После войны

Бал Победителей проводился каждый год в один и тот же день, в одно и то же время, с одной и той же программой — и именно это было в нём самым омерзительным. Ритуал, отточенный до блеска. Министерство знало толк в ритуалах. Официально это называлось «вечером памяти и благодарности». Неофициально все понимали, что это ежегодная возможность для нужных людей появиться в нужном месте и быть сфотографированными рядом с правильными именами. Фонд Героев собирал пожертвования — и каждый год итоговая сумма торжественно объявлялась под аплодисменты, хотя никто из присутствующих не знал и не спрашивал, куда именно она уходит. Это было неважно. Важен был жест. Важно было присутствие. Замок Малфоя для этого подходил идеально — достаточно древний, чтобы казаться значительным, достаточно восстановленный, чтобы не напоминать о войне слишком буквально. Драко Малфой сдавал его ежегодно. Люди шептались о нем. Пожиратель, убийца, оправданный военный преступник. Стыд или совесть? Слабость или сила? Гермиона не верила в реабилитацию. Но сегодня она пришла начать сначала.

***

Замок утопал в летней ночи. Тьма небосвода обволакивала шпили башен, смягчая острые углы викторианской эпохи. Гермиона была под впечатлением. Замок казался невероятно красивым, если не связывать его с семьей, которая им владела. Настолько красивым, что невозможно было оторвать взгляд. Но Грейнджер пересилила себя и направилась к главному входу. Кованые двери были распахнуты настежь. Вокруг мягко светились огни плавающих в воздухе свечей, а пол покрывала кроваво-красная дорожка. Голливуд бы одобрил. Гермиона опоздала. Все гости уже весело переговаривались, пили розовый сидр и огневиски. Она появилась в дверях зала ровно в тот момент, когда оркестр брал паузу между номерами — и тишина, случайная и некстати, растеклась по залу. Девушка застыла у входа. То, что происходило дальше, было словно в замедленной съёмке. Она почувствовала себя героиней паршивой мелодрамы. Лаванда Браун при виде её уронила бокал. После громкого звука бьющегося стекла и характерного «Ой», вырвавшегося из этой тупой суки, все начали оборачиваться в сторону Гермионы. Один за другим волшебники бросали взгляды на вошедшую девушку. Она бегло оглядывала зал, пытаясь сориентироваться. Осознать, в какое дерьмо она вляпалась в приступе слабости. Министерство держалось кучкой у левого крыла залы. Чиновники среднего звена в парадных мантиях, с бокалами на правильной высоте и улыбками, отрепетированными на десятках подобных вечеров. Они первыми опустили взгляды. Гермиона знала этот тип — люди, которые пережили войну за письменными столами, подписывая правильные бумаги в правильное время, и теперь искренне считали себя частью победы. Они не были плохими. Они были удобными. Делегация Мунго держалась чуть поодаль — целители в платьях и смокингах. Без халатов, но всё равно узнаваемые по взгляду людей, видевших смерти тысяч. Она знала многих. Когда-то она хотела быть среди них. Один из мужчин поймал её взгляд и коротко кивнул. Без улыбки. Это вывело ее из ступора и Гермиона кивнула в ответ. Хогвартс был представлен щедро. Профессора, попечители, новый директор. Бывшие ученики смотрели на нее с недоверием, сочувствием, презрением. Кто-то дружески кивал, кто-то фальшиво улыбался. О да, ведь они с радостью давали интервью пророку о годах обучения с юным дарованием, сломанным войной. Однокурснички. Вот уж по ним она не скучала. Макгонагалл стояла отдельно — прямая линия губ, ровная осанка. Выражение лица человека, который пришёл потому что так надо, и намерен это вынести достойно. Их взгляды встретились. Макгонагалл не улыбнулась. Просто смотрела — с чем-то, что можно было бы назвать пониманием, если бы Гермиона ещё могла смотреть ей в глаза. И потом она заметила тех, кто был в меньшинстве. Кого здесь не должно было быть. Теодор Нотт разговаривал с кем-то из министерских, спокойно, как человек, у которого всё в порядке и всегда было в порядке. Рядом — Дафна Гринграсс в безупречном платье, с безупречной улыбкой. С тем умением присутствовать везде и нигде, которое Гермиона всегда считала слабостью, отсутствием характера и мнения. Возможно, Гринграсс была умнее, чем Гермиона представляла. Чуть дальше — Амиас Роули, из пожирателей второго сорта. Из тех, кто успел дать показания вовремя. Он стоял с бокалом и смотрел в пространство с видом человека, привыкшего не занимать места. Они были здесь. Их посчитали раскаявшимися, или они заплатили. Министерство решило, что война кончена, и пригласило всех скрепить это перемирие торжеством света. Это называлось новой страницей. Ебаный парад лицемерия. Гермиона смотрела на Роули и думала о тонком шраме на запястье — своём собственном. От ногтей, которыми она скребла кожу в ту ночь в Мэноре, просто чтобы чувствовать что-то кроме круциатуса. Новая страница. Точно. Она, блять, самая. Гермиона изучала их всех. Их реакцию, их страх и презрение. Они не понимали, что она здесь делает. Даже те, кто казались дружелюбными, были растеряны. Она не знала что делать, поэтому просто шла вперед, к бокалам на парящем подносе. Ей не помешает доза крепкого алкоголя. У самой дальней стены она увидела еще одного человека. Он стоял один, со скрещенными руками, взирая сквозь толпу — Драко Малфой собственной персоной. Неприкасаемый. Гермиона поймала его взгляд на секунду. Никакой враждебности от него. Просто констатация: какой омерзительный вечер. В лице читалось плохо скрываемая брезгливость и скука, но в этот раз все было не как в школе. Потому что казалось, что Малфой презирал все вокруг, кроме нее. А вот она его презирала. Рон подошёл почти сразу. С бокалом в руках, как со щитом. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Ты тоже, — сказала она. Они оба знали, что это неправда, и оба были благодарны за ложь. Шесть лет молчания выстроили между ними что-то вроде вежливости — не дружбу, скорее способ существовать в одном пространстве. Дружба была похоронена в одной могиле с Гарри. Он был той жвачкой, что связывала таких разных друзей. Она видела, что Рон боялся — что она устроит сцену, и ему будет стыдно, или что не устроит и тогда придётся разговаривать, неловко ища темы для разговора двух чужаков. Ведь она была напоминанием, а он так старательно учился не помнить. — Хорошо, что пришла, — сказал он, глядя в бокал. — Мама так переживала. Мама переживала. Не я — мама. Он всё ещё прятался за чужими чувствами, потому что свои были слишком тяжёлыми. Гермиона давно устала быть проблемой, которую решает чудесный Рон Уизли. Она кивнула и отошла. Флёр перехватила её у колонны — обняла легко, без лишних прикосновений, прошептала что-то по-французски. Прошептала что-то по-французски, тихо, только для неё. Гермиона не сразу поняла, но потом дошло: «ты держишься». Не вопрос — утверждение. Француженка умела быть доброй, не душа этим. И этим кардинально различалась со своей свекровью. Молли обняла ее слишком крепко, с той силой, с которой обнимают то, что боятся потерять. Почти выдавив из Гермионы воздух. Она стояла в этих объятиях и чувствовала, как что-то внутри сжимается в комок. Молли любила её — искренне. И именно поэтому это было невыносимо. Потому что принять эту любовь значило допустить, что она ее заслужила. А еще означало, что ее заткнут дыру. Дыру в сердце матери, которая потеряла слишком много. Она обняла Молли в ответ. Правильно. Но ничего не ощутила. «Вдох-выдох, Грейнджер, вдох-выдох» — повторяла про себя волшебница. И продолжала идти. Плывущая по залу, вовлеченная в светские пустые беседы, вежливая и прекрасная Гермиона Грейнджер. Все следили за ней, смотрели на нее как на тикающую бомбу. Но ничего не происходило. В половине десятого свет в зале слегка приглушили, оркестр смолк, и на сцену вышел замминистра Корнелиус Прэтт — невысокий, плотный, с той особой важностью во взгляде, которая появляется у людей, произносящих публичные речи достаточно долго, чтобы начать верить в их содержание. Гермиона взяла с подноса свежий бокал. Она просто знала, что он понадобится ей, чтобы вынести эту речь. В опьянении было много плюсов. Например, она хуже слышала людей, но лучше оркестр. Она не знала Прэтта, но была уверена, что слушать его не хочет. А затыкать уши считалось неприличным. Жаль. — Шесть лет назад, — начал Прэтт голосом, усиленным палочкой, — магический мир заплатил цену, которую невозможно измерить. Но сегодня мы здесь не для того, чтобы считать потери. Мы здесь, чтобы помнить тех, кто сделал возможным этот вечер. Этот мир. Эту победу. Гермиона опрокинула залпом бокал и схватилась за новый. — Среди нас сегодня те, кто сражался. Те, кто выжил. Те, кто нашёл в себе силы вернуться — к жизни, к людям, к будущему. Несколько взглядов скользнули в её сторону. Она не шевельнулась. Оцепенела. Сука. — И прежде чем мы продолжим этот вечер, я прошу всех присутствующих почтить память Героя. Того, без кого никого из нас здесь не было бы. Прэтт сделал паузу — выверенную, профессиональную. — Гарри Джеймс Поттер. Свет притушили ещё — почти до темноты. И в этой темноте на всю стену развернулась колдография из палочки Прэтта. Гермиона знала её. Конечно, знала — она видела её тысячу раз, на досках памяти, в Пророке, на министерских буклетах. Гарри на ней было 16 лет. Колин Криви поймал его после Хогвартса, в случайный момент — он улыбался. Волосы в разные стороны. Очки чуть съехали. Он смотрел в сторону. Туда, где стояли они с Роном. Она даже не могла вспомнить о чем они говорили. И смотреть на него было невыносимо. Потому что в этот момент он был просто собой. Просто мальчиком, который должен был улыбаться друзьям, а не умирать за них. Но он давно мертв. А она не помнит о чем они говорили, когда было сделано его последнее фото. Зал молчал. Минута тишины. Официальная. Правильная. Стерильная. Гермиона все смотрела и смотрела на колдографию и не чувствовала ничего. Это было хуже, чем боль — эта пустота, этот зазор между тем, что она должна была чувствовать, и тем, что было на самом деле. Она знала, что где-то внутри есть всё — горе, ярость, сожаление, любовь, вина — но сейчас между ней и этим стояло что-то толстое и непроницаемое. Как стекло. Как шесть лет анестезии. Гарри улыбался на стене. Зал молчал. Прэтт стоял с подобающим выражением лица. Она держалась. Потом свет вернулся. Оркестр взял первый такт. Зал выдохнул и начал расходиться — к столам, к бокалам, к разговорам. Всё вернулось на место. Ритуал был исполнен. Гермиона стояла на месте ещё несколько секунд дольше, чем нужно. Потом пошла — к бокалу, к столу, к разговорам. Почти нормально. Она продержалась ещё полтора часа. Огневиски был слишком сладким. Разговоры были ни о чём. Это было почти терпимо — пока она не вслушивалась, пока держала бокал на правильной высоте и кивала в нужных местах. Никто не спрашивал о причинах возвращения. Никто не требовала объяснений и не лез ей в голову. Это было самым лучшим из возможного. Она даже думала, что худшее позади. Что она сделала все, что могла и можно ретироваться домой и напиться до беспамятства в честь того, что она не прокляла никого на этом гребанном параде ее самого страшного кошмара. Где она не обматерила никого, кто пускал скупую слезу в минуту молчания по парню, которого даже не знал. О, она почти собой гордилась. Но Гермиона была отвратительным игроком в покер — ей никогда не везло. И в этот раз ей тоже не повезло. Она не успела вовремя выйти из игры, сбросить карты и трансгрессировать из этого проклятого зала. Блеф не удался. Молодой аврор — незнакомое лицо, наверное, из тех, кто пришёл после — стоял в двух шагах и разговаривал с кем-то. Гермиона не слушала. Просто мысленно выбирала бутылку, с которой уснет в обнимку. Но его голос был слишком громким. Он, очевидно, наслаждался вниманием девушек и друзей и вокруг. Он и правда был хорош собой и молод. Но одна фраза, брошенная через плечо, убила все очарование: «Гарри бы оценил» — и смех. Лёгкий, безобидный, совершенно искренний. Гермиона опустила бокал на пролетающий мимо поднос с характерным звоном стекла. Девушка рядом вздрогнула. Гермионе было наплевать. Внутри что-то сорвалось. Как когда наступаешь на ступеньку, которой нет. Гарри бы оценил. А она помнила другое: как он ненавидел, когда из него делали символ. Говорил об этом ей вскользь, усталым голосом. Или взрываясь в отчаянии и злости перед ними с Роном, под тяжестью ответственности, страха и боли. Он бы стоял здесь и ненавидел каждую минуту. Но улыбался бы, потому что слишком боялся разочаровать всех людей, нуждающихся в нем. А потом, когда люди насытились бы Избранным, он нашел бы способ сбежать с ней и Роном на кухню или на крышу, и они бы сидели там и говорили ни о чём, и это было бы лучшим вечером за много лет. Она бы ругала их обоих, что сбежали, но сидела бы с ними до утра. Стекло треснуло. Всё, что было за ним — горе, ярость, шесть лет попыток заглушить — залило ее сразу, без предупреждения. Она сделала шаг. Потом ещё один — просто чтобы двигаться, потому что стоять на месте стало невозможно. Скитер тут же возникла сбоку. — Убери перо, — сказала Гермиона ровно. Перо исчезло. Скитер словно что-то почувствовала. — Я только хочу спросить, как ты справляешься, после такого… — Никак, — сказала Гермиона. — Не справляюсь. Вот ответ. Печатай. Ты же этого хотела? Она взяла с ближайшего стола бутылку огневиски и пошла к сцене. Не потому что планировала. Просто туда надо было идти. Оркестр осёкся. За ней наблюдал весь зал, наполняясь громким шепотом. Молли хваталась за грудь. Билл качал головой. Паттил выглядела оскорбленной. Гринграсс морщила носик. Скиттер занесла перо. Кажется, у всех было свое чертово мнение на ее стояние на сцене и чертовы ожидания. Но что их не устраивало? Почему нет? Неужели героине войны нельзя сказать пару слов? Казалось, только Малфой был искренне удивлен. Он слегка подался вперед, смотря ей в глаза почти неотрывно. Словно говоря «я не знаю, чего ты хочешь, но я буду смотреть». Она ничего не хотела. Не хотела с ними говорить. Они не поймут. Но она так устала молчать. Гермиона стояла перед всеми и смотрела в зал достаточно долго, чтобы стало очень тихо. — Кто-то в зале сказал, что Гарри бы оценил, — произнесла она. Пауза. Люди недоуменно переглядывались. — Он бы не оценил. Большинство из вас его не знали. Но он бы не оценил. Он ненавидел, когда из него делали символ. — Она посмотрела на Рона. Тот стоял с застывшим лицом. Он знал это тоже. Они оба знали — и молчали шесть лет, потому что говорить об этом значило говорить о Гарри как о живом человеке, а не как об имени на мраморной доске, а это было слишком. — Но его нет. Поэтому вы можете говорить что угодно о том, что бы он оценил. Это очень удобно. Она обвела взглядом зал. Министерские смотрели ли на нее как на вредедителя, испортившего им вечер и рейтинги. Наверняка это завтра появится в Пророке. Целители с ничего невыражающими лицами. Ведь они знали как выглядит ПТСР, просто не могли ей помочь. Рон, упрямо отводивший взгляд. Молли, у которой уже дрожали губы. Только Нотт и Малфой, стоящие дальше всего от сцены, спокойно смотрели на нее, будто она рассказывала теорию по зельям. — Вы все здесь, — пустым голосом сказала Гермиона тихо. — И это замечательно. Война кончена для вас. Новая страница. — Голос оставался ровным. — Мне только интересно, кто из вас каждую ночью помнит, какой ценой. А не раз в год. — Счастливого вечера, — сказала Гермиона. Она сошла со сцены, на ходу откупоривая бутылку. Никто не остановил её. Малфой отлепился от стены через минуту, шепнув Нотту извинения. Он двигался неторопливо, но целенаправленно, как человек, у которого внезапно появилось куда идти.