Найди меня у Босфора

Судьба сокрушает нас двояким образом: отказывая нам в наших желаниях и исполняя их. А. Амиель

- Ты только посмотри, Фидан, что пишет эта мерзавка! – разозленная черкешенка небрежно швырнула скрученный свёрток к ногам служанки. - Признаться, Хюррем заслуживает похвалы – такую змею вырастила, что мы все от неё пострадаем! Ой, беда-беда! Едва успев отойти от предыдущей истерики своей неуравновешенной госпожи, заплаканная Фидан-калфа нервно дёрнулась и отскочила в сторону, мёртвой хваткой вцепившись в поднятый ею листочек. Она то и дело судорожно всхлипывала, украдкой поглядывая на пунцовую от злости Махидевран Султан, что уже битый час разъярённо металась по комнате, безжалостно круша всё на своём пути. Рабыня прекрасно понимала, что теперь, после казни просчитавшегося Ильяса, конец ждёт каждого, кто замешан в этой склизкой истории, а значит, в первую очередь полетят головы самой Фидан и султанши Махидевран. Единственный, кто мог остаться целым и невредимым – это шехзаде Мустафа, ведь из-за своих нелепых страданий по утерянной им Манисе он совсем не замечал, во что превратилась его добрая матушка и явно был не осведомлён обо всех грязных интригах против брата Мехмета. Узнал об этом старший наследник только после того, как в Амасью прибыл гонец от падишаха и вручил шехзаде письмо, полное отцовского негодования. Конечно же, Мустафа был безумно удивлён таким предательством со стороны его матери и не на шутку обозлился на неё, не желая даже слушать её неубедительных, надуманных доводов об опасности, исходящей от младшего брата. С тех пор он на пушечный выстрел не подпускал мать к своим покоям и не разрешал видеться с внуками, заперев ту в её душных, пропитанных сыростью апартаментах. - Госпожа… Что с нами будет? – пискляво проговорила Фидан и, словно мешок с камнями, рухнула на груду подушек. - Понятия не имею, Фидан. Явно ничего хорошего, - сквозь зубы процедила Махидевран, рукой попытавшись аккуратно пригладить взъерошенные волосы. - Теперь ведь… Теперь Хюррем Султан припомнит мне пожар и предательство. - Что ты несёшь, Фидан?! – прежде глубоко опечаленное лицо султанши внезапно исказилось от лютого гнева. – На кону стоит жизнь шехзаде Мустафы, а ты только о своей шкуре думаешь? Неблагодарная! - Простите, госпожа, но именно из-за Вашей неосмотрительности полетела голова Ильяса! Зачем нужно было лишать жизни шехзаде Мехмета? Зачем?! Шехзаде Мустафа и так пользуется уважением в народе и среди янычар, он первый претендент на престол! Убили бы Вы Мехмета, а толку? У Хюррем Султан ещё три сына, их тоже прикажете убить? А ведь Махидевран Султан самозабвенно верила, что если в скорости они избавятся от Мехмета, то вместе с тем решат все свои насущные проблемы, но от этого скоропалительного решения стало только хуже. Султанша мысленно проклинала тот день, когда Надю привезли во дворец и приблизили к султанской семье. Ей до сих пор было непонятно, отчего эта хрупкая беззащитная девчонка так печётся о судьбе шехзаде Мехмета и как она сумела оказаться в лесу в неугодное для них время. - Ты же сама поддерживала моё решение! Что теперь изменилось, а? Почувствовала приближающийся запах смерти? - А разве против Вашей воли скажешь хоть слово?! – перешла на крик осмелевшая от горя служанка, как тут же её щёку опалила жгучая, тяжёлая пощёчина, в миг остудившая пыл некогда спокойной и услужливой калфы. Махидевран нервно усмехнулась. Полными слёз глазами она печально окинула комнату и истерически засмеялась, в то время как её сердце предательски запекло, словно в него мощным потоком хлынули кипучие ручьи раскалённой лавы. Султанша и сама предчувствовала горький вкус расплаты за содеянное, но до последнего мгновения старательно отрицала худшее и слепо верила в великодушие падишаха. Необъяснимая злость пронзила её душу, молниеносно растеклась по венам, отчего её и без того влажные глаза в миг налились кровью. Она боялась потерять всё, что имела: сына Мустафу, изысканные наряды и украшения, поместья, подаренные ей Валиде Султан, власть и силу, которыми она обладала в пределах Амасьи и остальных провинций. Однако, сетовать на свою глупость было уже поздно и оставалось только одно – смиренно ждать и уповать на доброту султана. - Ильяс не маленький мальчик! Он сам согласился нам помогать, - прошипела Махидевран и снова запустила руки в свои каштановые, с проседью, волосы. – К тому же, он люто ненавидел Хюррем за её алчность и малодушие и хотел наказать её. - Это была глубочайшая ошибка, султанша! А самое страшное, что поплатиться за неё может и наш достопочтенный шехзаде Мустафа! Молите Аллаха, чтобы он спас наследника от неминуемой участи. Если, конечно, Всевышний всё ещё слышит Ваши молитвы. - Не тебе учить меня жизни! Назревающую перепалку вовремя остановил внезапный стук в дверь. Фидан-калфа вздрогнула от испуга и, бросив на госпожу полный отчаяния взгляд, в спешке подскочила с места и аккуратно поднесла разодранный свёрток к искрящемуся пламени свечи. Понимая, что бежать уже некуда, Махидевран Султан нервно сглотнула и, прижав ледяные ладони к разрывающейся от страха груди, взволнованно покосилась на дверь. - Войди! Не прошло и секунды, как в апартаменты госпожи решительным шагом зашёл угрюмый стражник, склонивший голову в уважительном поклоне. Черкешенка ни разу не шелохнулась и упрямым взглядом уставилась на незваного гостя, словно норовила прожечь в нём огромную дыру своими жуткими большими глазами. - Достопочтенная Махидевран Султан. - Ты зачем явился в столь поздний час? – проигнорировала его вежливый порыв султанша и до крови впилась ногтями в мягкую кожу руки. - Госпожа, к Вам пришли. Только что во дворец прибыл Малкочоглу Бали-бей и немедленно просит Вашей аудиенции. - Как? Малкочоглу? Внезапная колющая боль одномоментно сковала сердце Махидевран в тиски, в груди запекло, словно все внутренности намазали горьким перцем и чем-то острым скребли по ним с незаурядной частотой. Хватая воздух губами, словно рыба, выброшенная на сушу, она казалось и вовсе лишилась дыхания, в то время как огонь из груди захватил всё ещё существо и перекинулся на усталые глаза. Веки потяжелели, в то время как руки бесцельно блуждали по сторонам, цепляясь за перепуганную до смерти Фидан, которая как чайка вопила на весь дворец и умоляла позвать лекаря, не в силах самостоятельно помочь султанше. В конце концов, силы стали покидать госпожу, и она, в надежде произнести хоть слово, по-детски приоткрыла рот и ещё сильнее надавила ногтями на открытые раны, нанесённые собственными пальцами. - М… Му…Муст…Мустафа, - выдохнула измученная Махидевран и, не чувствуя ног, ставших совсем ватными, с грохотом рухнула на пол, медленно погружаясь в непроглядную тьму.

***

Не успело ясное турецкое солнце коснуться своими лучами ещё не застеленной кровати Надежды, как Сюмбюль-ага уже был тут как тут, тщательно проверяя каждую сумку девушки и давая четкие указания слугам касательно переноски имущества бывшей воспитанницы Хюррем Султан. Вокруг царила гнетущая атмосфера скорого расставания, которой и сам ага пропитался насквозь, отчего печали в его глазах было больше, чем у кого-либо другого, кто был близко знаком с Надей. Шустрые слуги сновали по комнате и подбирали остатки некогда роскошного имущества, складывая нужное в тяжёлый железный сундук, но все эти безделицы явно не волновали девушку, так как и во времена своей дворцовой жизни она не стремилась быть похожей на членов венценосной семьи и довольствовалась малым. Златовласая уже успела сходить попрощаться со своей названной матушкой, малышкой Хюмашах и любопытной Михримах Султан, что едва смогла сдержать слёз при виде старой подруги, а потому терпеливо ждала в сторонке, то и дело теребя в руках узорчатый край золотистого платка. Наконец, последний сундук с пожитками поспешно покинул комнату, оставив в апартаментах только звенящую пустоту и голые узорчатые стены, сплошь усеянные крошечными солнечными зайчиками. Надя удручённо вздохнула и бегло осмотрела комнату в последний раз, тотчас же обратив свой цепкий пронзительный взгляд на расстроенного Сюмбюля-агу. - Готова, Надя? - Готова. Услышав убедительный ответ, Сюмбюль широко распахнул дверь перед девушкой и, не проронив ни слова, они без промедления покинули запустелые покои друг за другом. С тех пор их и поглотило скупое молчание. Молча сели в карету, молча ехали. Всю дорогу девушка пристально смотрела в окошко, наблюдая, как стройные толпы деревьев мелькают одна за другой и стыдливо скрываются в густом и белом, словно вата, тумане. Казалось, она боялась нарушить эту повисшую в воздухе тишину и потому закрывалась от всего мира, держа свои мысли и переживания глубоко в сердце. Лишь по приезду в Стамбул Надя немного ожила и благосклонно одарила несчастного агу своей белоснежной улыбкой, в которой не было ни капли живого тепла и прежней притягательности. Конечно, они могли значительно сократить путь девушки и сразу сесть на корабль в Манисе, чтобы потом по Средиземному морю обогнуть материк, войти в воды Босфора и дальше отправиться в путь Чёрным морем, но Надя не захотела так скоро покидать османские земли. Девушка настойчиво просила увидеть перед отъездом Стамбул, а потому повелитель решил осуществить её маленькое желание и отправил Надежду сухопутной дорогой, поручив Сюмбюлю-аге лично доставить её в столицу и собственноручно посадить на корабль. Именно по этой причине их путешествие заняло так много времени и заставило агу сходить с ума от скуки и убивать время за чтением бесполезной и на редкость тяжёлой для восприятия книги. Сюмбюль, несмотря на всю свою природную сдержанность и лёгкость характера, всю дорогу с замиранием сердца подглядывал на русскую хатун и тяжело вздыхал, изучая каждую клеточку её идеально выточенного лица. Голубоглазая, со светлыми, роскошными длинными волосами, одетая во всё золотистое и глубоко опечаленная, она всё так же оставалась той крохотной 12-летней Надей, что несколько лет назад как умалишенная скакала по гаремному ташлыку и вынуждала калф немедленно отправлять её обратно к Хюррем Султан. Долгое время Сюмбюль-ага пытался научить её жить по османским порядкам, вынуждал принять ислам и угомониться, но все советы главного евнуха она пропускала мимо ушей или делала вид, что не слышит, а потому со временем ага смирился и даже по-отечески сдержанно полюбил шуструю славянку. Оттого теперь ему и было так горько отпускать эту хрупкую голубку на волю, но ничего поделать с обстоятельствами он не мог. - Сюплюль-ага, а почему мне нельзя выходить из гарема тогда, когда я хочу? – большие, словно блюдца, голубые глаза выжидающе смотрели на евнуха, в то время как ноги не слушались девочку и исполняли какие-то дёрганные танцы. - О Всевышний, дай мне терпения! Кто только не коверкал моё имя! Меня зовут СЮМБЮЛЬ, СЮМБЮЛЬ-АГА! Поняла? - Да, поняла. Так почему я не могу выйти? Матушка Хюррем Султан выходит, а я нет. Харам, говорят. Запрещено. - Вот бестолковая! Ты себя с Хюррем Султан не сравнивай! Кто ты, а кто она. Марш обратно в постель и больше не беспокой меня по пустякам! Сказали нельзя – значит нельзя! Усвой это, иначе худо будет. - Все вы только ругаетесь и запрещаете. Там говори, тут не говори. Туда ходи, а туда не суйся. Что это за жизнь, если кругом одни запреты? Светлые воспоминания Сюмбюля прервало шумное фырканье уставших лошадей, после которого карета несколько раз тронулась и замерла, тем самым известив путников о долгожданном приезде. Надя, успевшая прикорнуть на жёстком сиденье повозки, резко встрепенулась и встала с вынужденной постели, увидев сквозь решетчатое окно бирюзовые воды Босфора. - Неужели приехали! Не обращая ни на кого внимания, она сломя голову выскочила из громадной кареты и помчалась к берегу, где уже приличное количество времени стоял огромный корабль, ждущий всех своих пассажиров и готовящийся в скором будущем отплыть. Но девушка спешила ни к нему. Она с тоской и восторгом воззрилась куда-то вдаль и как статуя застыла на берегу, раскинув руки в разные стороны, в то время как буйный морской ветерок спутывал волосы и уносил длинный яшмак за спину. Евнух едва поспел за сбежавшей Надей и, запыхавшись, настиг её лишь через несколько минут, что снова заставило его вспомнить былые времена и тихонько улыбнуться. - Как хорошо, Сюмбюль, не правда ли? – прикрыв глаза, она всё так же стояла с распростёртыми объятиями и вдыхала влажный прибрежный воздух. - Хорошо. И свободно, - подтвердил ага и легонько прищурился, поплотнее запахнув полы своего длинного чёрного плаща. - Свободно… А так хотелось бы, чтобы кто-то нашёл меня здесь, у самого берега. У Босфора. Кто-то родной и близкий. Кто-то, кто заставит меня перестать быть одинокой и открыть своё сердце. Я так устала, Сюмбюль. Я хочу свободы душевной, а не физической. - Но ведь все мечтают снять с себя оковы рабства, - он сверкнул своими мудрыми карими глазами. - Я бы тоже хотел. - Уверена, что однажды ты станешь свободным. А ещё я уверена в том, что ты и в подобном случае не покинешь Хюррем Султан. - Это верно. И всё-таки у меня остался один вопрос, Надя. - Какой? – девушка наконец скрестила руки на груди и, приоткрыв глаза, обернулась к досужему аге. - Почему ты не захотела стать султаншей? Я же помню, как год назад наша госпожа хотела отправить тебя к шехзаде Баязиду. Почему ты отказалась? Надя усмехнулась и с невероятной грацией развернулась все телом к Сюмбюлю, заправив выбившийся локон золотистых, как её платье, волос за ухо. - Какая из меня султанша, Сюмбюль? Неотёсанная, слишком любопытная и пытающаяся везде успеть сунуть свой нос, - попыталась отшутиться Надя и нервно сглотнула, но её в миг заблестевшие глаза сразу выдали девушку. – К тому же, я не люблю шехзаде Баязида. Точнее, я всё-таки люблю его, но как брата и друга. Я не смогла бы чувствовать себя его женой. - А шехзаде Мехмет? Это имя, словно молния, ударило в сердце взволнованной девушки и лёгкой дрожью прокатилось по щуплому телу, а потому она съежилась, будто от холода, и вынужденно улыбнулась, поспешив сменить болезненную тему. - Пора прощаться, Сюмбюль, - Надя с досадой поджала губы и в одно мгновение вытащила из глубины расклешённого рукава два аккуратных свитка, перемотанных длинной голубой лентой, от которой исходил насыщенный запах цитрусов и лаванды. Обняв растроганного прощанием евнуха, она тотчас же вложила ему в руку свои загадочные послания, вызвав на лице аги недоуменный взгляд. - Что это? - Это мои письма, Сюмбюль, - пояснила Надя. - Тот свиток, где стоит буква «н», отдашь после моего отплытия Нурбану-хатун, ибо я не успела с ней попрощаться. А второй отдашь Хюмашах Султан, когда она достигнет сознательного возраста и будет в состоянии понять мои мысли и чувства. - Но зачем? - Делай, что говорю. Считай, что это моя последняя просьба к тебе. - Ну, если так, то ладно. Исполню, - смиловался ага и с неописуемой печалью взглянул на Надежду. – Прощай, Надя. Даст Аллах, свидимся. - Прощай, Сюмбюль, - девушка крепко обняла старого слугу, сцепив руки за его спиной в плотное кольцо, в то время как её огромные глаза больше не смогли сдерживать слёзы, наконец позволив ей расчувствоваться и дать волю эмоциям. «Дорогая моя Нурбану! Я знаю, что ты на меня обижаешься из-за моей вопиющей невежливости. Прости, что не забежала попрощаться – мне сказали, что ты спишь, а разрушить твой сладкий сон я самонадеянно сочла грубостью. Со мной всё будет хорошо. Пусть до боли банально и совсем глупо, но всё действительно будет хорошо. Береги шехзаде Селима. Ты же знаешь, он как ребёнок – ему всюду нужны няньки и деспотичные надзиратели, его надо воспитывать и твердой рукой наставлять на путь истины. Вот ты и стань этой рукой, будь для него и любимой, и матерью. Только так ты сможешь побороть его пороки и стать султаншей. Твоя сила в твоей бескрайней мудрости и просвещенности. Используй их во благо и никогда не оспаривай решений Хюррем Султан. Она плохого не посоветует, уж я-то знаю. Держись поближе к свету и не пускай в себя тьму. Стоит грязным мыслям один раз проникнуть в твоё сердце, как эта темнота начнёт стремительно разрастаться и со временем поглотит тебя в своей пучине, не оставив ни капли добра в душе. Я счастлива, что познакомилась с тобой и обрела друга в столь мрачные для всех нас дни. Береги себя. Надя.» Спешно покинув объятия Сюмбюля-аги, девушка не оглядываясь двинулась в сторону широкого трапа, пытаясь таким нелепым образом устранить всю ту едкую боль, что терзала её молодую душу ежечасно и приносила невыносимые страдания. Она уже начинала сомневаться в исключительной правильности своих действий, но умело отгоняла подобные мысли и всячески боролась с собственным сердцем, которое так и тянуло обратно в Топкапы, к её царственной семье и приобретённым в гареме друзьям. Осторожно поднявшись на грязноватую палубу по крутому склону, Надя сделала два робких, неуверенных шага и подошла к борту, опустив по обыкновению ледяные руки на широкую деревянную гладь, в то время как слуги молча грузили её вещи на корабль. Туманная дымка грузным облаком окутала минареты мечетей, верхушки зданий, величественные колонны и, казалось, плавно стекала молочной рекой по покатым и округлым крышам. Откуда-то издалека доносились слабые звуки священной молитвы, оповещающие всех о наступлении нового дня, а по берегу уже с раннего утра то и дело сновали люди, занятые своими важными делами и мечтающие о чём-то светлом и добром. В воздухе витал аромат свежей рыбы, но он был не отвратительным и тошнотворным, как это обычно бывает в порту, а напротив, вызывал только приятные эмоции и отдавал духом моря и некого авантюризма, которого так не хватало местным жителям. Девушка ещё раз тоскующим взглядом окинула город, ставший за столько лет родным, и уже было собралась отходить от борта, как вдруг какая-то неведомая сила словно толкнула её кулаком в грудь и заставила на мгновение остановиться и застыть на месте. - Надя! Этот до боли знакомый голос она узнает из тысячи, и даже если злые силы заставят её искать с закрытыми глазами, она всё равно найдёт его обладателя. Сердце предательски сжалось в груди, всё нутро затрепетало от внезапного волнения, в то время как Надя на негнущихся ногах ринулась к борту и едва не перекинулась через край от порывистости своих действий. Обезумевшими глазами она хаотично оглядывала толпы людей в попытке найти нужного человека и, спустя некоторое время, наконец нашла того, кого так давно жаждала увидеть. Мехмет в панике застыл на берегу, совсем не ведая, что делать дальше, и лишь растерянно блуждал взглядом по громадному османскому кораблю, что вот-вот грозил отплыть. Он со всех ног мчался в Стамбул и жутко боялся не успеть, так как выдвинулся в путь на несколько дней позже Нади, только спустя время осознав всю свою глупость. Шехзаде не мог позволить ей уехать, он был не простил себе этого всю оставшуюся жизнь. Именно поэтому, когда их испуганные, но в то же время изумлённые от счастья взгляды встретились, неведомое горячее чувство ручьями растеклось по всему телу. - Надя! Не уезжай, Надя! Но девушка уже не слышала его слов. Спотыкаясь и путаясь в подоле своего длинного узорчатого платья, раскидывая занятых слуг султана в разные стороны с такой силой, что они едва смогли удержаться на ногах, она на крыльях летела к вовремя поспевшему шехзаде, который тоже бежал что есть силы ей навстречу. Соскочив с трапа и потеряв в спешке башмачок, который тотчас же исчез в волнующихся водах пролива, Надя в мгновение ока оказалась на земле и, наконец настигнув любимого, кинулась в его объятия. Едва успевший отойти от болезни, вызванной тоской, Мехмет что есть мочи прижал упрямую славянку к груди и, зарывшись носом в её густых, золотистых волосах, с наслаждением вдохнул их до боли родной розовый запах. - Мехмет… Но как? – всё ещё не веря в реальность своего счастья, девушка нежно коснулась ладонью тёплой мужской щеки. - Я спешил… Я хотел успеть. Сразу выехал, как понял, что совершил несусветную глупость, срывая на тебя зло и отпустив тебя в тот день, - от счастья он путал слова и часто сбивался, но Надя с поразительным интересом слушала его прерывистый рассказ. – Но это уже не так важно. Прости меня, прошу. - Я и не держала на тебя зла. Ты даже представить себе не можешь, как я молила Всевышнего, чтобы этот корабль остался в порту и никуда не вёз меня сегодня. - Но ты же хотела на Родину. - А что мне делать там одной? – Надя с улыбкой взглянула в глаза расчувствовавшегося шехзаде и ещё крепче прижала голову к его могучей груди, то и дело вздымающейся от неровного дыхания. Мехмет нежно поцеловал девушку в золотистую макушку и плотнее прижал её к себе, словно крохотную, беззащитную птичку. - Хочешь, мы вместе съездим к тебе домой? - Это не суть важно, - немного подумав, она наконец успокоилась и довольно улыбнулась. - Что суждено, то придёт со временем. Ты – мой дом.