния пройдёт без её участия.       — Довольно неожиданное заявление, — признался Эведит.       Покинув корт, они проходили через арку, увитую плющом и какими-то невыразительными цветочками бледно-розового цвета, направляясь к дому. Гончих не было. Обычно по утрам, во время занятий Эведита, их сажали на цепь, чтобы была возможность спокойно тренироваться.       — Звучит так, словно ты напуган.       — Я не люблю масштабные сборища, но если это на один вечер, то обещаю вытерпеть и не жаловаться.       — Всего лишь на один, — заверил его Лиддел. — Не больше. Однако...       — Что?       — К сожалению, я не могу задержаться здесь надолго. Дела зовут меня в Бладэнфорс, а потому завтра утром мне придётся уехать. Пускать на самотёк организацию бала я тоже не могу. Качество его проведения должно быть на высшем уровне и...       — Хочешь, чтобы я этим занялся? — Эведит взял со стола стакан с апельсиновым соком и сделал несколько маленьких глотков. Лиддел сел напротив, провёл пальцами по экрану планшета. Быстро пролистал ленту, толком ни на чём не заостряя внимание.       — Это весьма сложное и трудоёмкое занятие, — ответил Лиддел, отключив планшет и отложив его в сторону. — Нужен опыт и умение контролировать ситуацию, не давая ни малейшей слабины. Возможно, в следующем году я доверю организацию тебе, но в этом лучше побудь наблюдателем и поучись у профессионалов.       — И когда мне предстоит с ними увидеться?       — Уже сегодня.       Эведит вскинул бровь. Бросил в стакан трубочку. Размешал его содержимое, превратив сок в апельсиновое торнадо.       — Значит, мне нужно будет выбираться в город, чтобы встретиться с ними? Или они будут приезжать сюда каждый день?       — Не придётся. Он будет жить здесь.       — Он?       Эведит почувствовал лёгкую щекотку в районе солнечного сплетения и порадовался, что не сделал глоток, потому что в противном случае подавился бы и закашлялся, услышав сказанное.       Он не был глупым и прекрасно понимал, кто может поселиться в этом доме беспрепятственно. Кто может заниматься организацией семейных мероприятий и знать все тонкости. Раз уж Вэрди не примет участия в бале полнолуния... Остаётся один вариант.       — Гилмор.       — Гилмор? — эхом повторил Эведит, самому себе напоминая попугая, который только и умеет, что копировать чужие слова.       — Мой сын, — пояснил Лиддел. — Он приедет вечером, и я вас познакомлю.       — Хорошо, — ответил Эведит, сохранив внешнее спокойствие, но расхохотавшись в мыслях.       В отличие от сына, Лиддел нечасто смотрел по сторонам и уж точно никогда не обращал внимания на сотрудников отелей. Он полагал, что Эведит увидел его впервые в «Кровавом закате». И думал, что Эведит не пересекался прежде с Гилмором. Сегодня вечером Эведита ждало разоблачение или столкновение с ещё одним мастером игры в жизнь. Гилмор мог рассказать отцу обо всём, а мог и промолчать, сделав вид, будто прежде не встречал Эведита, потому видит его впервые.       — До вечера у нас никаких гостей не ожидается? — спросил, поднимаясь из-за стола.       — Нет.       — Точно?       — Само собой.       — Тогда, может, стоит провести это время с пользой? — Эведит улыбнулся и, расстегнув пуговицы на рубашке-поло, чуть оттянул вниз воротник, демонстрируя во всей красе изгиб шеи. — Я всё-таки собираюсь вымыться после тренировки. Так что сейчас пойду в душ. Присоединяйся, если хочешь.       Не дожидаясь ответа, он направился к стеклянным дверям, восстановленным после неприятного инцидента, и уже в стекле увидел отражение Лиддела.       Тот поднялся и пошёл за ним.       Хоть бы раз отказался.       Эведит сидел на полу в беседке, прижимался затылком к перекладине и бессмысленно таращился на звёзды. Беседка осталась одной из немногочисленных в резиденции зон, свободных от наблюдения, а потому здесь можно было чувствовать себя свободнее и раскованнее, нежели в любом другом месте. Стояла глубокая ночь, и небо в этот миг было чернильным, порядком отличавшимся от того зрелища, которое Эведиту доводилось неоднократно наблюдать в Бладэнфорсе.       Как будто разные планеты. А всего-то два или два с половиной часа езды, разделяющие города.       Парадоксально и удивительно.       Удивительнее было только одно явление. Услышать собственные мысли, озвученные кем-то другим.       — Ночи в Бладэнфорсе и Редчествере невозможно сопоставить. Сама идея довольно глупа, — раздался сбоку голос, Эведит повернул голову и встретился взглядом с Гилмором, решившим совершить ночной променад. — В Бладэнфорсе все куда-то спешат, несутся на максимальной скорости, не позволяя себе останавливаться. В противном случае те, кто наступает им на пятки, вырвутся вперёд и пройдут по зазевавшемуся неудачнику, растирая его по асфальту. Редчестер не похож на тот безумный муравейник. Здесь некуда спешить, всё идёт плавно, медленно, размеренно. Контраст между ними довольно резок. Здесь прошла большая часть моего детства. Вэрди не любила Бладэнфорс, он сводил её с ума. Но отец постоянно находился там, и она должна была поддерживать любое начинание супруга, независимо от того, насколько оно сумасбродное.       — И зачем мне об этом рассказывать? Очередной краткий экскурс в историю вашей семьи? — поинтересовался Эведит.       Появление Гилмора его не радовало. Более того, пробуждало в душе какое-то нездоровое сожаление о том, что всё сложилось именно так, а не иначе. Ему было стыдно смотреть Гилмору в глаза. Его трясло от одной мысли о возможных умозаключениях, сделанных Гилмором.       Но он знал, что не станет оправдываться, несмотря ни на что.       Он преследовал свои цели и не собирался от них отступать. Однако подсознательно ощущал, что стремление держать ситуацию под контролем присуще не только ему.       Гилмор тоже играл в какие-то свои игры.       В его лице не дрогнул ни один мускул, когда Лиддел представлял их с Эведитом друг другу. Не было ехидных ухмылочек, попыток поймать в коридоре после ужина и в очередной раз напомнить о незавидной репутации фейри, не было фраз о знакомстве, состоявшемся задолго до этой встречи. Гилмор сделал вид, будто впервые Эведита видит, не пытался заговорить с ним в течение дня и только сейчас, когда на Редчестер опустилась ночь, впервые проявил интерес к чужой персоне.       Во время ужина, разделённого на троих, Эведит больше молчал, чем говорил. В основном, Ван Хайдены общались между собой, а он оставался сторонним наблюдателем, разрезающим свою еду на мелкие кусочки, но не притрагивающимся к ней. Представители обоих поколений обсуждали грядущее торжество, спорили относительно деталей и, казалось, не замечали постороннего присутствия. Забыли о его существовании, сосредоточившись на препирательствах друг с другом. Эведит на время превратился в невидимку, о чём не жалел ни капли.       Его не интересовал бал полнолуния. Как не интересовали и все остальные традиции дома Ван Хайденов.       Единственная польза, которая была от визита Гилмора, заключалась в том, что Лиддел не удостоил Эведита своим вниманием ночью. Эведиту не пришлось притворяться, изображая дикую страсть и невероятное удовольствие, отдаваясь, на самом деле, с холодным расчетом и планами на будущее. Планами, в которых красной нитью проходил один мотив.       Месть.       Это утро ничем не отличалось от других. Дом снова пустовал. Гилмор уехал, а вернулся ближе к вечеру. Ужинать с собой не приглашал, занимая террасу в одиночестве. Стоя у окна, Эведит наблюдал за ним, но стоило только Гилмору посмотреть вверх, отступал от подоконника и растворялся в темноте комнаты. Его тянуло туда, к Гилмору, ему хотелось быть ближе, несмотря ни на что, вопреки всему, но он запрещал себе думать об этом. Вытравлял из себя все неоправданные, ненормальные чувства, которыми накрывало, стоило лишь встретиться взглядом с сыном Лиддела. Пытался вытравлять, но терпел поражение. Эффекта хватало минут на пять, когда они истекали, становилось в разы хуже.       Потому равнодушие Гилмора было расценено, как благо, и Эведит надеялся, что всё время их вынужденного соседства пройдёт по этому сценарию. Но режиссёр Ван Хайден-младший решил скорректировать всё, переписать заново и поставить пьесу так, как того хотелось ему, а не актёру погорелого театра.       — Пришёл поговорить по душам. Моя внезапная амнезия отступила, и я снова вспомнил, где видел это порочное личико, украшенное ныне одной интересной штучкой, — насмешливо произнёс Гилмор, поднимаясь по ступенькам на площадку и замер на месте, прислонившись плечом к одной из колонн. — Последний раз я слышал о тебе в тот миг, когда ты внезапно объявил о завершении карьеры и исчез с экранов, будто тебя никогда и не было. Твои поклонники рыдали, строили предположения, что послужило тому причиной. Теории были разные. Признаюсь, мне тоже было интересно, но не настолько, чтобы я бросился на поиски пропажи. Ответ настиг меня с опозданием, но оказался сенсационным. Скажи, ты сразу планировал нечто подобное, или тебе просто повезло? Все фейри Бладэнфорса будут тебе завидовать, узнав, к какому покровителю попала их некогда непорочная звёздочка. Если продавать невинность, то по максимальной цене. Это звучит так вызывающе и пошло, так оскорбительно. Извини, я не пытался тебя зацепить — констатировал факт. Я всё понимаю. Быть шлюхой главы Совета гораздо интереснее кривляния перед камерой. И почти не осуждаю. Почти. Щепотка презрения всё-таки есть. Когда мы познакомились, в тебе было что-то особенное. Теперь оно исчезло.       — И что же у меня было, просвети, пожалуйста. Чистая кровь и узкая задница? — усмехнулся Эведит. — У всех фейри, избежавших укуса, такая кровь, а у всех девственников такие задницы. Ничего удивительного и выдающегося.       — Антиреклама? — хмыкнул Гилмор. — Иногда ты всё ещё умудряешься меня поражать своими заявлениями.       — Я не стремлюсь.       — В любом случае, эти безапелляционные высказывания, провоцирующие всплеск удивления, ничего не меняют в целом. А мнения хуже, чем у меня сложилось на данный момент, быть не может. Ты — воплощение всего самого омерзительного, что мне доводилось встречать на свете. И, несмотря на громкие заявления, такая же шваль, как и остальные фейри. Только продавшая свою невинность дороже.       — Что тебе нужно? — спросил Эведит, выпрямляясь в полный рост и подходя ближе, несмотря на то, что внутренний голос советовал не рисковать и держаться на почтительном расстоянии от потенциального источника опасности.       — В общем-то, ничего. Банальный интерес к жизни старого знакомого, который некогда метил на место моего Истинного.       — Я этого не делал.       — Конечно.       — Ещё пара претензий, и я уличу тебя в ревности. Бесишься, что в итоге я выбрал твоего отца, а не тебя?       — Нет. Это кажется мне забавным.       — Почему?       — Тот, кто был моим Истинным, тоже грел постель Лиддела. Никакая истинность не останавливала. С тех пор стало понятно, что эта сказка об идеальных парах не имела ничего общего с реальностью. Я видел, какими глазами он смотрел на моего отца. Как дрожал, когда они пожимали друг другу руки. Как он краснел, оставаясь с отцом наедине, не зная, что я наблюдаю за ними, стоя у приоткрытой двери. Я видел, как они занимались сексом. Я помню, как выла под Лидделом эта сука, скуля, нежничая, цепляясь в него мёртвой хваткой и не желая отпускать. Да он ради моего отца готов был в смертники пойти, а ради меня... Честно говоря, ничего он ради меня не собирался делать. С тобой всё начиналось иначе, а закончилось аналогичным образом. И это действительно весело. Лучше смеяться, чем плакать, иначе никаких слёз не хватит. После него было ещё немало представителей вашего рода, и все они неизменно…       — Оказывались в постели твоего отца? — засмеялся Эведит.       — Нет. Нарисованный тобой поворот событий был бы совсем печален.       — Тогда что?       — Все они оказывались продажными тварями, падкими на материальные блага и использующими свою красоту в качестве пропуска в мир больших денег и таких же возможностей. Я мог бы дать им и то, и другое, если бы хоть один из них оказался верным, но верностью от них не пахло.       — А как же тот нежный и чистый друг семьи, висевший на твоей руке в день премьеры?       — Обычный фейри, каких миллионы. Чистота и нежность не помешали ему почти сразу запрыгнуть в мою постель.       — Надеюсь, несмотря на это, тебе было хорошо с ним.       — Очень, — ответил Гилмор на полном серьёзе, без тени улыбки. — Мне было хорошо. Гораздо лучше, чем можно представить. Он был невинным, но старательным, и это подкупало. Мне понравилось стремление доставить удовольствие партнёру, и понравился он сам, но явно не настолько, чтобы во всеуслышание объявлять его своей парой и ради этого устраивать торжественный вечер. Да ещё и в такое время, не подождав хотя бы немного для приличия.       — Что?       — Что? — передразнил Гилмор. — Не делай вид, будто не знаешь.       — Но я действительно...       Палец коснулся его губ, заставляя замолчать. Осторожно погладил серединку их.       — Маленькая лживая дрянь, — усмехнулся Гилмор. — Ты так чудесно притворяешься, что я готов поверить этим невинным глазам и нежным губам, что говорят о неосведомлённости. Но что-то останавливает. Наверное, то, что я вижу тебя насквозь, и понимаю, насколько мизерный процент правды в этих словах. Знаешь, в данный момент я отчаянно хочу тебя убить, но это будет уже открытый вызов и объявление войны. От радикального поступка меня удерживает лишь понимание: время ещё не пришло. Но однажды я обязательно это сделаю, и тогда ты пожалеешь, что появился на свет. Я буду слушать твои мольбы о лёгкой, быстрой смерти и убивать, максимально растягивая процесс расправы. Чтобы ты прочувствовал всё на собственной шкуре, чтобы понял, к чему привели твои поступки.       — Я...       — Ты?       — Я, правда, не знаю, о чём ты говоришь.       — Как думаешь, ради чего я здесь?       — Занимаешься подготовкой бала полнолуния.       — Точно. А что такое бал полнолуния?       — Какая-то из семейных традиций Ван Хайденов.       — Да неужели? Действительно не в курсе? Видимо, папочка решил сделать тебе сюрприз, а я тут напрасно треплю языком и раскрываю все карты. Какой я плохой.       — Чёртов клоун, — процедил Эведит, понимая, что над ним насмехаются, не пытаясь скрыть это.       — Поставь меня в угол, милый отчим. Я не буду возражать, если именно ты меня накажешь.       — Отчим?       — Бал полнолуния — особая вечеринка только для своих, — произнёс Гилмор, проигнорировав вопрос. — Он проводится уже несколько сотен лет. А самый первый связан с именем Квин Ван Хайден. На первом балу полнолуния была объявлена помолвка сей милой особы. Спустя год, на том же балу состоялась её свадьба. Всем присутствующим это всё настолько понравилось, что Квин решила: нужно превратить бал в ежегодное мероприятие, во время которого представители знатных кланов будут объявлять о памятных датах в своей жизни. Причём кланы не обязательно вампирские. Элита есть среди носителей любых генов. Каждый год кто-нибудь, да женится, а не женится, так объявляет помолвку.       — И?..       — В этом году пропуск в высший свет получит один фейри, который обручится с главой Совета Бладэнфорса. Не знаешь, кто бы это мог быть?       — Но... Как же...       — У тебя закончились связные мысли? Будешь теперь всю ночь изъясняться предлогами и междометиями? Или это новая мода — играть в белого и пушистого, будучи настоящей тварью?       — ...Вэрди? — тихо произнёс Эведит, закончив прошлую свою мысль, и вскоре отшатнулся от Гилмора. Щёку обожгло сильным ударом.       — Не смей произносить её имя своим мерзким грязным ртом, — прошипел Гилмор. — Не смей, если не хочешь сдохнуть раньше, чем наступит счастливый день вашей с Лидделом свадьбы. Или скажешь, что об этом ты тоже не знаешь?       — О чём?       — Ты, что, в вакууме живёшь?       — Да, — растерянно выдал Эведит.       — Слушай, несвятая невинность, хватит строить из себя идиота. Тебе всё известно. Просто скажи, что хочешь услышать это ещё раз от меня и потешить самолюбие, удостоверившись: всё — правда. Нет помех на пути. Никто не помешает тебе стать частью правящей в Бладэнфорсе семьи. Никто. Некому больше мешать.       — Гилмор.       — Ты хотел это услышать? Хорошо. Слушай. И наслаждайся, мразь. Вэрди Ван Хайден мертва. Её похоронили всего лишь пару месяцев назад, а отец уже нашёл ей недостойную замену и собирается выводить эту самую замену в свет. Это мерзко, это грязно, но ему наплевать. Он хочет это сделать и сделает, проигнорировав мнение окружающих. Пусть кто-то попробует открыть рот и возмутиться поступком главы Совета. Этот рот больше ни слова не произнесёт. Его закроют насильно и не на время, а навсегда. Но это посторонние. Для меня мнение отца авторитетным быть перестало, а потому я не обязан подчиняться его указам и любить тех, кого он тащит в наш дом и в нашу семью. Тем более, когда его драгоценное приобретение — такая грязь, как ты. Не надейся, что я с радостью приму тебя. Я никогда не прощу тебе смерти Вэрди и обязательно заставлю заплатить за неё. Сполна и с процентами.       — Послушай, всё не...       — Не так? А как?       — Не так, как кажется на первый взгляд.       — Наверное, мне это привиделось — события параллельной вселенной, — фыркнул Гилмор. — На деле ты не живёшь в этом доме. Не спишь с моим отцом. Не рвёшься на место его законного супруга. И это не ты позволил ему поставить рабскую метку принадлежности. Не ты. Просто кто-то до отвращения на тебя похожий. Брат-близнец? Двойник, решивший испортить жизнь, настроив против тебя окружающих? Ах, нет. Не брат. Это ты стоишь передо мной. Это к тебе мой папаша таскается чаще, чем домой или на работу. И тебя же он имеет во все дыры.       — Я не буду оправдываться.       — Не нужно. Я и без того знаю, что ты сейчас начнёшь всячески обелять себя, давя на жалость и говоря, какой ты бедный-несчастный. Хотя, мы оба знаем, что ты просто грязная шлюха, получившая, наконец, своё. Ты же счастлив, разве нет?       Эведит мог поспорить с ним. Мог сказать множество самых разнообразных слов, но не стал тратить время. Он понимал, как его слова будут звучать со стороны и как будут восприняты — та самая попытка обелить себя. Влезть в шкуру маленькой бедной овечки, требующей помощи, и жалобно блеять, насколько всё плохо.       Унижаться сильнее обычного.       Перед кем угодно, но только не перед Ван Хайденами, сломавшими его жизнь однажды и продолжавшими ломать сейчас.       Эведит окинул Гилмора презрительным взглядом и практически выплюнул ему в лицо:       — Да. Я счастлив. Безумно. Как никогда прежде. Ты прав. Бесконечно прав. Я меркантильная дерзкая сука, которая когда-то жаждала залезть к тебе в штаны. Ты умница. Сразу раскусил коварный план и не поддался. Но, знаешь, даже здорово, что так получилось. Отсасывать главе Совета куда приятнее и выгоднее, чем его сыну, не имеющему власти и, судя по всему, не дружащему с головой. А на то, что Вэрди умерла, мне откровенно наплевать. Сдохла? Отлично. Спасибо ей, что не стала медлить с принятием решения и освободила дорогу.       Он знал, что говорить это — себе дороже. Он не думал так о Вэрди и, конечно, не был счастлив, но ему хотелось зацепить Гилмора, довести его до ручки и бешенства. Сделать так, чтобы больно и обидно было обоим, а не только ему.       Выпалив всё это, он потратил несколько секунд, чтобы восстановить дыхание, а потом бросился вперёд, пытаясь вырваться из беседки, чьи стены, казалось, подступали к нему со всех сторон, обещая вскоре раздавить окончательно.       И, естественно, потерпел фиаско.       Гилмор успел схватить его за капюшон толстовки и потянуть обратно. Эведит рванулся вперёд, Гилмор сбил его с ног и сам полетел следом. При падении Эведит приложился головой, прикусил губу и с шумом втянул воздух. Падение даром не прошло: голова закружилась, а к горлу подступила тошнота.       Они покатились по полу. Один пытался вырваться, а второй удержать на месте, чтобы преподать урок хороших манер, поведав, как можно разговаривать с представителями семьи Ван Хайден, а от каких выражений лучше воздержаться.       Гилмор, чьё приземление прошло в разы мягче, спустя определённый период, отмеченный непрекращающейся борьбой, одержал победу. Навис над Эведитом, упираясь одной ладонью в пол, а второй пережал горло.       — Ещё одно высказывание в подобном тоне о моей матери, и ты труп, — произнёс голосом, не предвещавшим ничего хорошего, но неприятности гарантировавшим на невозможные двести процентов. — Она была великолепной женщиной, и такого отношения, какое проявлял к ней отец, не заслуживала. В отличие от некоторых, она происходила из рода чистокровных аристократов и знала себе цену, а не раздвигала призывно ноги под каждым встречным, как это делают некоторые.       — Если ты меня не отпустишь, я закричу, — прошипел Эведит, хотя что-что, а закричать бы у него не получилось.       Гилмор слишком сильно сжимал его горло, так что из глотки рвались лишь рваные хрипы, услышать которые мог далеко не каждый.       — Кричи, — улыбнулся Гилмор. — Но кому ты сделаешь этим хуже — тот ещё вопрос. Знаешь, почему? Потому что ты и тебе подобные — грязь под нашими ногами, а мы — Ван Хайдены, и этим всё сказано. То, что отец на тебя когда-то повёлся, соблазнившись поразительной для фейри чистотой и невинностью, не означает, что он будет прощать тебе абсолютно все промахи.       — Например?       — Меня он при любом раскладе не тронет. А вот тебе придётся несладко. Если ты изменишь ему, он тебя прикончит. Если он начнёт подозревать, что ты ему изменил, он тоже тебя прикончит.       — Я не...       — Как думаешь, о чём подумает охрана, увидев нас в подобной позе? Что они передадут отцу? Кому он поверит, когда настанет время рассказать, как всё обстояло на самом деле? Тебе или мне? Пасынок-насильник — распространённый вариант для обвинений, но в твоём случае ставка не сыграет. Хочешь новую версию событий? До того, как отец приедет, я успею придумать несколько вариантов. А пока позволю себе немного импровизации. Почему мы вдвоём тут оказались? Проще простого. Ты сам назначил встречу здесь, зная, что в беседке нет камер, сам пришёл сюда и сам же предложил себя. Тебе было скучно и одиноко, а рядом находился я, и устоять перед соблазном не получилось. Занятная перспектива, не правда ли?       — Но ты же этого не сделаешь.       Эведит с трудом сглотнул.       Ладонь, удерживающая прежде горло, спустилась ниже, пальцы прихватили замочек молнии и потянули его вниз. В тишине этот звук представлялся оглушительным, бьющим по натянутым нервам.       — Сделаю, — ответил Гилмор.       Полы толстовки разошлись, замочек ударился об пол — ещё один невыносимо громкий звук.       — Нет.       — Сделаю. И ты не будешь сопротивляться, потому что, в противном случае, заплатишь самую большую цену за проступок.       Окончательно уйти от удара Гилмор не успел. Возможно, потому, что и не ожидал его вовсе, а скорость реакции оказалась недостаточно высокой.       Ладонь сжалась в кулак, Эведит размахнулся и впечатал его в холёное лицо, представляя громкий хруст костей, но попал только по губе. Она вмиг лопнула, закапала кровь. Гилмор, не думавший, что ему окажут сопротивление, на мгновение потерял бдительность, и Эведит вновь попытался сбежать, но мизерного количества выигранного времени не хватило, чтобы благополучно убраться из сада. Он собирался быстро спуститься по ступенькам, но как только добрался до середины лестницы, снова ощутил сильную хватку. Теперь под раздачу попал не капюшон, а волосы. Гилмор зарычал хрипло, вцепился в пряди и рванул за них, потянув назад и вновь отшвырнув Эведита на пол беседки.       После неудачного бегства о свободе можно было забыть.       Гилмор завёл его руки за голову, перехватил их и сжал до синяков на запястьях.       — Хорошая попытка, — произнёс, усмехнувшись. — Тебе почти удалось. Почти — не считается, — склонился ниже и прошептал, едва прихватывая мочку зубами. — Не забывай, кто ты. Делай то, что должен. То, что у тебя лучше всего получается. Знай своё место. И подчиняйся приказам.       — Синяки на запястьях и свою разбитую губу ты тоже объяснишь моим добровольным согласием?       — Судя по тому, сколько шрамов появилось на коже, запомнившейся мне нетронутой и гладкой, ты любишь грубость. Моё поведение никого не удивит. Тебе нравится жёсткое обращение, а я прислушиваюсь к желаниям тех, с кем сплю.       — Типа классный любовник? — с иронией поинтересовался Эведит.       — Типа да, — насмешливо процедил Гилмор.       — Ни один мужик не скажет о себе что-то вроде: «Любовник из меня не особо хороший, на троечку». Даже я так не скажу, несмотря на то, что невероятно умелым себя не считаю. Некоторые вовсе мнят себя нереально классными любовниками, а потом бросают своих временных пассий в общественных сортирах, оставляя на попечение персонала.       — Тебя эти воспоминания цепляют.       — Цепляют. И?       — Не сравнивай её с собой, а себя с ней.       — Не сравниваю. Любопытствую. Меня тоже бросишь, оставив лежать здесь?       — Зависит от того, какой финал ты заслужишь.       — Я не собака, чтобы служить.       — Не собака, — согласился Гилмор. — До них тебе очень далеко. Кто они? Милые, благородные, преданные животные. А кто ты?       — Кто?       — Просто шлюха, — почти нежно произнёс Гилмор.       Нежность эта была показная, издевательская.       Из-за туч показалась луна, её свет падал на пол беседки, частично освещая то, что там происходило. Как будто насмешка. Эведиту хотелось закрыть глаза и раствориться, стать черной лужей, растекающейся по доскам. Просочиться между ними, впитаться в землю и навсегда в ней исчезнуть. Или, в случае невозможности реализации первого варианта, оказаться в кромешной темноте, погрузиться в неё и не видеть того, что происходит, не ощущать.       Не смотреть в насмешливое лицо, не думать обо всём, что уже довелось пережить. О том, что предстояло пережить в дальнейшем.       Луна не спешила исчезать с неба. Она продолжала заливать обоих тусклым светом.       Он как будто вновь оказался на съёмочной площадке, с той разницей, что там ситуации не заходили в тупик, и решение находилось моментально. Достаточно было услышать голос режиссёра, кричавшего: «Стоп! Снято!», и все кошмары рассеивались, монстры уходили, убийцы, прижимавшие нож к горлу жертвы, начинали улыбаться и снова становились обычными актёрами, вжившимися в образ.       Здесь не было режиссёра, способного остановить всё хлопком ладоней и громким криком.       Здесь не было надежды на спасение, и Эведит знал, что его сегодня вновь проведут через привычный ад, если всё пойдёт по проверенной схеме, и он начнёт усиленно оказывать сопротивление.       Оба Ван Хайдена — что отец, что сын — весьма отдалённо походили на сказочных принцев, являясь таковыми исключительно в фантазиях наивных обитателей Бладэнфорса, коим не довелось свести личное знакомство с представителями правящей семьи. Или в представлении тех, кто познакомился с обоими, но не стал объектом их интереса.       Каким бывает Лиддел, Эведит успел прочувствовать на собственной шкуре. Проверить и в прямом, и в переносном смыслах.       Каким бывает Гилмор, на себе не испытывал, но вспоминал фрагменты чужих воспоминаний и растерзанное тело, лежавшее на полу какого-то обезличенного помещения, залитого ярким светом. В связи с этими воспоминаниями оптимистичных прогнозов не делал.       Ярость Гилмора не была слабее ни на грамм. Он тоже умел мучить, он умел убивать. И он убивал. Не только в перспективе об этом думал, не в порыве гнева кричал, а потом забывал. Нет. Он действительно убил того юношу, хоть и не помнил, как это произошло — аффект во всей красе.       Ладонь привычно уже сомкнулась на горле Эведита, сдавила сильнее, затрудняя доступ воздуха.       Эведит запрокинул голову, выгнул шею. Веки опустились, тень от ресниц легла на щёки. Он облизал губы, приоткрыл рот, чувствуя, как за ним всё это время пристально наблюдают, и взгляд этот был в разы осторожнее настоящих прикосновений, не отличавшихся сдержанностью. В нём прочитывалась заинтересованность.       Эведит молчал, но действия говорили больше слов.       Он предлагал не церемониться с ним особо.       Хочешь душить?       Души. Делай всё, что угодно.       Хочешь ударить?       Ударь.       Хочешь оставить как можно больше шрамов, синяков и ссадин на коже, чтобы эта ночь ещё долго преследовала твою жертву в кошмарах?       Оставляй.       Ломай, собирай заново, снова ломай — и так до бесконечности. Пока количество трещин, оставшихся после очередной сборки и не подлежащих маскировке, не превысит все допустимые пределы. Пока сам не ужаснёшься, посмотрев, что стало с некогда цельной вещью после твоих действий.       Эведит был готов ко всему, но только не к тому, что Гилмор накроет его рот ладонью и вскоре прижмётся своими губами к тыльной её стороне.       — Я хочу заставить тебя страдать, — прошептал Гилмор, глядя в широко распахнутые от изумления глаза. — Ужасно хочу, почти до дрожи. Хочу слышать, как ты заорёшь от боли, и видеть, как в глазах промелькнёт ужас. Сломать, уничтожить, растоптать. Я ненавижу тебя за то, что ты стал причиной смерти Вэрди, и вряд ли когда-нибудь прощу. Ненавижу потому, что в твоих венах течёт эта проклятая кровь. Ненавижу за то, что, стоит только тебя забыть, снова появляешься в моей жизни. Врываешься вихрем цветочных лепестков и кружишь голову. А ещё за то, что ты тогда был прав. Я допускал возможность ошибки и почти поверил, что ты можешь оказаться моим Истинным. Пусть мне неоднократно говорили, что он мёртв, показывали медицинские заключения и результаты проводимых исследований. Пусть... Я всё равно за каким-то хреном проникся, позволив себе в очередной раз обмануться. И даже сейчас, когда я хочу тебя стереть в порошок, унизить и раздавить, меня удерживает невидимый поводок. Как будто причиняя боль тебе, я начну ощущать её отголоски.       — Причини, — усмехнулся Эведит, продолжая ощущать тепло ладони, неплотно прижимавшейся к губам. — Сделай это — станешь вторым номером в списке тех, кого я хочу убить.       — Забавно, что в моём списке ты тоже проходишь только под вторым номером, — заметил Гилмор, ослабляя хватку.       Луна безжалостно высвечивала их лица, не позволяя лгать.       Луна сделала реальной возможность считывать чужие эмоции, глядя в глаза, а не пряча истину в непроглядной темноте.       Луна была единственным свидетелем его окончательного падения.       Лишь она знала, что он не устоит перед соблазном.       В дальнейшем поступке Эведита не было никакой логики, но он, резким движением отбросив ладонь от своего лица, ухватился за воротник рубашки, скомкал ткань и, продолжая хранить молчание, резко потянул Гилмора на себя. К себе.       Чтобы не ушёл прямо сейчас.       Не вырвался.       Не оставил, как бывало прежде.       Не дожидаясь нелепых вопросов, способных разрушить до основания вообще всё, что только можно превратить в руины, Эведит прикоснулся губами к губам Гилмора.       Это был стремительный шаг в бездну, окончательное признание собственной глупости, танец на горящих углях. Сумасшедшая пляска на краю пропасти, от каждого движения за камнепадом идёт камнепад, без конца и края. Кажется, что падение неизбежно, но в последний момент ладонь крепко перехватывают, удерживают за неё и тянут обратно. Не время умирать. Это всего лишь игра, открывающая все грани чувств. Забыв об осторожности, забыв вообще обо всём, мёртвой хваткой вцепиться в того, кто находится рядом, а дальше пусть хоть небеса на землю обрушатся — он не придаст происшествию значения, растворившись в потоке собственных эмоций и ощущений.       Гилмор растерялся лишь в самом начале — вскоре от изумления и оцепенения, накрывшего в момент спонтанного поцелуя, не осталось ни следа. Ему не нужно было ничего говорить, давать какие-то наставления и направлять. Он знал, что и как нужно делать. Он жаждал перехватить инициативу в свои руки и вести в этой безрассудной схватке, а не подчиняться чужим желаниям. Он ломал под себя, но Эведит и не сопротивлялся.       Невидимое лезвие ножа рассекло воздух, перерезая такие же невидимые нити, тянувшиеся к рукам и ногам. Невидимое лезвие подарило ему свободу действий, окончательно избавляя от предрассудков, лишая остатков разума, заставляя позабыть об осторожности и полностью погрузиться в странные чувства, не походившие ни на что, пережитое прежде. Несравнимые. Невыносимо яркие и такие пленительные.       Дрессировка Лиддела не прошла даром. Эведит умел разыгрывать страсть, это было не сложнее, чем играть роль влюблённого по уши существа, желающего потерять себя и раствориться в объекте любви. Игра в страсть представлялась ему простейшей задачей. Ещё проще, чем любовь. Не приходится говорить нежных слов, не нужно подобострастно заглядывать в глаза. Можно быть собой, переплавлять реальные чувства в поддельные — никто не заметит подмены. Страсть в чём-то была родственна ненависти, два этих чувства тесно переплетались между собой, и огонь, горевший в глазах, можно было по ошибке принять за невыносимо сильное влечение.       Здесь и сейчас ему не приходилось переступать через себя. Не приходилось мысленно запускать реакции замещения, превращая ненависть в страсть. Слова Гилмора задевали, царапали, беспощадно разрывали, и только за это ему хотелось причинить ответную боль, однако, она не была целью и смыслом. Она не занимала доминирующую позицию. Она была всего лишь одной эмоцией из сотни, а то и тысячи их.       Эведит думал, что сегодня он впервые осознаёт, каково это — сгореть заживо.       Он сгорал.       Он отчаянно тянулся.       Он не хотел отпускать, и сам не до конца понимал, почему так происходит.       Тишина сада, лунный свет, и двое на полу в беседке.       Гилмор не был излишне нежным и сдержанным. С одеждой он точно не церемонился, разрывая футболку, а не тратя время на то, чтобы аккуратно снять её, провёл ладонями по торсу, оставляя на коже красноватые полосы от ногтей. Расстегнул джинсы и потянул их вниз, снимая вместе с нижним бельём.       Сам он не торопился раздеваться. И, когда Эведит потянулся к его рубашке, сжал ладонь, собираясь отстранить её.       Запросто провернуть задуманное у него не получилось. Эведит решил оставить себе на память хотя бы один трофей, вцепился в верхнюю пуговицу и потянул её, вырывая вместе с нитками. Улыбнулся торжествующе и услышал тихий смешок — Гилмор тоже помнил.       Костяшки пальцев погладили щёку, отводя в сторону прядь волос. Ладонь спустилась на плечо, отметила прикосновением кожу, испещрённую шрамами, оставшимися после многочисленных болезненных укусов, приправленных терпким привкусом яда. Эведит лежал на полу полностью обнажённый и неотрывно смотрел в глаза напротив.       — Скажи это, — произнёс Гилмор.       Голос у него был охрипший, не такой, как обычно. Прикасаясь к обнажённому телу, поглаживая его, наслаждаясь, Гилмор сам возбуждался не меньше, и его сдержанность, прежде походившая на высокую бетонную стену, с каждой секундой истончалась всё сильнее, пока не стала прозрачной, а после — и вовсе растворилась.       — Что именно?       Эведит сглотнул с трудом. Ему хотелось быть невозмутимым и равнодушным, но не вышло — выдало еле заметное движение адамова яблока.       — Два простых слова.       — Каких?       — Ты знаешь.       — Трахни меня? — усмехнулся Эведит.       Гилмор кивнул, продолжая рассеянно водить ладонью по горячей обнажённой коже, коснулся внутренней стороны бедра.       — Мне казалось, что ещё минут десять назад кто-то собирался меня насиловать, и разрешение не требовалось.       — Скажи, — с нажимом повторил Гилмор.       Эведит перехватил его ладонь, отстраняя от себя, сжал запястье. Сел, склонил голову, позволяя волосам занавесить лицо, и... потянулся к одежде. Чтобы спустя мгновение, отшвырнуть её, облизать губы нарочито пошло и невозможно эротично, опалить горячим дыханием и, обняв за шею, всё-таки выдохнуть эти несчастные слова.       — Трахни меня, Гилмор. Сейчас же.       Получилось отчаянно, хотя планировал он не это — надеялся, что тон получится приказным.       Взгляд горел вызовом.       Это было умопомрачение — полноценное сумасшествие.       Отборнейшее безумие.       Определённо.       Именно оно.       Идеальное слово для неидеальных отношений.       Сумасшедшие объятия.       Эведит обвил шею Гилмора руками и потянул его за собой. Приложился лопатками о деревянный пол беседки, кратковременная боль осталась незамеченной, а вот прикосновение ладоней, обхвативших лицо, невозможно было проигнорировать.       Сумасшедший поцелуй.       Губы соприкоснулись. Яростно, безумно, почти больно. Ни грамма нежности и сдержанности. Они целовались с таким запалом и азартом, какого хватило бы на десятерых, а досталось им — на двоих.       Они даже не целовались — пошло лизались, не собираясь прерываться ни на мгновение, не говоря уже о том, чтобы остановиться. С каждым разом огонь, разгоравшийся внутри, становился всё сильнее, сдержанность бесславно умирала, языки пламени поднимались выше, и не было способа потушить его.       Сумасшедшие прикосновения.       Гилмор знал его тело, как свои пять пальцев. Оно словно было создано для него, заточено под него. Оно отзывалось на каждое касание, тянулось за продолжением, хотело ещё и больше.       Сумасшедшая лихорадка, охватившая обоих.       Эведит всё же дорвался до обнажённой кожи, приспустил рубашку с плеч, вонзился в них ногтями, прикрыл глаза и прикусил губу.       Гилмору не нужно было просить сказать те самые слова, Эведит с трудом сдерживался, чтобы не начать умолять его.       Он мечтал об этом, жаждал до отчаяния, до разноцветных бликов под сомкнутыми веками.       Ничто больше не имело значения, ничто не играло решающей роли.       Ничто не сдерживало его.       Боль, пот и кровь под ногтями, оставшаяся после царапин, расцвечивающих спину цепочками ярких капель.       Вздыбленная ширинка.       Пальцы, прихватывающие молнию и тянущие её вниз.       Он не хотел медлить и бестолково тратить время на подготовку. Стоило только раскатать по члену тонкий латекс, сам подался вперёд, насаживаясь, и тут же коротко вскрикнул. Ладонь вновь прижалась ко рту, гася этот спонтанный вопль. Гилмор замер на мгновение, давая привыкнуть, и начал двигаться, сначала медленно и сдержанно, а потом...       Потом — идеально, постоянно проводя по тонкой грани между отчаянной болью и наслаждением, захлёстывающим с головой, подобно приливу. Не мягкому и нежному, похожему на волны океана, нагретого солнцем, а тому, который сметаёт всё на своём пути, накрывает и утягивает за собой, в пучину. Утонуть, захлебнуться, не осознавая, что происходит, а оттого — умереть счастливым.       Эведит умудрился кончить первым; привычным жестом убрал от лица волосы, открывая доступ к шее.       Тело всё ещё отходило от оргазма — лёгкая дрожь, сбитое дыхание, кровь на обкусанных губах, расширенные зрачки — чернота на всю радужку.       Гилмор лизнул кожу на шее, приноровился и укусил, узнав вкус, который хотел попробовать прежде. Эведит вцепился пальцами ему в волосы, сжал сильнее, пытаясь то ли уйти от этого укуса, то ли, наоборот, мечтая, чтобы он длился как можно дольше.       Пил Гилмор мало и совсем нежадно, словно ему это было не в радость, а так — неприятная обязанность, от которой никак не отделаться, потому приходится, ничего не попишешь. Покончив с процессом, небрежно провёл языком по шее, чтобы рана быстрее затянулась, не оставив на коже нового шрама.       А, может, сделал всё так, чтобы шрам остался, и Лиддел понял: ему изменили.       — Что и требовалось доказать, — произнёс Гилмор, облизав окровавленные губы и упираясь обеими ладонями в пол. — Ты был прав.       На лице его прочитывалось равнодушие.       Он провёл пальцем по припухшим от многочисленных поцелуев губам, чуть оттянул нижнюю. Засмеявшись, щёлкнул Эведита по носу, откатился в сторону и потянулся к своей одежде.       Откровение обрушилось на Эведита сверху потоком острых льдинок, способных прорезать кожу.       Откровение прижало его к земле и раскатало по ней тонким слоем.       Откровение, которое и откровением-то назвать было сложно. Так, свидетельство догадкам, возникавшим прежде, а теперь уже ставших однозначным утверждением. Не теорема. Аксиома.       — В чём именно? — спросил Эведит, наблюдая за стриптизом наоборот.       Он продолжал лежать на полу беседки. Водил по нему рукой, ощущая под пальцами гладкую поверхность лакированных досок и думая о том, насколько один и тот же поступок может быть неодинаковым для разных существ. Для одного — верх идиотизма, а для другого — верх цинизма. В резиденции Редчестера нашёлся ещё один актёр, сумевший переиграть профессионала. Долго стараться не пришлось. Победа приплыла ему в руки в первый же вечер.       Впереди маячила ещё неделя совместного проживания на одной территории.       Гилмор привёл себя в порядок, рассеянно провёл рукой по тому месту на рубашке, где прежде была пуговица, а теперь остались только торчащие нитки. Подошёл ближе и протянул Эведиту руку, предлагая помочь подняться.       — Когда говорил, что в тебе нет ничего особенного и хоть сколько-нибудь примечательного. Узкая задница и неплохой вкус — вот и весь список достоинств. Остановиться особо не на чем. Ты, оказывается, сам знаешь, сколько их у тебя. Наверное, часто приходилось перебирать в памяти, прикидывая, что предложить на рынке товаров-услуг и по какой цене.       Эведит, не пренебрегший предложением помощи, крепко сдавил перехваченную ладонь, сожалея, что не обладает определёнными навыками. Сейчас он бы не отказался сломать Гилмору руку.       — Как скоро ты побежишь к отцу с доносом? — спросил Эведит, убирая от лица длинную прядь. — Приготовиться к грандиозному событию или не всё сразу? Может, как вариант, ничего и говорить не придётся, а он уже всё видел?       Осмотрелся по сторонам, пытаясь отыскать взглядом скрытые камеры. Не обнаружил и принялся одеваться. Собственная нагота раздражала, как и мысли о недавних прикосновениях, хранимых памятью тела.       Тот поступок действительно никак, кроме как помутнением сознания, назвать не получалось. И Эведит не до конца понимал, что на него нашло.       Что именно в мозгах закоротило и привело к короткому замыканию?       Почему он поцеловал Гилмора и не остановился после того, как ощутил вкус этих губ?       Отчего не послал на все четыре стороны?       Вместо этого потянулся к нему всем своим существом, будто под гипнозом. Или под влиянием истинности, которой быть не могло.       — Я к нему не побегу, — ответил Гилмор, подходя ближе и останавливаясь на расстоянии не более десяти шагов.       — Почему? Не говори, что решил быть благородным. Не поверю.       — Не скажу, у меня другие причины.       — И какие?       Гилмор протянул руку, вновь проводя костяшками пальцев по щеке. Погладил метку принадлежности и усмехнулся.       — Юношеская психологическая травма и её последствия. Комплекс обиженного мальчика, желающего использовать в своих целях чужие игрушки. Мой отец без сомнений отобрал у меня Истинного, и мне захотелось нанести ответный удар. Получилось частично. Ты не его пара — просто вещь, но он к тебе привязан, и я, кажется, понимаю, почему. Дело не в твоей крови. Она обычная. Вкусная, а для меня — вдвойне, потому что я пробую её впервые, но обычная. И не в сексе, потому что отдаёшься ты на редкость дурно и уныло — даже целоваться толком не умеешь, ведомый одними инстинктами, тычешься губами, как слепой котёнок, куда придётся. Это и на обозначенную тобой троечку не тянет. Дело не в красоте. У тебя привлекательное лицо и потрясающее тело, но во многом это — не твоя заслуга. Фейри не рождаются уродливыми, ты и сам знаешь, что в плане внешности природа всегда была к вам щедра. Всё дело в том, как ты ненавидишь. В том, кто и как твою ненависть интерпретирует. Эти искорки, мелькающие в глазах, так легко спутать в некоторых моментах со страстью и бескрайним восторгом. Ими так легко обмануться и принять желаемое за действительное. Эти искорки... Вот они по-настоящему прекрасны. В определённой мере, подкупает.       — Высказался?       — Нет. Пока не до конца. Добавлю несколько слов. Спасибо, что скрасил мне тоскливый вечер. Я подумывал над тем, чтобы снять себе кого-нибудь на ночь, но ты сэкономил мне время и деньги. Так что спасибо вдвойне. Относительно чистый домашний мальчик куда приятнее сифилисной шлюхи. Ты, конечно, отвратителен в постели, но дрочить тобой всё же лучше, чем забавляться в одиночестве. Может, завтра снова придёшь сюда ближе к вечеру? Неделя ожидается на редкость скучная, а так хоть какое-то развл...       Договорить Гилмор не успел, заткнувшись на полуслове.       Эведит во второй раз умудрился застать его врасплох, но, на этот раз, удар пришёлся ровно туда, куда и планировался. Хрустнули кости носа, на доски закапала редкими, но крупными каплями кровь.       Гилмор подставил раскрытую ладонь, с недоверием посмотрел на алые разводы, оставшиеся на коже, и... засмеялся. Схватил Эведита за руку, поднёс ладонь со сбитыми костяшками к губам и коснулся её невесомым поцелуем, окончательно вгоняя в ступор своими действиями и словами.       — Именно это в тебе и прекрасно, — произнёс. — Ярость преображает милое скромное существо в хищника, делает его восхитительным. В такие моменты я в тебя искренне влюбляюсь.       — Второй в списке тех, кого я хочу убить, — повторил Эведит тихо, но уверенно. — Помни об этом.       — Ты тоже на втором месте. В моём списке, — напомнил Гилмор.       — А кто на первом?       Гилмор потянул его к себе и прошептал на ухо:       — Сам догадайся, если до сих пор не нашёл ответа. В чём я сильно сомневаюсь. По лицу видно: ты догадливый парень. И небольшой совет на будущее. Всё-таки научись целоваться, а лучше — не только целоваться. Форма должна соответствовать содержанию. Быть таким красивым и таким бревном — противозаконно.       — Ты...       — Да-да, я в курсе, кто я, — весело произнёс Гилмор, положив ладонь на затылок Эведиту. — Но в данном случае я преследую высокие цели. Проявляю исключительную заботу о ближнем.       — Хочешь, чтобы папочке было хорошо?       — Конечно, нет. Хочу, чтобы хорошо было мне.       — А какое отношение...       — Прямое. Он спал с моим Истинным. Я буду спать с его официальным спутником, пока мне это не надоест.       — Однажды я точно тебя прикончу, — усмехнулся Эведит.       — Попробуй, — ответил Гилмор, прислушался и нахмурился. — Похоже, сюда кто-то идёт. Я и забыл, что тут периодически совершают обход территории, а твой вид оставляет желать лучшего.       — То есть?       — Выглядишь так, словно тебя только что отымели. Ах, да. Это же недалеко от истины. Но отцу и его работникам знать наш маленький секрет не обязательно, потому переходим к плану Б. Условное название: «Жертва нарушения правил техники безопасности и один счастливый случай, спасший ей жизнь».       — У тебя изначально был какой-то план?       — Несомненно.       — Предусмотрительный гондон, — процедил сквозь зубы Эведит.       — У тебя на лице всё написано, и поэтому я знал, что всё так будет, — произнёс Гилмор, запечатлев у него на лбу целомудренный поцелуй. — Теперь прекращай понапрасну болтать и сделай то, что у тебя получается гораздо лучше сексуальных трюков.       — Что?       — Сыграй предложенную роль. И главное — ничего не бойся, потому что с тобой ничего не случится. Эведит посмотрел непонимающе. Гилмор улыбнулся и добавил одними губами:       — Обещаю.       После чего скрылся, оставив Эведита в одиночестве. В воцарившейся тишине неожиданно громко и устрашающе прозвучал звон. Эведит резко обернулся и замер на месте, не в силах пошевелиться от страха. В темноте мерцали тусклым алым светом глаза адских гончих. Монстры сорвались с привязи — звенели их цепи.       Играть Эведиту не пришлось.       Учуяв его запах, гончая тут же сменила траекторию и понеслась прямиком к беседке. Лапы оттолкнулись от земли — она прыгнула. Эведит отшатнулся в сторону, упал, приземляясь на колени. Закрыл лицо руками и, заново переживая кошмарные события, связанные с наказанием в подвале, заорал в отчаянии.       За оконным стеклом была привычная картина. Знакомые виды Бладэнфорса, открывавшиеся из номера в «Тёмных небесах».       Эведит стоял, прижав к груди простыню, и думал о недавнем происшествии, послужившим причиной для скорейшего переезда. Лиддел решил, что там Эведиту грозит опасность, а потому будет лучше, если он переберётся в Бладэнфорс и некоторое время поживёт в отеле.       В дом пока официально не проводил, но это было и к лучшему.       Эведит не представлял, как переступит порог дома, хозяйкой которого была Вэрди. Данный поступок виделся ему кощунственным и омерзительным. Мысль о необходимости заключения брака, повисшего над ним, была омерзительна вдвойне.       Спектакль Гилмора действительно был разыгран, как по нотам. Гончие потрепали Эведита так, что никаких вопросов относительно разорванной футболки, запечатлённой камерами наблюдения на входе в дом, не возникало. На фоне окровавленных рук, расцарапанных когтями, это было сущей ерундой.       Первым рядом с ним возник Гилмор.       Когда появились охранники, услышавшие крик, гончие корчились на земле, скуля отчаянно и протяжно, воя в унисон. Гилмор каким-то образом воздействовал на их психику, мучая мерзких созданий. В наказание. Эведит догадывался, что раз гончие были частью плана, то, скорее всего, цепи они порвали тоже не просто так — с подачи Гилмора и с его помощью. Сам подтолкнул к действиям, сам же наказал и вынес приговор.       Играл он, конечно, шикарно. Эведит и рядом с ним не стоял в этом плане.       Ван Хайден-младший опустился перед Эведитом на колени, обнял его, притягивая к себе, и говорил, игнорируя наблюдателей, заготовленную заранее утешающую муть, изредка вставляя между этими фразами стандартные для подобных случаев вопросы. О самочувствии, здоровье, желаниях.       На последний вопрос ответ нашёлся сразу.       — Задушить тебя.       — Молодец, — шепнул Гилмор. — Значит, живой. И сыграл ты чудесно.       После чего поднялся на ноги, помог подняться Эведиту и провёл его мимо охранников, попутно бросив, что проводит пострадавшего, а потом вернётся и даст указания относительно дальнейших действий.       Эведит зашёл в дом и мигом, не замечая ступенек, взлетел по лестнице.       В спальне царили тишина и темнота.       В спальне он получил то, о чём мечтал — спасительное одиночество.       Эведит стащил с себя разорванные, окровавленные шмотки и проскользнул в душ. Включил воду, постоял, позволив тёплым струям сбегать по телу, а потом шумно выдохнул и опустился на пол, закрывая голову руками и едва не раскачиваясь из стороны в сторону.       Покончив с водными процедурами, сидел там же и курил, стряхивая пепел прямо на пол душевой кабины, изредка нарушая тишину неадекватными нервными смешками.       Слишком напряжённый вечер, слишком напряжённая ночь. Слишком натянутые нервы, что лопаются, рассекая воздух, подобно струнам.       Раз.       Два.       Три.       И до бесконечности.       Утром появился Лиддел. Кто-то доложил ему о ночном инциденте. То ли охранники, то ли Гилмор. Личность доносчика не имела значения и не играла особой роли, хотя, вторая кандидатура всё равно казалась Эведиту более подходящей.       Гилмор с лёгкостью избавился от неприятного соседства и теперь остался в резиденции в одиночестве. Возможно, за прошедшие с того момента пять дней неоднократно приводил в особняк девиц или юношей облегчённого поведения, как ему того хотелось. Уж они-то по-настоящему скрашивали вечера одинокого, богатого, красивого, а не разочаровывали, не оправдывая надежд.       Эведит обернулся, глядя в сторону кровати.       Лиддел в столь поздний час безмятежно спал. Спал так крепко и сладко, словно был невинным младенцем.       Взгляд зацепился за столик, на котором всё ещё стояло ведерко со льдом и оставшаяся невостребованной бутылка шампанского.       Бладэнфорс тонул в темноте.       Минутная стрелка подбиралась к отметке в три часа.       Эведит вспомнил неоднократно услышанное высказывание о том, что большинство смертей приходится именно на этот период времени. От трёх и до пяти утра. Наступавший день обещал дополнить статистику ещё одним случаем.       Всё будет. Нужно только собраться с мыслями и избавиться от остатков сомнений.       Прислонился лбом к оконному стеклу, Эведит прикрыл глаза, вспоминая недавние объятия и голос, от которого по загривку бежали мурашки, а сердце раз за разом пропускало удары.       Безапелляционно, с вызовом. Шипение змеи, наполненное угрозами и порождающее страх.       — Ты спал с моим сыном?       — Что?       Ладонь жёстко схватила за подбородок, сжала, не позволяя отвернуться. Взгляд прошил насквозь, проник в самые тёмные уголки сознания. Мастерски вывернул наизнанку душу.       — Вопросы здесь задаю я, а не ты. Ты — отвечаешь. Понятно?       — Более чем.       — Так ты спал с моим сыном?       — А должен был?       — Нет.       — Тогда к чему это анкетирование? Или сам факт, что ты оставил нас наедине, должен был натолкнуть на мысли о проверке? Лиддел благополучно проигнорировал вопросы, адресованные ему. Лишь нежно погладил метку принадлежности.       — Ты мой, — произнёс насмешливо. — Только мой и делиться с кем-то я не собираюсь. Если однажды узнаю, что ты меня обманываешь, избавлюсь без сожаления. Вещи должны служить хозяевам. На одну вещь только один хозяин. Таково правило. Надеюсь, тебе и это понятно.       — Да, Лиддел, — ответил Эведит, отмечая удовлетворённую улыбку; главе Совета Бладэнфорса нравилось, когда его называли по имени. — Я всё понял и принял к сведению.       — Умница, Эведит. Иди в постель.       Ночь после разговора выдалась отвратительной. Лиддел снова вёл себя так, словно в его постели оказалась не послушная надломленная кукла, готовая терпеть всё, послушно расставляющая ноги и подставляющая шею, а кто-то другой, оказывающий сопротивление и требующий дрессировки.       Дрессировки и наказания.       Пятый круг персонального ада возвращается и раскрывает объятия.       Ни возбуждения, ни удовольствия.       Только бесконечная боль.       Хорошее отношение нельзя получить за красивые глаза. Нужно заработать, а, получив поблажку, не стоит забывать о своём месте. Не стоит расслабляться, потому что однажды прошлое обязательно вернётся, не позволив навечно позабыть о себе. Когда оно вернётся, будет в разы хуже.       Помни, кто ты. Помни и подчиняйся приказам.       И снова простыни были залиты красным. И снова желание умереть просыпалось с завидным постоянством. Раны затягивались медленно, обещая оставить очередной памятный шрам на основательно изуродованной, изувеченной после близкого общения с некоторыми представителями рода вампирского коже.       Рефреном звучало одно слово хозяина.       Мой.       Моя игрушка.       Моя сломанная статуэтка.       Хочу — ломаю. Хочу — склеиваю заново.       До бала полнолуния оставалось несколько часов. Этим вечером Лиддел собирался официально заявить свои права на игрушку и надеть ей на палец кольцо.       Эведит не удивился бы, узнав, что украшение не простое, а с каким-нибудь секретом. Украшение, вроде тех, которые можно надеть только однажды и не пытаться снимать, если жизнь дороже. Начнёшь стягивать его с пальца — получишь смертельную дозу яда. Это было вполне в стиле Лиддела.       Эведит отпустил концы простыни — ткань мягко соскользнула вниз, растеклась по полу гладким шёлком — и потянулся к одежде, лежавшей на полу. Надел брюки, застегнул рубашку на все пуговицы.       Ему придётся бежать из номера, не задерживаясь здесь дольше положенного, не теряя драгоценного времени, потому нужно быть готовым — одежда точно не помешает.       Я не умру, я убью тебя. И наплевать, что станет с моей жизнью в дальнейшем. Главное, что ты отправишься на тот свет раньше.       Ты украл мою жизнь. Единственное, о чём я мечтаю — перерезать тебе глотку, сказал однажды Пэмбертон.       О бывшем друге Эведит старался не вспоминать, а если и делать это, то как можно реже. Сегодня его слова пришлись как нельзя кстати и идеально подходили к ситуации.       Лиддел Ван Хайден сделал то же самое с ним.       Лиддел Ван Хайден украл его, Эведита, жизнь и безжалостно её растоптал.       Эведит задержался на несколько секунд у столика — ладонь прошлась по гладкой поверхности, прихватывая необходимую вещь. Еле различимо выдохнул, пытаясь успокоиться, собрался с силами и шагнул к кровати.       Лиддел продолжал безмятежно спать, не догадываясь, что ожидает его в дальнейшем.       Шаги давались Эведиту с трудом. Он старался передвигаться тише, на цыпочках, как матёрый преступник, но вместо этого двигался, подобно слону в посудной лавке. Прежде чем он подошёл к кровати, прошла целая вечность, не меньше. По ощущениям.       Он посмотрел на часы.       Они показывали всего лишь три часа и двадцать минут.       Эведит присел на край кровати, приноравливаясь. Оперся одной ладонью на подушку, собираясь реализовать задуманное, и в этот момент Лиддел внезапно открыл глаза. В них не было осмысленности, он просто почувствовал постороннее присутствие рядом.       — Эведит? — произнёс с удивлением.       Эведит улыбнулся ему нежно, наклонился ближе и выдохнул:       — Доброе утро.       — Утро? Ещё же...       — Утро. Доброе. Очень-очень доброе, — засмеялся Эведит, прикасаясь к губам коротким поцелуем.       Быстро отстранился, не позволив удержать и снова затащить в постель.       — Ты... — начал Лиддел, но тут боковым зрением отметил движение руки.       Он слишком поздно увидел опасную игрушку в руках любовника. Слишком поздно понял, что ему грозило.       Попытался подняться, но Эведит, не раздумывая, толкнул его обратно, вжимая в кровать.       Сонливость и минутная растерянность сыграли с Лидделом злую шутку.       Эведит, размахнувшись, вогнал нож, предназначенный для колки льда, Лидделу в шею. А потом ещё раз.       Снова и снова.       Лиддел пытался ему помешать, но злость и отчаяние придавали сил, позволяя Эведиту уворачиваться. Он вырывался, не чувствуя ничего, кроме пустоты в душе и ненависти, накопившейся прежде, а сегодня вырвавшейся на свободу, и вновь наносил удар.       Кровь заливала простыни гораздо сильнее, чем прежде — ушедшей ночью. Руки Эведита были липкими и мокрыми от неё, но он не обращал на это внимания.       Пять ударов. Мизерное количество, которое близко не стояло к числу оставленных шрамов, но и этого вполне хватило, чтобы решимость испарилась.       Эведит отшатнулся от кровати. Вытер рукоятку ножа простынёй и, прихватив памятную бутылку шампанского с собой, выскочил из номера. Не дожидаясь лифта, он бежал вниз по лестнице.       Он понимал, что сейчас похож на сумасшедшего, а окровавленные руки и рубашка, усеянная бурыми пятнами, скажут каждому встречному, что перед ними убийца. Кто-то из свидетелей обязательно позвонит в полицию, кто-то опишет внешность преступника, и вскоре его поймают. Он не избежит наказания — далеко не профессионал и налажал по-крупному, совершив множество непростительных ошибок, но больше бы он не выдержал в этом аду.       Больше бы не смог.       Или убить. Или наложить на себя руки.       Его выбор был очевиден с самого начала.       Я не умру. Я убью тебя.       Ночь отказывалась от своих прав, уступая место рассвету.       Репортёры толпились у главного входа в отель «Тёмные небеса», желая узнать как можно больше подробностей.       Новостные порталы и телепрограммы наперебой вещали о покушении на жизнь главы Совета Бладэнфорса, желая набрать как можно большее количество просмотров и свою долю рейтинга. Каждый считал своим долгом осветить это событие. Да и как можно было игнорировать?       Главной мелодией наступившего дня стал вой сирен на полицейских машинах, а главным именем, не сходящим с уст всех жителей города, стало имя Эведита.       Когда город погружался в панику и напоминал сумасшедший муравейник, политый кипятком, Эведит стоял на широком каменном ограждении моста, смотрел, как течёт внизу вода, пил ненавистное шампанское прямо из горлышка и думал только об одном.       Сегодня умер не он. Сегодня умер я.       Ветер трепал его волосы.       Жизнь, напоминавшая гонки без правил, готовила очередной крутой поворот.