Хэйт. И имя мне Ненависть

      — Новая крошка.       — Как тебя зовут, очаровательное создание? Не хочешь немного развлечься этой ночью?       — Какие милые губки. Они не должны оставаться без дела. Я быстро найду им применение.       — Может, и ко мне заглянешь, малыш?       — Свежее мясо.       — Эй, куколка.       Свежее мясо. Свежее мясо. Свежее мясо...       Ему хотелось заткнуть уши ладонями, чтобы больше не слышать эти глумливые голоса, обращённые к нему. Чтобы омерзительные высказывания, сопровождаемые гулом и свистом, оставались где-то там, за границами восприятия.       Однако руки были скованы за спиной, и он при всём желании не мог поднять их, потому приходилось выслушивать всё, что летело в его адрес.       Слушать и не обращать внимания.       Стискивать зубы и... ненавидеть.       Ненавидеть сильнее обычного.       Чтобы не сойти с ума, не сломаться. Не позволить окружающим сломать себя.       Чтобы однажды вернуться и отомстить, доведя начатое до конца.       Грёбаный закон подлости не отвернулся от него и в этот раз. Врачи успели провести спасительную операцию.       Лиддел Ван Хайден остался в живых.       Неубиваемая сука.       — А куколка-то меченая.       — Кто твой хозяин, крошка?       — Это куколка Ван Хайдена, — крикнул кто-то, стоящий в отдалении.       Эведиту захотелось сжаться в комок при упоминании омерзительного имени, но вместо этого он гордо вскинул голову и задрал подбородок. Он не гордился своим поступком, но прекрасно отдавал себе отчёт в том, что, окажись он в самом начале пути, всё повторилось бы заново, полностью скопировав первый вариант. Снова легла бы в ладонь рукоятка острого тонкого ножа, снова это утро в отеле началось бы с показной нежности и ударов, нанесённых не в состоянии аффекта и не под влиянием момента. Он убивал осознанно, мстил за пережитую боль, за сломанную жизнь. Он убивал, но... не убил.       Ему было наплевать на чужое мнение. Его не волновали планы других заключённых на его тело, которых уже, судя по высказываниям, набралось немало. Он собирался выжить здесь любой ценой и знал, что сделает это, даже если для сохранения собственной жизни придётся отнимать чужие.       Если кто-то потянет к нему свои грязные лапы, утро этот кто-то встретит уже без руки. Если придётся убивать, он убьёт без сожаления. Несомненно. Убьёт.       Больше никто и никогда не прикоснётся к его телу без разрешения.       — Крупная рыбка. Может, не стоит рисковать?       — А он не узнает.       — Мы ему не скажем. Здесь доносчиков нет.       Последние слова заглушили звуки всеобщего смеха, крик надзирателя утонул в бесконечном потоке насмешек, ставших ещё грубее и скабрезнее, нежели прежде.       Эведит заскрипел зубами, но промолчал, однако руки сами собой сжались в кулаки, перед глазами всё затянула багровая пелена.       Он знал, что за жизнь придётся бороться, и борьба эта будет бесконечной.       В блоке D размещалось девяносто заключённых — по четверо в камере. Девяносто матёрых, прожженных жизнью, циничных и озлобленных волков, которые начнут проверять его на прочность и попытаются сломать, как это уже делал Лиддел.       Чтобы добраться до своего места, Эведиту в сопровождении надзирателя пришлось пересечь длинный вонючий коридор, ощутив на себе десятки взглядов, наполненных разнообразными эмоциями, начиная от равнодушия, заканчивая отторжением, презрением и даже ненавистью.       Последнее чувство было ему понятно и близко. Его взгляд, наверняка, был ею пропитан насквозь.       Отчаянию места не нашлось.       Щёлкнули, открываясь, наручники, и Эведит тут же потянулся, чтобы растереть запястья.       Двери камеры распахнулись, лязгнув.       — Внутрь! — произнёс надзиратель, и Эведит сделал шаг вперёд.       Дверь захлопнулась у него за спиной, мир сузился до пределов четырёх стен и одной койки, застеленной ветхим застиранным и посеревшим от старости постельным бельём.       Впереди ждал ад. Пятнадцать лет ада.       Он не сопротивлялся, когда его окружили.       Не попытался сбежать, когда на запястьях закрывались наручники.       Более того, сразу же решил сотрудничать со следствием и признался в совершении преступления. Он прекрасно понимал, чем обернётся для него это покушение, к чему приведёт. Нанимая адвоката, он уже знал, на сто процентов был уверен: срок ему заломят максимальный. По указанию сверху. И тут никакой адвокат не поможет. Ни тот, которого назначает государство, ни тот, которому платишь из своего кармана. Когда твоим противником становится Лиддел Ван Хайден, о помиловании речи не идёт, а Эведит умудрился перейти дорогу не кому-нибудь — главе Совета Бладэнфорса.       Время, проведённое в камере предварительного заключения, слилось для него в один огромный, безразмерный серый день. Он перестал замечать смену дня и ночи, потому что все они были похожи друг на друга. Каждый день, каждый час, каждая минута и даже секунда.       Бесконечная жара, духота, пот градом, просоленная от него одежда, жуткая антисанитария, омерзительный запах мочи — кто-то вечно мочился мимо толчка, — которым к концу месяца они все пропитались насквозь. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь не упал здесь в обморок, спать приходилось не только на койках, но и на полу. Тот, кому достался старый, тонкий матрац был королём, обитающим в роскошных условиях. Периодически за этот матрац дрались не на жизнь, а на смерть. Периодически победу одерживал кто-то новый.       Кормили здесь холодной несъедобной жижей, отличавшейся только по цвету, а на вкус всегда походившей на блевотину. Кислое, мерзкое месиво, приготовленное из какого-то дерьма. О том, как можно превратить в подобное нормальные продукты, Эведит не догадывался. Вероятно, потому, что это было нереально. Из нормальных продуктов тут не готовили, только из отбросов.       Эведит смотрел на этот новый мир, открывший перед ним двери, и мысленно начинал истерически ржать. В голос смеяться не позволял инстинкт самосохранения. За шум здесь обычно наказывали, хотя и без того не баловали.       Из мальчишки-полотёра в список ярких звёзд. Из списка звёзд в резиденцию Ван Хайденов, а потом и в заключённые.       Смертельные горки, не иначе.       Количество заключённых в камере превышало допустимые нормы. Воздуха не хватало. Воды давали минимум — каждая капля на вес золота. Маленькое окошко, забранное решётками, почти не пропускало в камеру свет, так что и днём заключённые жили, как ночью.       Некоторые из них ломались быстро, как спички, и начинали скулить от безысходности, но тут было непринято жалеть соседей, утирая им сопли и слёзы.       Слабых здесь доламывали и добивали.       Суд состоялся, спустя два месяца после признания.       Утром, накануне знаменательного дня Эведит сидел на полу, наблюдая за тем, как бегают по грязной поверхности тараканы, и размышлял над перспективами, открывавшимися перед ним. Это было его первое преступление, в ходе которого никто не погиб. По закону, срок ему грозил небольшой, об этом неоднократно говорил и адвокат, но Эведит не питал иллюзий. Его жертвой стал не простой прохожий, на которого он напал в тёмном переходе, желая отжать кошелёк. Его жертвой стал сам Лиддел Ван Хайден, и это обстоятельство перечёркивало все законы.       В данном случае, они переставали работать.       Днём по его душу пришёл посетитель. Эведит сначала подумал, что его желает видеть адвокат, но, когда дверь в комнату, предназначенную для свиданий, распахнулась, Эведит вновь встретился взглядом со своим ночным, дневным, утренним и вечерним кошмаром. Тот стоял у окна и обернулся, услышав звук открывающейся двери.       Комната свиданий была немногим лучше камеры. Такая же маленькая, узкая, пыльная, освещённая тусклым светом лампочки, покачивающейся под потолком. Два стула и стол, привинченные к полу, железная решётка на маленьком окошке.       — У вас час, — произнёс охранник, проводивший Эведита сюда.       Лиддел кивнул и сделал движение рукой, давая понять, что тот может быть свободен, его присутствие нежелательно и даже раздражает.       Больничный вояж не слишком-то отразился на лице Лиддела. Только если совсем чуть-чуть. Черты лица несколько заострились, во взгляде добавилось жестокости. В остальном он был тем же Лидделом, что и прежде. Уверенность, властность в каждом жесте. Осознание собственной силы и способности вершить судьбы других существ.       Наверное, Эведиту следовало покаяться в содеянном, опуститься на колени и, не поднимая взгляда, вымаливать прощения, но он так же уверенно, как и прежде смотрел на недобитую жертву. Его не смущал контраст, возникший сейчас между ними.       Совсем недавно он возглавлял список самых стильно одетых мужчин, а теперь... Теперь вместо дорогого костюма и строгой рубашки — тюремная роба серого цвета, на запястьях следы от наручников, волосы стали сальными, склеились и свисают, обрамляя лицо сосульками. Ничтожество, на которое глава Совета никогда бы не польстился, находясь в здравом уме и твёрдой памяти.       Под глазами залегли тени, а вот сами они остались прежними — вызов и нежелание мириться с обстоятельствами, прочитывающиеся в глубине тёмных зрачков, обрамлённых ярко-синей радужкой.       Лиддел подошёл ближе, остановился напротив.       — Сегодня я не скажу, что ты приятно пахнешь, — произнёс, усмехаясь.       — Сегодня я не солгу, что рад тебя видеть, — ответил Эведит, проходя мимо Лиддела и присаживаясь на стул. — Если бы знал, какой посетитель меня ожидает, отказался бы от встречи.       — Кого же ты ждал?       — Какая разница?       — Гилмора?       — Ты чокнулся. С чего бы он начал наносить визиты? С чего бы мне его ждать?       — Ты ведь спал с ним. Признай это хотя бы сейчас, — Лиддел не спрашивал, он говорил, уверенный в своей правоте. — Хотя, пожалуй, ты прав. Он не стал бы к тебе приезжать, потому что ты ему не нужен. Дешёвка. Он таких, как ты, сотнями каждый день наблюдает. На что ты вообще надеялся, когда решился лечь под него?       Эведит не стал оправдываться и опровергать сказанное, однако и признавать открыто ничего не собирался. Лишь дёрнул плечом и произнёс:       — Мне наплевать и на твоего сына, и на тебя самого. Я ждал адвоката.       — Придётся тебе пережить это разочарование.       — Уже пережил. Ты пришёл с пустыми руками, милый?       — А, что, есть пожелания?       — Мог бы принести какой-нибудь жратвы, — хмыкнул Эведит, опираясь локтем на стол и прижимаясь щекой к раскрытой ладони. — Запах дорогущего парфюма здесь мало на кого произведёт впечатление, равно, как и шмотьё. Зато за нормальную хавку и сигареты некоторые готовы душу продать. Только ни того, ни другого я у тебя в руках не наблюдаю.       — Твои манеры окончательно испортились. Омерзительные выражения.       — Да я и не в институте благородных девиц курс обучения прохожу, если не заметил. Здесь многому научат, конечно, но только не изысканным выражениям. Раз жрачки нет, может, поговорим о чём-нибудь другом. Не менее интересном. Расскажешь, как тебе удалось выжить?       — Спасло счастливое стечение обстоятельств. Попади лезвие на сантиметр ниже, и я бы стал трупом.       — Жаль, что я не рассчитал и облажался.       — Какой же ты дурак, — усмехнулся Лиддел.       — Дурак, — согласился Эведит. — Нужно было бить в сердце, чтобы наверняка.       — Судя по всему, ты не раскаиваешься?       — Ты поэтому сюда пришёл? Надеялся, что я лезу на стенку, осознавая, что натворил? Мечтаю вылизать царственный ботинок и вымолить прощение? Ты ошибся. Я не считаю свой поступок ошибкой, и я бы с удовольствием всё это повторил, от первого и до последнего момента, за исключением поцелуя, конечно.       — Тем вечером ты мог получить гораздо больше того, что имел. Ты мог стать моим официальным спутником, и сейчас весь Бладэнфорс лежал бы у твоих ног. Достаточно было подождать несколько часов, чтобы твой статус изменился. Что ты получил в итоге? Дерьмо на утро, обед и вечер? Застиранную робу и койко-место в камере? Ты умеешь выбирать, Эведит. Определённо. Теперь придётся гнить за решёткой и...       — По закону мне светит небольшой срок, но ты-то постараешься сделать так, чтобы он многократно вырос, не так ли?       — Тебя нужно проучить, — произнёс Лиддел. — Показать настоящую жизнь. Мои методы оказались недостаточно действенными. Ничего не остаётся, ты понесёшь заслуженное наказание. И вот тут-то, в этих стенах, точно взвоешь от безысходности.       — Уверен?       — Да.       — Что будет, если твой прогноз оправдается?       — Когда ты всё осознаешь и переосмыслишь, я, возможно, пересмотрю решение и заберу тебя.       — Из детского садика, — засмеялся Эведит.       — Не дерзи.       — Почему нет? Свобода мне не светит, пусть хоть какая-то отдушина будет. Но так и быть, стану взрослым и серьёзным. Ты заберёшь меня отсюда. И? Снова привяжешь к ноге? Спасибо, Лиддел, но лучше тюрьма.       — Ты не знаешь, на что себя обрекаешь.       — Не знаю сейчас — узнаю потом.       — В любом случае, я готов принять тебя обратно.       — Понравились острые ощущения?       — Нет. Просто ты мне нужен.       — Зачем?       — Не твоё дело.       — Ну и ладно. Молчи дальше, великий и ужасный. Просто знай, что в любом случае, я не планирую возвращаться к тебе, а сейчас позволь откланяться. Разговор меня утомил. Встретимся в суде.       — Глупый мальчишка, — усмехнулся Лиддел.       Эведит ему не ответил.       — Уведите меня отсюда, — произнёс, обратившись к охраннику.       Привычным жестом подставил руки, позволяя железным браслетам защёлкнуться на запястьях, и тогда с удивлением понял, что это уже не кажется ему диким. Это стало для него обыденным, как и запах мочи, переставший раздражать, как и бесконечные столкновения в камерах, как и весь тюремный антураж, о котором он прежде только в книжках читал. Но там всё было сглажено в разы, залакировано и присыпано блёстками. Реальность напоминала огромные жернова, перемалывающие тех, кому не посчастливилось попасть сюда, в муку.       Никто не покидал тюремные стены, оставшись прежним. Все они менялись. Хотя бы частично, но менялись. Одни становились такими по собственной воле, а кому-то приходилось. Одни закалялись и были крепче стали, а кто-то ломался, превращаясь в тихое, забитое существо, вздрагивающее от вида собственной тени на стене.       Суд состоялся. Суд приговорил Эведита к пятнадцати годам.       Эведит не удивился. Не опротестовал решение.       Покидая заседание после вынесения вердикта, он вновь нашёл в толпе глазами Лиддела. Ухмыльнулся и прошептал одними губами:       — Я вернусь, и ты пожалеешь, что встретил меня однажды. Помни об этом.       Лиддел, судя по всему, сумел прочитать послание. Его взгляд потяжелел и стал темнее чёрного.       Толпа понесла Эведита вперёд. Всё потонуло в гуле голосов и вспышках фотокамер. Журналисты готовили новую сенсацию об актёре, оказавшемся убийцей.       Теперь он до конца осознал значение выражения, гласившего о зависимости высоты полёта и количестве болезненных ощущений при падении.       Теперь он, наконец, не просто упал, а пробил собой асфальт и оказался под землёй. Но всё равно трепыхался, не торопясь бросаться навстречу смерти.       Утром Эведита ждал переезд.       Бесконечная дорога, бесконечный рой мрачный мыслей.       В тюрьме его и остальных заключённых, прибывших вместе с ним, первым делом отправили на осмотр. Более унизительной процедуры было не придумать, но Эведит вновь стискивал зубы, закусывал губу и пытался поверить, что всё происходит не по-настоящему. Это не его жизнь. Это очередная роль, которую ему предстоит сыграть в дальнейшем. Он не в тюрьме, это просто репетиционная площадка, и здесь он проверяет свои силы, тренирует волю и отчаянно надеется, что со всем справится блистательно.       Кто-то другой, а не он стоит обнажённым в шеренге этих обречённых и смирившихся с уготованной им участью существ. Не его, а кого-то другого облапливают сильнее, чем того требуют правила, ладони, обтянутые латексными перчатками. И не в его задницу тычут пальцами, только что побывавшими в задницах других. Никакой дезинфекции, никакой — даже минимальной — обработки. Омерзительно, тошнотворно, но ничего не поделать. Это был обязательный пункт программы осмотра. Подобные способы перевоза наркотиков никто не отменял.       Эведит стискивал руки так сильно, что ногти впивались в кожу, оставляя на ней красные полумесяцы.       Он обязательно справится.       Он сильный.       Его ничто не сломает.       Испытания его только закалят.       После осмотра их отправили в душ. Мыло почти не давало пены и воняло немилосердно. Вода была ледяной, а полотенце — застиранным и жёстким. Оно драло кожу, словно наждак. Эведит закрывал на это глаза, повторял привычную, на зубок заученную мантру о необходимости сохранять спокойствие и во всём руководствоваться холодной головой. Никаких спонтанных решений, никаких резких движений, но и никакой покорности.       Привлекательная внешность и принадлежность к роду фейри обещали сделать его жизнь в этих стенах невыносимой. Какой бы уродливой и застиранной не была роба, под ней невозможно было спрятаться — она не скрывала его красоты.       Молодым и мало-мальски симпатичным заключённым здесь точно не светило ничего хорошего.       Жадные взгляды и похабные выкрики подтверждали эти подозрения.       Пройдя по коридору вместе с надзирателем, Эведит в полной мере прочувствовал смысл высказываний о свежем мясе. Он действительно был всего лишь куском мяса, подходящим для удовлетворения другими физиологических потребностей. У него не было возможности слиться с окружающей обстановкой. Свежесть и отсутствие потасканности делали его наиболее желанным на этом специфическом рынке.       Прежде чем попасть в камеру, Эведит успел встретиться с начальником тюрьмы. Тот смотрел на него с жалостью и наверняка понимал, насколько зверский срок получил Эведит за совершённое преступление. Убийство в Бладэнфорсе каралось десятью годами лишения свободы.       Эведиту дали больше, а он даже не убил.       — За примерное поведение вам могут уменьшить срок, — произнёс начальник тюрьмы. — Не пятнадцать, а лет десять. Возможно...       — Я понимаю, — ответил Эведит. — Понимаю.       Он действительно осознавал, что может заслужить досрочное освобождение, если будет ходить по струнке, держась за стеночку и изображая тень. Как осознавал и то, что реализовать нарисованное в мыслях на практике — равносильно самоубийству. Теоретически возможно всё, а вот фактически, увы, нет. Или ломают его, или ломает он. В стенах тюрьмы работает только один закон, и он таков. А, значит, досрочного освобождения не видать, как своих ушей.       Эведит присматривался к окружающим, изучал их, делал определённые выводы. Тюрьма была закрытым обществом, походившим на фабрику клонов. Серые робы, сливающиеся в единое пятно, потухшие глаза, плотно сжатые губы, вечная озлобленность и готовность в любой момент броситься в драку.       Это было уже чем-то на уровне рефлексов — передвигаться, сгорбившись, закладывать руки за спину и никогда, ни в чём не медлить. Потеря лишней минуты грозила большими проблемами, а ещё здесь великолепно умели давить личность, убивать индивидуальность, уничтожать её без следа, оставляя безликую оболочку.       Ходить строем, не пропускать перекличку, просыпаться по сигналу, засыпать только после того, как в камерах погаснет свет.       Заключённые ели жадно, хватаясь за каждый лишний кусок, несмотря на то, что бурда, налитая в тарелку, никогда не выглядела аппетитной. Бурые кусочки непонятного месива, в котором трудно опознать рыбу или овощи — всё имело один вкус. Безвкусный бледный чай, такой же кофе, когда от напитка одно название, а по сути, в чашке голый кипяток. Но какая-никакая еда была лучше, чем ничего. Голодовка оставляла без сил, а они здесь лишними не были.       Изменения, происходившие с теми, кто попал за решётку, были связаны не только с качеством их жизни, но и с самим её восприятием. Паника преследовала по пятам каждого. Беспечность и доверчивость здесь были самой большой ошибкой. Доверять следовало одному себе, а о беспечности забыть на долгое-долгое время.       Определённые заключённые с Эведитом были приветливы, но он всё равно относился к ним с опаской и не рассчитывал на помощь в случае чего. Он понимал, что в одиночестве ему долго не продержаться, но заводить дружбу с каждым встречным не пытался. Неразборчивость в связях до добра не доводила, что там, на свободе, что здесь.       За два месяца Эведит успел узнать о тюремных порядках больше, чем ему хотелось бы. И увидеть многое из того, что предпочёл бы не видеть никогда.       Тюрьма была тем местом, где уже нечего терять и нечего бояться. Разве что смерти. Но её здесь не боялись, а некоторые разыскивали с отчаянным рвением.       Изнасилования не были мифом. В камерах постоянно кто-то кричал, умоляя о помощи и натыкаясь на стену равнодушия. Насилию подвергались не только новички, но и те, кто жил в этих стенах давно, а потому, наверное, позабыл, какой бывает нормальная жизнь, начав воспринимать в качестве образца то, что творилось здесь. Напасть могли, где угодно — в камерах, в душе, в подсобных помещениях. Жертвы кричали только первое время, а потом понимали, что их никто не спасёт и лишний раз не открывали рта. Те, кто отличался повышенной болтливостью, долго не жили.       Не были мифом и рассказы о том, что здесь довольно распространена продажа и употребление наркотиков. Они пользовались спросом и были ходовым товаром. Вмазаться и сдохнуть, не встретив очередной рассвет — некоторые только об этом и мечтали.       Не меньшим был интерес к деньгам и табачным изделиям, использовавшимся в качестве замены валюты.       У Эведита сигарет не было. Ни в камере предварительного заключения, ни здесь. Как не было и денег. Передач он не получал.       Ему отчаянно хотелось вернуться в нормальные условия.       Жить по собственному расписанию, не подстраиваясь под чужие ритмы. Есть нормальную еду, носить нормальную одежду, мыться не по графику и желательно не раз в неделю.       Спать в нормальной постели, а не на матрасе, покрытом разводами и пятнами, оставшимися от различных выделений. Кого-то здесь изнасиловали, кого-то наверняка убили. Эти матрасы, вероятно, были сшиты в тот же год, когда и построена тюрьма. На вид они были древними и, несомненно, хранили память о множестве событий, которые назвать радостными язык не поворачивался.       Выкурить хотя бы одну сигарету, не страдая от постоянной никотиновой ломки. Иногда он чувствовал, что за микроскопическую порцию табака способен убить. Без преувеличения. Всё, что угодно за возможность вновь ощутить на языке лёгкую горчинку и выпустить дым из приоткрытых губ. Он напоминал себе ребёнка, отчаянно жаждавшего сладостей, стоявшего у витрины и понимавшего, что в кармане голяк. Нет денег — нет сладостей. И сигарет, в общем-то, тоже.       Желанные сигареты в последнее время перепадали ему крайне редко.       Внутренний голос неоднократно напоминал о шансе воспользоваться внешними данными и получить поблажку. При идеальном раскладе — улучшение условий.       Эведит ненавидел своё подсознание за такие советы.       Наблюдая за другими фейри, находившимися в их блоке, Эведит отмечал, что здесь, за высоким забором, по которому течёт с гудением ток, за толстыми стенами и прочными решётками, большинство их ведёт себя так же, как и там — в большом мире. Просто ставки резко поехали вниз, а то, что раньше казалось дном — теперь билет на небеса. Некоторые фейри ради одной сигареты, нормальной еды и мягкой постели с чистым бельём, пропитанным запахом кондиционера-ополаскивателя, а не тюремной вонью, подставлялись надзирателям и не считали зазорным подобные поступки. Они привыкли к другой жизни. Они хватались за суррогат её, чтобы не болтаться на самом дне жизни хотя бы пару часов в неделю.       Эведит смотрел на надзирателей, ловил на себе их похотливые взгляды и понимал: никогда. Ни за что. Какую бы цену ему не предложили за эту ночь.       Он отказался от ночей в постели главы Совета Бладэнфорса.       После этого продать себя за пачку сигарет и чашку неплохого супа было по-особенному тоскливо и омерзительно.       На волне меркантильных размышлений Эведит вспоминал высказывания Гилмора и усмехался. В данный момент, они уже не были сотрясанием воздуха — напрасными обвинениями. В данный момент, они идеально иллюстрировали желания Эведита. Если продавать себя, то лишь по максимально высокой цене.       Да, Гилмор, ты был прав. Я хочу продать себя дороже, а по мелочам не размениваюсь. Ты был прав.       Спустя три месяца, Эведит умудрился загреметь в карцер. Согласно правилам, его не должны были сюда отправлять, но он смирился с тем, что, когда речь заходит о нём, все законы и правила работать перестают.       — Ещё долго продержался, — усмехнулся, разговаривая с самим собой — других собеседников в ближайшие две недели не подразумевалось — и опускаясь прямо на пол.       После пяти — в общей сложности — месяцев пребывания в местах не столь отдалённых он попрощался с мыслями о брезгливости и перестал лишний раз загоняться по этому поводу. На смену им пришло множество других, куда более актуальных проблем, требовавших решения.       Он мог в любой момент сдохнуть, напоровшись на лезвие ножа, которые были официально запрещены, а на деле хранились у каждого второго заключённого, получив по голове чем-нибудь тяжёлым, или от жестоких побоев вкупе с изнасилованием. Мысли о микробах казались чем-то глупым, далёким и незначительным — привет из потерянной жизни.       Особенно забавно это смотрелось на контрасте с прошлой работой, когда он не прикасался к безобидным маленьким пятнышкам на полу, не надев предварительно резиновые перчатки и не облившись антисептиком. Теперь спокойно садился на пол, спал на грязном рваном матрасе и окончательно смирился с запахами тюрьмы, которые наполовину состояли из всякого дерьма, как в прямом, так и в переносном значении.       Причиной попадания в карцер стала драка, устроенная Эведитом. Говоря откровенно, пострадал он не меньше, чем противники, но на кого-то следовало спустить всех собак, и он попал в число козлов отпущения, потому сейчас и сидел в этом узком помещении, нагонявшем страх на новичков.       Многие из них боялись туда попасть, поскольку, по словам старожилов, карцер был адом.       Эведит снова криво усмехался, вспоминая о чужих наивных размышлениях. Слишком наивных.       Ад. Как же! Они, что, остальную тюрьму к раю приравнивают?       Карцер оказался узкой комнатушкой — спичечная коробка и та по размерам больше, — тёмной и вновь наполненной спёртым воздухом.       Эведит зажал нос ладонью. Перетянутая бинтами, она приятно и по-особенному освежающе пахла антисептиком. Резкий аромат. Аромат прошлого. Под материалом продолжала тягуче пульсировать боль, прежде проигнорированная, а ныне не позволяющая позабыть о себе.       Болели рёбра.       Трещина, равнодушно бросил доктор и принялся накладывать повязку.       Осторожности в его действиях так и не промелькнуло. Он действовал намеренно грубо, словно сожалел, что не может переломать Эведиту вообще все рёбра. А, может, и не только рёбра. Методично раздробить все кости, до единой, чтобы целых не осталось вовсе.       У нас такого мусора, как они, хоть лопатой греби. Если один сдохнет, ничего не изменится. Будь моя воля, я бы всех их отправил не в тюрьму, а на расстрел, говорил тот же самый доктор прежде, обмениваясь мнениями с кем-то из надзирателей.       Болела ладонь.       Хватать битое стекло голыми руками было не то, чтобы рационально, но альтернативы не подвернулось. Пришлось пользоваться тем, что имелось в наличии.       Болели разбитые губы.       На них запеклась кровь, и Эведит облизнулся, размачивая ранку, ощущая слегка солоноватый привкус. Ничего особенного. Что вампиры в ней находят? Вкус, как вкус. Единственная его ценность заключалась в том, что он отрезвлял и не позволял терять связь с реальностью.       Эведит растянулся на матрасе, закинул руки за голову и уставился в потолок. Откровение на него оттуда не снизошло, по тёмному прямоугольнику изредка мелькали светлые блики. Где-то в отдалении звучал сигнал, сообщавший о скором выключении света. Через пятнадцать минут тюрьма должна была окончательно превратиться в царство боли, грязи и страданий. Мир унижения одних и доминирования других, доказывающих раз за разом свою силу.       Закрыл глаза, прогоняя под сомкнутыми веками картины ушедшего вечера.       Холодная вода, от которой кожа покрывается мурашками, мерзкое мыло, шампунь, пахнущий, как и всё здесь, казёнщиной. Тупая бритва, которой приходилось отчаянно по пять раз скоблить щёку в одном месте, чтобы избавиться от щетины. Зеркало, заляпанное всем, чем только можно, подтекающие краны — каждая капля, как удар по голове. Они действовали на нервы и неимоверно раздражали.       Эведит пытался не думать об этом, отвлечься. Не получалось.       От холодной воды, некачественного мыла и тупых лезвий кожа воспалялась, а ещё — шелушилась.       Эведит, вспоминавший прежний, ухоженный и лощёный образ, упакованный в дорогой костюм и откидывавший крышку зажигалки отточенным жестом, не узнавал себя в этом бледном парне с заострившимися чертами лица.       Тюрьма стирала его идеальность и былую приторность. Она смешивала его с грязью. Она его самого делала грязью.       Он больше не походил на испуганного зверька. В нём самом просыпался хищник. Пока только просыпался, но явно готов был, при случае, продемонстрировать все свои таланты и развить природный потенциал до максимальных показателей.       Проводя по коже бритвой, Эведит срезал не только щетину, но и прошлый облик, ставший чужим. Вместе с пеной стекала в раковину его прошлая жизнь.       Держись, Бладэнфорс. Мы приехали тебя покорять.       Покорители, мать их. Хозяева большого города. На меньшее мы не согласны!       Какими они с Пэмбертоном были наивными, когда ехали сюда, мечтая о завидном будущем. Кто знал, что однажды всё настолько изменится? Кто мог подумать, что их с Пэмбертоном пути разойдутся? Кто вообще знал, что сейчас происходит с Пэмом? И где он? Может, действительно просадил все полученные деньги в казино, а на оставленные по совету купил пистолет и застрелился. Может, удача смачно поцеловала его в губы, обняла и не отпустила, позволив сорвать куш и получить столь желаемое богатство. Так или иначе, но им обоим приходилось меняться под влиянием обстоятельств.       Эведит больше не был собой.       А, может, был собой сильнее, чем когда-либо.       Ещё одна ступенька жизненного пути.       Ещё одна сыгранная роль.       Смыв пену, он собирался потянуться за полотенцем, но взгляд зацепился за отражение в зеркале.       Когда Эведит отправлялся сюда, поблизости никто не отирался. Когда покончил с бритьём, амальгамная плёнка бесстрастно и равнодушно отражала не только его. Один из заключённых стоял прямо за спиной. Эведит немного скосил глаза, посмотрев в сторону. Так и есть. Двое других — у двери. Видимо, чтобы предупредить о возможном появлении надзирателей.       — Задницу куколка так же старательно выбривает? — голос был под стать внешности говорившего. — Может, позволишь оценить усердия? В благодарность обещаю быть нежным и не рвать тебя сильно.       Много слов для описания этого голоса не требовалось. Одного с лихвой хватало.       Омерзительный.       Обладатель его был на вид типичным представителем тёмных эльфов. Та же смуглая до черноты кожа, те же светлые волосы — странное сочетание. Кажется, его звали Майк, но точно Эведит не помнил. Благополучно выпустил из памяти это знание.       Говорил мужчина с ярко выраженным тяжёлым северным акцентом.       — Гуляй, красавчик. Ты не в моём вкусе, — усмехнулся Эведит, протирая лицо куском жёсткой тряпки.       Нормальных полотенец здесь не водилось.       Слова Эведита эффекта не возымели.       Прошло совсем немного времени, и ладони коснулись бёдер. Не просто коснулись — схватили, сжали и поползли по ткани вверх, стремительно подбирались к поясу штанов. Эведит наблюдал за происходящем в зеркале, лицо расчертила стандартная кривая ухмылка.       — Мнение обязательно изменится, — жарко выдохнули ему на ухо. — Как только твоя жадная дырка примет мой член.       — Грязный эльфийский отросток — это то, чего мне в жизни не хватало, — Эведит продолжал насмехаться, не опасаясь последствий. — У меня, наверное, просто не было нормального мужика, вот я и не оценил все прелести и плюсы пребывания чьего-то хрена в моей заднице.       — Вампирская подстилка вообще не имеет права голоса.       — Неужели?       — От тебя за километр разит этой дрянью, а рабская метка принадлежности на щеке уничтожает последние крохи уважения. Говорят, до попадания сюда ты отсасывал самому главе Совета Бладэнфорса. Как же он допустил, чтобы его куколка оказалась в настолько дерьмовых условиях? Неужели провинился в чём-то?       — Ты не знаешь?       — Послушаю эту историю из твоих уст. А то ходят слухи, будто ты его прирезать пытался, но...       — Это не слухи, — заметил Эведит, прикрывая глаза и позволяя эльфу прикоснуться губами к своей шее.       Он чувствовал чужое возбуждение.       Сложно не чувствовать, когда к тебе сзади притискиваются, вжимаются горячо и уверенно, представляя в деталях омерзительную сцену грязного жесткого совокупления и кайфуя от этого, заводясь сильнее, чем прежде. Сложно не чувствовать, когда безапелляционно тянут вниз не менее застиранные, нежели всё остальное, штаны, при этом шумно дышат в шею и тут же проводят по ней языком в отвратительно пошлом жесте.       Ни грамма удовольствия — сплошное унижение и осознание себя ничтожеством.       — Сладкая сучка.       — Ага, именно. А ещё грязная, мокрая и всё такое прочее, что в таких случаях принято говорить, — хохотнул Эведит. — Видишь, уже потёк в ожидании, когда мне кто-нибудь вставит. Стоит получить это, и я тут же сам начну натягиваться на каждый встречный хер и орать в голос. Такая блядь. Ты и представить себе не можешь, как я, на самом деле, хочу. Но у меня есть одно условие. Я люблю жёсткий секс и тащусь от игр с кровью. Только жесть, никаких поблажек. Детский лепет оставь для других. Всё ещё уверен, что сумеешь меня удовлетворить?       — В следующий раз, если ты выскажешься обо мне в подобном тоне, я отрежу тебе язык, — пообещал мужчина.       — Разумеется, — тихо произнёс Эведит и повторил увереннее. — Разумеется. Но знаешь... Играть я люблю с чужой кровью, а не со своей. Прими это к сведению.       Он широко распахнул глаза, поймал очередное отражение в стекле и резко выбросил кулак вперёд, обрушивая в раковину водопад стекла. Костяшки защипало от резкой боли, но Эведит этого не заметил, сосредоточившись на других вещах. Против него шло трое озлобленных заключённых, они могли его уничтожить, а могли и упасть вскоре к ногам, вымаливая прощение.       Зависит от того, насколько благосклонны к нему сегодня звёзды.       Повторение усвоенного материала.       Разбитое зеркало в качестве отвлекающего манёвра.       Растерянность позволила Эведиту вырваться из чужих рук, попутно выхватив из раковины бритву. Она, конечно, была недостаточно острой для того, чтобы одним резким движением перепилить противнику глотку, но ранить вполне могла, а значит и на роль средства самообороны подходила.       Помимо бритвы здесь было много битого стекла, любой осколок в умелых руках становился отличным оружием. Эведит не был профессионалом, но он не боялся вида крови и не страшился попасть в немилость у начальства тюрьмы только потому, что пытался осадить некоторых ретивых и необузданных.       — В следующий раз хорошо подумай, прежде чем подходить ко мне.       — Ты пожалеешь, сука, — пообещал мужчина и бросился в драку.       Две недели заточения прошли на удивление быстро. Эведит от одиночества устать не успел. Там, в карцере, наедине с собой он чувствовал больше уверенности и спокойствия, чем в окружении других заключённых. Неудивительно. Если прежде он оставался нейтральной стороной, не принимавшей участия в конфликтах и многочисленных столкновениях, то теперь обзавёлся первыми, но, кажется, не последними врагами.       Во время драки они залили кровью душевую комнату, и это была не только его кровь.       Делом чести было отомстить за это, и Эведит знал: в покое его не оставят.       Он должен стать ещё осторожнее, увереннее в своих силах и агрессивнее, чтобы в решающий момент мобилизоваться и дать отпор. Умирать, так героем, сражавшимся до победного конца, а не трусливой крысой, убегающей от преследователей.       Соседи по камере смотрели на него с подозрением, когда он вернулся.       — Без глупостей, Риггз, — холодно произнёс надзиратель, втолкнув его в камеру. — Второй заход тебе понравится меньше, а продлится дольше.       Двери снова захлопнулись, а три пары глаз впились Эведиту в лицо, словно искали там ответы на невысказанные вопросы.       Единственной радостью после пребывания в карцере стал очередной поход в душ. На этот раз, у входа в душевую стоял надзиратель, и другие заключённые к Эведиту не совались. Никто не пытался заткнуть его рот ладонью, прижать лицом к стене, не позволяя двигаться, и быстро, резко слить в податливое тело, потерявшее способность к сопротивлению.       Отшвырнуть и удалиться восвояси, с чувством выполненного долга.       Кто-то, стоило к нему подойти, превращался в монстра и ломал неудавшимся насильникам руки, а кто-то покорно терпел издевательства и потом часто всхлипывал, сидя под потоками ледяной воды. До тех пор, пока не приходили надзиратели, не вытаскивали оттуда насильно и не тащили в камеру.       У тех, кто охранял преступников, чувство сострадания атрофировалось даже сильнее, чем у нарушителей закона.       Ходили слухи, и у Эведита не было причин им не доверять, что оставаться в душевых с охранниками не менее рискованно, чем с другими заключёнными. Первые считали последних грязью, но это не мешало им активно пользоваться бесплатными телами.       Снова вспоминались слова Гилмора.       Дрочить тобой лучше, чем забавляться в одиночестве.       Здесь, вероятно, многие придерживались того же мнения. Собственные руки им надоели, а рабочие рты и такие же рабочие задницы находились всегда и на любой вкус. Одних ломал страх, другие не боялись, но своими методами шли к лучшим условиям, не осознавая, насколько жалко выглядят в глазах окружающих.       Насилие было здесь главным принципом жизни, а склонность к нему — основой выживания. Сексуальное насилие, в том числе. Не всегда и не столько об удовольствии шла речь, сколько о стремлении продемонстрировать свою силу за счёт унижения других.       Заставь других бояться тебя, чтобы лишний раз подходить не рисковали. Однажды дашь слабину, и прежнего положения в тюремной иерархии уже не видать.       Эведит посмотрел на своих сокамерников и, ничего не произнеся, устроился на нижней полке. Ему не о чем было разговаривать с ними. Нечего обсуждать. Они не были его друзьями. Они были случайными кадрами на плёнке его жизни. Не слишком удачными, надо сказать. Он бы с удовольствием вырвал каждого из них из персонального фотоальбома, проведя генеральную чистку, но в настоящее время не имел на это ни малейшего шанса.       Разделения тюрьма не предусматривала. В камерах соседствовали представители разных родов и кланов. Разные преступники. Одни действительно были матёрыми рецидивистами, другие — украли какую-то незначительную безделушку, попались на этой ерунде и теперь мотали срок наравне с первыми.       Эведиту довелось соседствовать с ещё одним фейри и двумя перевёртышами. Их сразу выдавали глаза необычной формы, которые принято называть кошачьими. Чуть вытянутые к вискам уголки, непривычные золотистые отблески в зрачках.       — А куколка оказалась с характером, — произнёс один из них.       Эведит не отвечал, продолжая сверлить взглядом стену.       — Одинокому фейри в тюрьме сложно выжить.       — Тут тебя Ван Хайден не спасёт. Его имя, несомненно, звучит внушительно, но только здешние обитатели срать на него хотели.       — Какое совпадение. У меня много единомышленников, — процедил Эведит.       За две недели его отсутствия в камере ничего не изменилось. В целом, в блоке тоже перестановок не произошло, разве что самые обыденные, рутинные, к которым все успели привыкнуть и перестали удивляться. Вынесли один труп, привезли потенциальный другой и сунули в клетку с тиграми.       — Если хорошо попросить, тебя обязательно заметят и кто-нибудь обязательно встанет на защиту. Такой красивый мальчик не должен пропадать. Да и зачем далеко ходить. Я мог бы...       — Только попробуй, — произнёс Эведит, сверкнув глазами. — И я проломлю тебе башку.       Сокамерник скрипнул зубами и отступил на шаг назад. Он явно не собирался останавливаться на середине пути. Рассчитывал на горячую благодарность от очередного доступного фейри, а вместо этого получил отпор и взгляд, значение которого трактовалось по-разному. Он мог пригвоздить к стене, а мог и испепелить заживо.       Жизнь потекла по стандартному для этого места сценарию. Тревожный сон, зыбкий, тяжёлый, больше всего походивший на прыжок в мутную, воняющую гнилью воду. Невозможность расслабиться, постоянное напряжение, бесконечный поток мыслей.       Тебе не помогут.       Ты одиночка.       Бей, не жалея.       Бей на поражение, иначе они убьют тебя.       В столовой по-прежнему подавали какое-то убогое варево и бесцветный компот, напоминавшие по вкусу помои. Персонал, разумеется, питался иначе, но доступ к их кухне получить могли далеко не все. Эведиту, попавшему в чёрный список за поведение, такая участь не грозила. И работа, которую он выполнял, обычно была самой грязной и тяжёлой.       Эведит безучастно жевал весь выданный паёк и вспоминал кровь на раковине, о которую он приложил головой одного из эльфов.       С ожесточением разломал ломтик картофеля и отправил его в рот.       На плечо опустилась рука, и Эведит сразу понял, кто находится рядом. Обиженный потенциальный любовник, не получивший желаемое.       — И как тебе жилось в карцере, детка? — поинтересовался Майк.       Теперь Эведит уже не сомневался, что надоедливого эльфа, лишённого инстинкта самосохранения, зовут именно так, а знал наверняка. Спросил у одного из знакомых, тот подтвердил и посоветовал не обострять отношения с этим заключённым.       Смешно.       Он и сам не хотел выходить на открытые конфликты, но одно обстоятельство перечёркивало всё. Обычное такое обстоятельство. Примитивное, но логичное. От него и от его желаний тут мало что зависело.       — Отлично, — отозвался Эведит, бросив недоеденную картошку на поднос. — Во всяком случае, там не было тебя, а это уже три звезды из пяти.       — Смейся. Смейся, — пальцы сдавили плечо, оставляя на коже отметины. — Но только в следующий раз ты от меня не уйдёшь, и сделаешь всё, что я скажу. Только теперь — в наказание — о нежности придётся забыть.       — В моей жизни многовато тех, кто жаждет меня наказать. Это утомляет.       Эведит поднёс к губам стакан и сделал несколько больших глотков, ощутив на языке привкус едва подслащенной воды.       — Ты будешь орать, умоляя остановиться, а мне будет наплевать. Когда мне надоест, за тебя возьмутся мои друзья. Ты уползёшь оттуда, истекая кровью, как девка. И каждая шавка будет знать, что это была насыщенная ночь, и тебя хорошенько отделали.       — В следующий раз я не только порежу тебя, — произнёс Эведит, — но и ткну рожей в битое стекло, а потом заставлю его сожрать. Ещё раз попытаешься сунуть в меня свой хрен, я тебе его отрежу и в твой же рот засуну. Отсосёшь сам себе, мудила. Узнаешь и прочувствуешь на собственной шкуре, что предлагал другим. Возможно, поймёшь, что без этого просто прожить. Вот так-то. А теперь свали с экрана. Ты меня достал. Я понятно объясняю, или повторить?       Эведит обернулся и внимательно посмотрел в глаза собеседника. Чего там не наблюдалось, так это осмысленности, а вот гнева было предостаточно, как и желания убивать прямо сейчас, не отходя от кассы.       — Ах ты, блядина конченая. Хочешь, чтобы тебя всем корпусом поимели? Легко устроить, и вот тогда...       Майк резко ухватил Эведита за воротник робы, тонкая ткань затрещала под пальцами и разошлась на части — лохмотья, место которым на помойке.       — Я закричу? — предположил Эведит, вскинув бровь. — Ошибаешься. Я не зову на помощь. Никогда.       С грохотом полетела на пол полупустая посуда, мелькнул в воздухе поднос. Эведит размахнулся и врезал им Майку по лицу, острый металлический уголок впился в кожу, закапала из рассечённой брови кровь.       Майк зарычал, отшвыривая Эведита от себя. Звон битой посуды стал почти невыносимым, оглушающим, опрокинулся стол.       Эведит уворачиваясь от Майка, летящего на него, откатился в сторону, проигнорировав мелкие осколки, впившиеся в плечо — ткань рукава постепенно окрашивалась красным цветом. Сделал подсечку, сбивая Майка с ног, и вскоре навис над побеждённым врагом. Оседлал его и ударил кулаком в лицо.       Перед глазами всё затянуло алой дымкой, и не было больше ничего, кроме неё.       Всё проходило как в тумане, и Эведит лишь урывками вспоминал, что творилось вокруг.       Особенно ярко вставала перед глазами картина, когда кто-то от души врезал ему ботинком сначала в живот, затем по почкам.       В ушах звучал звук закрывающейся на засов двери и доносившийся из-за неё голос разъярённого надзирателя:       — Ты, похоже, на пожизненное нарываешься, Риггз. Три недели карцера и ни днём меньше.       И второй, грудной, глубокий, низкий незнакомый голос, прозвучавший гораздо позднее. Голос, который невозможно было не слушать.       — Всё-таки в этот раз попалась прекрасная рыбка. Морису понравится этот улов.       — На выход, Риггз, — произнёс надзиратель, распахивая дверь.       Эведит приложил к глазам ладонь, закрываясь от яркого света, казавшегося в тот момент ослепительным. Глаза привыкли к темноте, свет раздражал — безжалостно резал сетчатку.       — Три недели пролетели как-то быстро. Или я ошибаюсь?       — Поговори мне ещё.       — Куда теперь? В душ или сразу в камеру?       — В комнату для свиданий.       — Что?       — К тебе посетитель.       Эведит нахмурился, прикидывая, кто мог к нему приехать. На ум никто, кроме Лиддела, жаждавшего узреть раскаяние, не приходил. Встречаться с ним желания не было.       Эведит помнил свои слова, произнесённые напоследок в зале суда. Он от них не отказывался. Месть была его путеводной звездой, позволявшей держаться и не падать духом. Она давала ему силы двигаться вперёд.       В комнату свиданий Эведит заходил без особого восторга, думая, что увидит знакомое лицо, но его ожидал сюрприз. За столом сидел незнакомый мужчина. Стоило появиться, и он повернул голову, позволив взглядам встретиться на долгие, томительные несколько минут. Несколько дольше положенного. Несколько дольше того, что считалось приличным.       Эведит вскинул бровь и чуть приподнял уголок губ.       Этот жест не походил на флирт — не в его положении было пытаться играть в соблазнителя. На эту роль гораздо сильнее подходил неожиданный посетитель. Потому жест Эведита был, в большей степени, демонстрацией личностной заинтересованности, недоумением, замаскированным под показную дерзость.       Мужчина хмыкнул и поднялся из-за стола.       Фейри. Но фейри необычный.       От него исходила аура властности, которой недоставало многим существам. Он не подчинялся приказам, он их отдавал, а в случае неудачи карал за нарушение правил — первое впечатление сложилось и получилось таким.       Он был старше Эведита. Не намного — лет на пять, может, чуть больше — в пределах десяти, — но старше.       Его волосы длинные и светлые с едва заметным пепельным отливом свободно спадали по плечам. Глаза неожиданно оказались тёмными и крайне внимательными, взгляд — проницательным.       Оглядев оценивающе одежду незнакомца, Эведит едва не присвистнул. Он видел подобные вещи, он сам их когда-то покупал — положение обязывало. Чеки получались внушительные. Раз этот посетитель мог позволить себе ношение подобных вещей в повседневной жизни, значит, стеснения в средствах он не испытывал.       В окружении тюремных интерьеров он смотрелся чужеродно. Серые стены и грязь на полу резко контрастировали с кипенно-белым макинтошем и начищенными ботинками. Идеальная иллюстрация несовпадения миров. Эведит и все, подобные ему, вписывались в эту обстановку и сливались с ней, мимикрия проходила на «отлично», а вот мужчина выделялся.       Зато его без труда можно было представить в обстановке благородной, если так можно выразиться. На каком-нибудь благотворительном вечере или на любом из светских мероприятий, где принято обмениваться последними новостями-сплетнями, выгуливать дорогостоящие наряды и новых любовниц. Или любовников, в зависимости от предпочтений, само собой.       А ещё — на обложке модного журнала, на страницах каталогов, в рекламе элитной недвижимости и дорогих автомобилей, но никак не в тюрьме.       Мужчина выглядел возвышенно. Породистое аристократичное лицо, ухоженные руки, маникюр, идеальный жест, которым он отбросил крышку зажигалки и прикурил.       Эведит невольно сглотнул. Всё это напоминало его самого. До того момента, пока в его жизни не появился Лиддел. До того момента, пока всё не пошло под откос.       Не произнося ни слова, мужчина достал вторую сигарету, прикурил её от своей. Протянул Эведиту, предлагая и не сомневаясь, что подношение примут. Не ошибся, конечно.       Эведит, наученный горьким опытом, помнил о бесплатном сыре и мышеловках, но перед соблазном не устоял. Рука сама собой потянулась за сигаретой, и вскоре кончики пальцев соприкоснулись. Эведит не отдёргивал руку, незнакомец тоже не торопился и не совершал резких движений.       Общение, которое и называлось таким с большой натяжкой, выходило своеобразное. Язык жестов, обмен взглядами, особые улыбки — полное отсутствие слов.       Мужчина присматривался к Эведиту, оценивал его, анализировал увиденное и выносил вердикт.       — Спасибо.       Эведит первым нарушил тишину. Затянулся в первый раз за долгое время, выдохнул дым и после этого поблагодарил. Получилось хрипло, непривычно для собственных ушей — будто его голос подвергся максимальному искажению.       — Не стоит, это мелочь, — произнёс обладатель белоснежного макинтоша.       — Могу я узнать имя благотворителя? — поинтересовался Эведит, присаживаясь на стул.       Курить было... поразительно неловко. Странно.       Он вроде и помнил, как это делается, а вроде и отвык. Несколько месяцев без табака сделали своё дело.       Эведит настолько погрузился в свои мысли, что смог вернуться к реальности лишь в тот момент, когда ощутил, как кратковременно обожгло пальцы.       — Морис Колдер.       Всё-таки в этот раз попалась прекрасная рыбка. Морису понравится этот улов.       Воспоминания прокатились эхом по уголкам сознания. Эведит напрягся сильнее, чем прежде, хотя старался истинные чувства не показывать.       Он не первый день тратил время — пребывание в карцере освобождало немалое количество данного ресурса; там сходили с ума не от напряжения, а от тотального бездействия, — пытаясь найти решение непосильной задачи, но неизменно приходил к одному и тому же выводу — тупику. Он прорабатывал разные версии, начиная от примитивных вариантов, заканчивая теми, в которых было столько всего накручено, что глаза разбегались, и голова шла кругом от многообразия деталей. Ежедневно загружал себя этим и всё равно оказывался перед ровной кирпичной стеной без выступов — ни единой зацепки, способной привести к разгадке тайны. Какому же Морису он должен был понравиться? В его окружении не было ни одного обладателя данного имени.       До этого момента.       — Отлично, — произнёс Эведит, затушив окурок. — И что вам от меня нужно?       — Твоя жизнь, — ответил Морис, сложив руки на груди и посмотрев с тайным превосходством.       Вполне оправданно считал себя победителем поединка — столкновения взглядов. Его слова звучали довольно необычно. В чём-то интриговали.       Сумел удивить, несомненно.       Эведит непонимающе на него посмотрел, склонил голову набок, чуть прищурил глаза.       — А если серьёзно?       — Я вполне серьёзен.       — И как вы себе это представляете?       — Прекрасно представляю. В деталях, с многочисленными подробностями. На самом деле, у меня есть к тебе одно деловое предложение, от которого невозможно отказаться.       — Не будьте столь категоричны. Отказываться можно от всего. Правда, иногда это вылезает боком, — произнёс Эведит. — Но мне, кажется, уже нечего терять, так что можно и дальше сыпать отказами. Хуже точно не будет.       Сидя напротив Мориса, одетого с иголочки и распространявшего в комнате ароматы дорогих косметических средств и так называемой роскоши, Эведит чувствовал себя, по меньшей мере, неловко.       Его одежда после нескольких недель пребывания в карцере пропиталась потом, стала грязной и немилосердно воняла, волосы слиплись в сосульки, под ногтями скопилась всё та же грязь, поэтично названная траурной каймой. Удивительно, что Морис не побрезговал протянуть ему сигарету и не отдёрнул руку сразу, как только пальцы соприкоснулись. Более того, не стал кривиться от отвращения. Он воспринимал всё, как само собой разумеющееся явление.       — Именно это мне в тебе и нравится, — заключил Морис.       — Что?       — Ты необычный фейри.       — По-моему, ничего особенного.       — И ты похож на меня.       — Откуда бы вам знать, если мы сегодня встретились впервые? — спросил Эведит, заранее зная ответ.       Встреча — всего лишь формальность. Морис узнал о нём гораздо раньше.       — Заочному знакомству это не мешало, — подтверждая его недавние догадки, сказал Морис. — Признаться, твоя история привлекла меня давно, а выбранная жертва впечатлила. Попытка убить Ван Хайдена... Знаешь, не каждый профессионал отважится на такое. Ты не был профессионалом и всё равно решился. Этот поступок был глупым, но он меня покорил.       Эведит поднялся на ноги, отвесил шутливый поклон и снова сел. Широко расставил ноги, оперся ладонями на жёсткое сидение.       — Можете даже поаплодировать, если не жалко.       — Ты всё ещё хочешь убить его? — спросил Морис, не оценив сомнительную иронию и нарочито показные кривляния.       — Что?       — Ты всё ещё хочешь убить его? — повторил Морис.       — Вам не кажется, что отвечать на подобные вопросы, находясь...       — Слова нужны не всегда. Иногда ответ можно увидеть и в глазах. Посмотри на меня.       Эведит посмотрел.       Просто потому, что хотел поскорее покончить с этим цирком. Он не понимал, что происходит. Не понимал, когда успел стать полноправным участником фарса. И больше всего удивлялся тому, что продолжает сидеть на месте, с поистине детским любопытством ожидая вердикта и предложения. Даже если он в итоге откажется, послушать всё равно интересно.       На губах Мориса появилась улыбка.       — Ну как? Увидели что-нибудь?       — Да.       — И что скажете?       — Скажу, что ты прекрасен. Скажу, что ты идеально мне подходишь.       На некоторое время в комнате для свиданий повисла тишина, а потом Эведит засмеялся, запрокидывая голову. Ему было весело от осознания абсурдности происходящего.       — Я осуждён на пятнадцать лет. Из них осталось сидеть четырнадцать с половиной. На помилование и досрочное освобождение рассчитывать не приходится — я не примерный мальчик, который позволяет вытирать о себя ноги, а потому уже второй раз меня запирают в карцере. При таком раскладе однажды я, обороняясь, могу не ранить, а по-настоящему замочить кого-то, и срок мне не только не уменьшат, а увеличат. Я не выхожу отсюда завтра, потому и планы на будущее не строю. Хотя, нет, строю, но не факт, что им суждено осуществиться. По большей части, я стараюсь не мечтать, чтобы не разочаровываться. Я не знаю, для чего именно вам подхожу, но, наверное, стоит подыскать другого кандидата на эту роль.       — Когда есть идеал, глупо тратить время на поиски дублёра. Мне нужен ты, и я тебя получу.       — Каким образом?       — Всему своё время, — произнёс Морис. — Всему своё время. И ты обязательно поймёшь, когда оно настанет. А то, о чём ты сказал — вообще не проблема. Это не Бладэнфорс и такой власти, как там, Ван Хайден здесь не имеет. Здесь мы с ним на равных позициях, и я не собираюсь отдавать ему победу.       Их взгляды вновь схлестнулись. Минута, две, три. Бесконечность.       — Кто вы? — одними губами спросил Эведит, первым отказываясь от противостояния.       Они могли до бесконечности пытать друг друга тишиной, но это была бессмысленная трата времени.       Морис протянул ладонь, прикоснулся к щеке, отмеченной меткой принадлежности, погладил чёрную вязь кончиками пальцев и, копируя собеседника, беззвучно ответил:       — Твоя свобода. И твой билет в новую жизнь.       Эведит дрожал. Его до сих пор не отпустило.       Он обхватил себя руками, крепко сжал ладони на предплечьях, царапнул ногтями, оставляя на коже красноватые следы. Закрыл глаза и медленно, с шумом втянул воздух, чтобы затем неторопливо выдохнуть.       Он помнил панику, истошный вой сирены, от которого раскалывалась голова и рвались барабанные перепонки. Очередь выстрелов и лязг открывающейся двери камеры.       Он помнил мужчин в форме надзирателей, которые сопровождали его к выходу, бег по коридорам, утонувшим в темноте, оранжевый цвет, сигнализировавший об опасности, и лужу крови на полу, вытекшей из головы убитого надзирателя. Эведит поскользнулся на ней и едва не упал. Изнутри его колотило, как при интенсивном ознобе, но желание вырваться на свободу было слишком сильным. Времени на размышления о морали не нашлось, как, впрочем, и желания.       Кто-то уверенно подхватил его и потащил к выходу, чтобы вскоре вытолкнуть за ворота.       Остался позади забор с колючей проволокой, по которой пропускали ток.       Остались позади без малого восемь месяцев бездарно потраченной, украденной у него жизни.       Впереди маячила новая неизвестность.       Это пугало. Но уровень страха в крови значительно снижало понимание: хуже, чем в тюрьме, не будет нигде.       Там был пик.       Там был его максимум.       Осознание всего произошедшего накатывало постепенно, но по-прежнему представлялось чем-то нереальным, невозможным, невероятным. Это могло произойти с кем угодно, но только не с ним.       Да, определённо.       Но бесконечная дрожь, не желавшая покидать его, несмотря на активные попытки самовнушения, и такое же бесконечное выбивание зубами ритма, лишённого какой-либо закономерности, доказывали, что это не сон.       Он не только наблюдал за всем, но и принимал активное участие.       Он был частью спектакля, с первой и до последней сцены созданного и поставленного Морисом Колдером.       Занимательная картина, продюсером и режиссёром которой выступил Морис. Он же написал сценарий, озаботился обеспечением немалого количества спецэффектов, самостоятельно подобрал актёров на главные роли и теперь любовался полученным результатом, сидя напротив.       Эведит в последний раз провёл ладонями по коже и откинулся на спинку кресла, прижавшись к ней затылком.       Морис тут же подвинул стакан с водой и упаковку с двумя капсулами светло-зелёного цвета.       — Выпей это, — произнёс заботливо.       — Что там?       — Кое-что, способное оказать нам неоценимую услугу.       — А именно?       — Поможет тебе выбраться далеко за пределы этого города и остаться незамеченным. Действие метки принадлежности никто не отменял, и если Ван Хайден засечёт твои перемещения, вся наша идея пойдёт прахом.       — Не помню, чтобы учёные хоть раз говорили об изобретении подобного средства, — задумчиво протянул Эведит, повертев в руках упаковку, напрочь лишённую опознавательных призраков.       — Они и не говорили.       — Почему? Секретная формула? Распространение исключительно среди своих и за большие деньги?       — Нет, — Морис отрицательно покачал головой. — О нём не говорили, потому что официально его не существует. Формула экспериментальная, но проведённые опыты доказали, что она работает — вызывает кратковременный разрыв связи. К сожалению, только кратковременный. Действия двух капсул хватит, чтобы пережить эту ночь и добраться до Блэквуда. Когда окажемся на месте, определимся с дальнейшими действиями. Возможно, продолжишь приём лекарства, чтобы эффект не прерывался. Но я уже сейчас подозреваю, что ты не станешь возражать и обеими руками поддержишь моё стремление избавить тебя от метки.       — Она не алая. Её невозможно свести. Если первая удаляется с лёгкостью, то рабская — клеймо на всю жизнь. Меня Ван Хайден из-под земли достанет, если понадобится. Тем удивительнее, что ты решил сделать ставку на меня.       — При желании возможно всё.       — Тоже экспериментальным путём?       — Да.       — А каков риск? — Эведит всё же положил капсулы в рот, рассасывая желатиновые оболочки.       Под ними скрывался какой-то горький песок, противно заскрипевший на зубах. Эведит скривился, но не выплюнул. Ради спокойствия, даже мимолётного, можно было потерпеть немного.       — Высок.       — Насколько?       — Процентов на девяносто. Именно поэтому официально ритуал сведения чёрной метки запрещён. Она прочно соединяет хозяина и его собственность, разрывать такую связь опасно — чревато серьёзными последствиями. Немногие решаются ставить её, зная об особенностях. Желание служить кому-то может быть мимолётным, с годами пройдёт, а метка останется на месте. Из трёх видов связей сильнее только та, что появляется у Истинных. Её вообще никак не разорвать, но никто в здравом уме и не станет отказываться от своей настоящей пары.       — Ясно. То есть, решившись убрать этот рисунок, я могу не дожить до утра и откинуться прямо там, на операционном столе?       — С большей вероятностью, — произнёс Морис, не вздыхая притворно, не пытаясь показаться милосерднее, великодушнее, чем был на самом деле. — Но если попадёшь в оставшиеся десять процентов выживших, будет тебе счастье.       — Спасибо за обнадёживающие и такие нужные слова, — протянул Эведит. — И стоило ли устраивать подобное представление ради того, кто, возможно, умрёт после неудачной операции?       — Стоило. А скрывать от тебя правду бессмысленно. Ты должен понимать, на что идёшь.       — Риск неоправдан и не окупает себя. Деньги, брошенные на ветер.       — Считай это моей прихотью, подкреплённой слепой верой в то, что ты попадёшь в число десяти процентов уцелевших после проведения ритуала.       — Я все твои поступки ею считаю.       — И не всегда ошибаешься, — произнёс Морис с улыбкой. — У богатых свои причуды, моя — вот такая. И она мне нравится.       — Ты странный, — хмыкнул Эведит.       — Особенный, — поправил его Морис.       — К тому же, ты скромный. Просто очень скромный.       — Позволь с тобой не согласиться. Насчёт особенного... Это не только моё мнение. Это статус, который я буду носить до конца жизни. И помнить всегда, как бы сильно мне не хотелось стереть память и позабыть обо всём.       Эведит насторожился. Неожиданное откровение его удивило.       Морис заметил перемены в лице Эведита, ободряюще улыбнулся.       — Я не собираюсь держать тебя в неведении и обязательно расскажу обо всём. Но не сейчас. Немного позже, когда будет покончено с приготовлениями.       — И чем мне заняться в ожидании? — поинтересовался Эведит, запивая горький привкус экспериментальной химии минеральной водой без газа.       — Наслаждаться.       — Это нелегко.       — Почему?       — Моя голова взрывается от множества мыслей. Какое уж тут наслаждение?       — На тему?       — Полагаю, ответ очевиден. Я размышляю о побеге и его последствиях. Неужели меня не будут искать? Сомневаюсь, что всё настолько просто. Сбежал, скрылся и всё? Да они должны поставить на уши весь город, чтобы отыскать меня. С подачи Ван Хайдена я там едва ли не самым опасным преступником считаюсь, а они не должны разгуливать на свободе. Их место за решёткой.       — Возможно, те, кто боится, не ошибаются. Они немного поспешили с выводами, но не промахнулись.       — То есть?       — Скрытый потенциал, — произнёс Морис, ослабляя галстук; поднёс к губам бокал и сделал небольшой глоток «Фейриблюта» — искры над поверхностью напитка сложно было позабыть и спутать с чем-то другим. — В тебе больше хищника, чем жертвы. И если эти задатки развить, то... Короче говоря, тебя действительно стоит опасаться. Памятка на будущее всем, кто решит перейти тебе дорогу.       — Я бы воспринял это, как комплимент, но слова о том, что я смогу с лёгкостью убить, если постараюсь, сложно назвать лестными.       — Чтобы пробуждать в чужих душах страх, не обязательно проливать реки крови. Со временем ты это поймёшь. А насчёт побега не беспокойся, здесь тоже всё под контролем.       — М?       — Сегодня ночью при попытке к бегству заключённый Эведит Риггз был застрелен. Получил несколько ранений, скончался от потери крови. Успел основательно наследить, в том числе, застрелить нескольких сотрудников тюрьмы — своих сообщников, помогавших организовать побег в обмен на довольно крупные суммы денег. Всё предусмотрел, изворотливый сукин сын, но, тем менее, уйти целым и невредимым ему не удалось. Удача была близко, но в последний момент отвернулась от него. Коварная дама.       — Разве мои счета не заморожены?       — Заморожены. Но кто сказал, что деньги у тебя только на банковских картах? Удивлю, но расчет иногда производят и наличными. Живые деньги, никаких карточек, чеков и прочего дерьма.       — А тело? Должно быть тело. Не мог же я испариться без следа.       — Почему нет? Мог, — засмеялся Морис, но почти сразу посерьёзнел. — Оно есть.       — Откуда?       — Секрет фирмы. Задача была сложной, но выполнимой. Уверяю тебя, мы никого не убивали намеренно, просто нашли подходящий труп. Пришлось подождать, но игра стоила свеч.       — Но...       — Что ещё? Мне кажется, или у тебя в запасе столько вопросов, что хватит на полноценное интервью? С таким настроем действительно невозможно расслабиться и получать удовольствие от жизни. Сплошной пессимизм.       — Это прагматизм. У Лиддела остались образцы моей крови, если он захочет сделать проверку — труп на кусочки разберёт. Кроме того, метка исчезнет, а вот всё остальное... Мои шрамы на шее и на спине — особая примета, которая не могла запросто исчезнуть. Он поймёт, что этот труп не имеет никакого отношения ко мне. Он не побоится осквернять могилу и прикажет её раскопать, чтобы проверить. Он...       — Шрамов скоро не будет и у тебя, — резко, даже жёстко, с поразительной по силе уверенностью произнёс Морис. — Что касается Лиддела, то он ничего не найдёт, как бы сильно этого не хотел. И труп к нему в руки не попадёт. Все концы в воду, а на поверхности — ничего. Не беспокойся об этом. Если я говорю, что проблем не будет, значит, их действительно не будет. У него есть деньги и громкое имя, с этим не поспоришь, но не только у него. Всё и всегда можно перекупить. Всех всегда можно и перекупить, и запугать, в зависимости от того, какое настроение в приоритете. Хорошее? Можно договориться. Плохое? Разговор будет коротким, потому что я тоже обладаю определённым влиянием, несмотря на происхождение и уверенность большинства в том, что фейри не могут быть опасны. Думая так, они сильно заблуждаются. Я умею отвечать за свои слова. Если я угрожаю, стоит начинать бояться и паковать вещи, чтобы при первом же удобном случае бежать без оглядки. Если предлагаю жизнь без проблем, это означает именно то, что я сказал. Тебе я предлагаю второй вариант. Без проблем. Совсем. Понимаешь? Или рассказать знакомую историю ещё раз?       Морис замолчал.       Воцарилась тишина.       Эведит несколько минут пристально смотрел на Колдера, переваривая полученную информацию, но вскоре не выдержал гнетущего молчания и громко засмеялся, уронив голову на грудь. Мозаика сложилась, вопросов, за редким исключением, не осталось.       — Ты с самого начала знал, что я соглашусь. И когда появился в тюрьме, уже вовсю занимался подготовкой операции. Правильно?       — Да. Я ни секунды в тебе не сомневался.       — Почему?       — Потому что мы с тобой одной крови.       — Серебряной?       — Серебряной, — подтвердил Морис.       — Такой крови не бывает. Она — миф. Нет гемоглобина — нет и крови, — произнёс Эведит, в который раз вспоминая Гилмора.       — Голубой крови тоже не бывает, а выражение распространено. Здесь та же история. Дело не в цвете. Цвет её всегда будет красным, хоть золотой назови, хоть платиновой. Дело в её особенностях. Потому неудивительно, что к нам проявляли такой интерес генетики. К счастью, сейчас это в прошлом.       — Морис?       — Что?       — Если Эведит Риггз погиб при попытке к бегству, кто тогда я?       — Актуальный вопрос.       — В смысле?       — Ты умер. Теперь родишься вновь под другим именем. Какое хочешь, такое и выбирай.       Эведит задумался. Вытащил из кармана основательно помятую пачку сигарет. Ту самую, оставленную Морисом на столе во время их первой встречи. Эведит сомневался, стоит ли брать подачку, но не удержался, прихватил с собой, а потом курил время от времени. Редко, растягивая вредное удовольствие. На сегодняшний день его пачка практически полностью опустела.       Весьма символично получилось.       Последняя сигарета.       Последний мостик, связывающий его с прошлым.       Последний мостик, который он собирался сжечь и не планировал восстанавливать в дальнейшем.       Морис чиркнул зажигалкой, предлагая подкурить сигарету. Эведит наклонился ближе. Пламя лизнуло самый кончик бумаги. В стекле отразилась маленькая оранжевая точка.       — Любое имя? — спросил, уточняя.       — Абсолютно, — подтвердил Морис.       — Тогда можно считать, что оно у меня уже есть.       — И какое же?       — Хэйт.       — Что в переводе с одного из древних языков означает «ненависть», — протянул Морис.       — Именно.       — Говорящее имя.       — Говорящее. Но я так хочу. Или ты возражаешь?       — Нет, Хэйти, — произнёс Морис. — Я не возражаю.       Он хотел добавить что-то ещё, но тут подошла стюардесса, сообщавшая о получении разрешения на вылет, и Морис отвлёкся.       Эведит в последний раз посмотрел через иллюминатор на ночной город, прикусил нижнюю губу и мысленно отрезал прошлое от настоящего. Одна нить за другой, отсечённая острыми ножницами.       Эведит Риггз умер. Его больше нет. Теперь есть только я. И имя мне Ненависть.