Фазы отчаянья

Вернувшись от мейстера, Рамси вывалил на стол с десяток пузырьков со снадобьями. Он выпытал всё, что старик знал об этой проклятой хвори, – и повезло тому, что память не подвела и обошлось простой беседой. Рамси знал теперь о мейстере-без-цепи, которого изгнали из Цитадели за сомнительные эксперименты, знал, что тот несколько раз пытался лечить нутряной жар, разрезав больному живот и перемыв все кишки отваром зверобоя, но больной у него непременно околевал через день-другой, даже с трубками в ранах, по которым этот безбожник продолжал промывать живот изнутри от заразы. Знал Рамси теперь ещё и о травах, которые могут бороться с хворью: тысячелистник, полынь, багульник, пижма, дикий перец… "Но, конечно, не с нутряным жаром – слишком тяжёлый это недуг, убивает быстрее, чем травы подействуют", – и именно из-за этого неверия в успех Рамси не стал принуждать мейстера к лечению своего питомца. Запугай хоть до смерти – а на таком настрое далеко не уехать. - А ещё нужен мёд, – деловито продолжил Рамси свои мысли уже вслух, обращаясь к преданно глядящему на него Вонючке. – Он усиливает действие трав, да и без мёда ты от них тут же блеванёшь. *** Вонючка смотрел на хозяина, расставляющего на столе склянки, с благодарностью, смешанной с изумлённым восхищением. Движения лорда Рамси, пока тот что-то мешал в кружке, были скупыми, чёткими, как обычно, только в этот раз отрывистыми и слишком быстрыми, чтобы поверить в его спокойствие. На лице застыла досадливая гримаса. Он подошёл к Вонючке, грубо приподнял за подбородок, вперился в глаза жёстким, цепким взглядом: - Пей! – И буквально силой, хотя этого и не требовалось в обращении с безупречно послушным питомцем, влил тому в глотку горькую настойку, лишь слегка смягчённую вкусом липового мёда. Вонючка с трудом сдержал рвотный позыв и закашлялся, а затем в порыве горячей благодарности попытался прижаться к хозяйской руке сухими губами. Но Рамси уже отвернулся, пряча горькую ухмылку, и пошёл обратно к столу, так и не взглянув больше на своего нежданного пациента. Всем своим существом, от вихрастой макушки до кончиков пальцев на тощих ногах, Вонючка ощущал признательность. Хозяин сходил к мейстеру, выпытал наверняка у старика всё, что тот знал, притащил лекарства и заставил выпить. Сам. Лично. Потратил время на него, недостойного, на бесполезную игрушку для пыток, которой явно недолго осталось. Нутряной жар. Эти слова были сродни смертельному приговору. Вонючка в свою бытность Теоном Грейджоем не раз видел таких больных в Винтерфелле: заболевали они внезапно или после раны в живот. Умирали быстро – буквально угасали за несколько дней, напоминая перед самой смертью мешки с костями, – умирали мучительно и страшно, едва ли не вопя от боли. Ни один мейстер не брался за их лечение: не помогало ничего, травы были бессильны даже облегчить страдания. Милосерднее было бы сразу убить, избавить от мук. Вот только будет ли хозяин так добр к нему? Вонючка с усилием привстал на кровати, опираясь на локоть. Живот сразу же прошила стальной иглой нестерпимая боль, и верный болтонский пёс упустил хриплый стон, прикрыв глаза, ощущая, как по виску катится капля пота. - Мой лорд, – тот наконец обернулся и посмотрел на свою игрушку, – пожалуйста… – Рамси молча ждал, пока Вонючка соберётся с духом и скажет то, что хотел. – Пожалуйста, убейте меня, мой лорд. Лучше принять смерть от вашей руки… Но почему-то хозяина эта кроткая, исполненная смирения мольба привела в ярость. В два шага он оказался около кровати – с перекошенным от гнева лицом, почему-то взъерошенный: - Не вздумай даже, – предупредил сдавленно, свистящим шёпотом; прозрачно-голубые глаза свирепо округлились, будто Рамси опять выбивал из своего питомца остатки упрямства, подвесив на дыбе. – Я не разрешал тебе! Приказа подыхать не было, Вонючка, так что ты не посмеешь. А посмеешь – я за тобой и в седьмое пекло спущусь и обдеру за неповиновение. Понял? - Да, мой лорд, – вздохнул пленник, нисколько не испугавшись: те, кто знает о близости своей кончины, уже не боятся. Только жалобно просипел: – Простите, – извиняясь то ли за неуместную просьбу, то ли за невозможность выполнить приказ, о чём они оба прекрасно знали. Рамси как-то вмиг окаменел, растерял пыл и коротко кивнул, отступив на шаг. Что же, решил Вонючка, ещё несколько дней быть рядом с хозяином и в последний раз закрыть глаза, взглянув на него, – вряд ли лордов пёс мог придумать для себя лучшую смерть. Пусть даже и омрачённую всё усиливающейся болью… Обидно только, что придёт она так быстро. Именно сейчас, когда ещё ярки воспоминания о том, как лорд Рамси широко оглаживал его вытянутое в струнку тело, как зарывался пальцами в волосы, ероша и растрепывая, как, пытливо глядя в глаза, аккуратно вытягивал из груди отчаянные стоны, а Вонючка замирал от будоражащих ощущений, которых раньше не испытывал никогда… - Простите, мой лорд, – повторил он, осторожно укладываясь на спину, а в груди неотвратимо нарастал тяжёлый ком. *** На второй день жар усилился. Пришла изматывающая тошнота, а с ней – страх. Едва только Рамси вышел из комнаты, Вонючка стащил себя с кровати и уполз в угол; там его и нашёл хозяин, хрипящего и содрогающегося в сухих рвотных спазмах. - Простите, простите, мой лорд, я не хочу умирать!.. – Тощие пальцы отчаянно-беспомощно вцепились Рамси в руку, когда тот, взяв питомца за ошейник, сдержанно встряхнул в бессильной злости. – Я хочу служить вам ещё долго, хочу быть рядом, всегда рядом… Простите… И, неразборчиво рыкнув что-то сквозь зубы, Рамси грубо прижал к себе тяжёлую горячую Вонючкину голову – только чтоб не видеть лица: болезненно заострившихся черт и страха смерти в запавших глазах, вычерненных откуда только взявшимися синяками. - Я отца на кишках повешу. На его собственных кишках. Вонючка задушенно всхлипнул, притиснутый – от благодарности, смешанной с почти суеверным ужасом: хозяин никогда ещё не позволял себе высказываться так в сторону лорда Русе! Жёсткие пальцы вцепились в покалеченную ладонь, распрямили: - Палец. Наполовину отрос. Помнишь, мы говорили об этом?! – слова отрывисты, взгляд пристальнее, чем во время пыток. – Зубы все на месте, зажила рана от ножа. Ты можешь исцеляться. Так исцеляйся, давай же, мать твою! - Я… не могу больше, мой лорд. Это не специально… – Чувства вины в слезящихся больных глазах хватило бы на десяток самых преданных собак. – Мейстер сказал, чудо явлено Семерыми… только один раз. - В пекло Семерых! – сквозь зубы сбогохульничал Рамси. – Закончил блевать? Иди на место. *** Для Вонючки снова начался отсчёт времени, только на этот раз уж точно обратный и касающийся его самого. Долгие секунды проходили в частых прерывистых вздохах. Минуты отмерялись вспышками колючей боли, от которой хотелось скрючиться, скукожиться в комок, хотя это и не спасало, и сухими рвотными спазмами. Несколько раз Вонючка пытался вернуться в свой угол, забиться туда, чтобы не испачкать постель и, не попадаясь лишний раз хозяину на глаза, не расстраивать его; получил трёпку и приказ оставаться на месте и больше не дёргался. Впрочем, хозяин был прав: если бы Вонючка лежал на камнях или жёсткой лавке, загнулся бы гораздо скорее. А так у него даже хватало сил, чтобы благодарно прижиматься лбом к хозяйским рукам. Часы отмерялись появлениями лорда Рамси. Занятый делами, он всё же находил время и приходил к своей игрушке самолично напоить травами. Это даже превратилось в маленький ритуал: Рамси с невозмутимым и равнодушным видом, словно всё так и должно быть, смешивал в огромной кружке настои и отвары, совал её Вонючке вместе с мёдом и терпеливо дожидался, пока тот выпьет. Верный пёс, морщась, глотал горькое пойло и благодарно приникал сухими горячими губами к хозяйской ладони, застывал так на несколько секунд, бормоча нелепые извинения и заверения в своей преданности. Лишь в последние разы его скрутило и едва не вывернуло при виде настойки, но он пересилил себя. Травы были абсолютно бесполезны, Вонючка знал это точно. Быть может, возьмись они за "лечение" хоть на день раньше, когда нутряной жар только начинался, был бы какой-то толк, а так… Он чувствовал приближение смерти. Уже не только разумом понимал, что ему не выкрутиться и не выжить, в чём бы ни уверял и мейстера, и самого себя хозяин, какие бы ни отдавал приказы. Вонючка нутром чуял, как костлявая сидит у изголовья кровати, смотрит на него с любопытством из пустых глазниц и изредка перебирает мокрые волосы, прилипшие ко лбу. "Ты – мой", – говорила она, и в голосе не было победного удовлетворения, только сухая констатация факта. Чтобы не завыть от тоски, не поддаться раньше времени, Вонючка комкал одеяло в ослабевших руках, поджимал губы и, упрямо вздёргивая заострившийся подбородок, смотрел в потолок. Там, прячась в полутьме угла, сидел огромный паук, любовно плетя каждый завиток своей смертоносной сети, спешил к каждой попавшейся мушке… Впрочем, было несколько счастливиц, которые вырвались из лап охотника на свободу. Победно жужжа, они выпутывались из паутины и улетали. Это зрелище доставляло Вонючке какое-то болезненное удовольствие, он словно говорил в такие минуты всем своим жалким видом: "Я тоже ещё поборюсь!" Костлявая благосклонно усмехалась. Вёлся отсчёт и дням. По утрам, перед самым рассветом, боль становилась невыносимой, и Вонючка, вырванный из тревожного короткого сна, покрытый холодной испариной, мелко дрожал, сжимая в зубах наволочку, чтобы не закричать и не разбудить чутко спавшего неподалёку хозяина. Впрочем, тот всё равно просыпался, поднимал голову с подушки и, быстрым взглядом оценив ситуацию, оказывался рядом со своим псом. Даже если того опять крутили рвотные спазмы. - Я не разрешал тебе умирать, – холодно предупреждал Рамси, жёстко вцепляясь игрушке для пыток в волосы и заглядывая в глаза. – Помни об этом, Вонючка, и помни, что я тебя и на том свете достану! Почему-то угрозы хозяина вызывали едва заметную счастливую улыбку, и выживать, сражаться со смертью, выгрызать право на ещё один день становилось легче. Днём приходил мейстер, осматривал своего пациента, трогал горячий лоб, ощупывал живот – всё больше для вида, они оба знали, что Вонючка не жилец, – и что-то тихо и печально говорил хозяину. Лорд Рамси в такие минуты представлял собой олицетворение сдержанной ярости и, когда мейстер покидал комнату, бросался к травам или порывистыми шагами подходил к Вонючке. Один раз даже ударил в стену кулаком, так что лязгнули ножи над изголовьем. - Я не разрешал тебе умирать, – напоминал он, только в голосе совершенно не было уверенности, а руки встрёпывали слипшиеся волосы почти ласково, гладя, а не наказывая. – Никуда ты не посмеешь деться от своего лорда. Видеть выражение его глаз было очень больно – лучше бы рычал злобно, лучше бы бил или резал… Боль хозяина была для Вонючки много хуже собственной, больнее самой смерти. По вечерам усиливалась лихорадка, в голове мутилось. Вонючка пугался, теряя реальность – думал, что уже навсегда, – но даже страх его был приглушенным и бестолковым, а слова хозяина начинали казаться бессмыслицей, уплывая то и дело в небытие. - Трансформа, – бормотал Рамси, сидя на краю кровати: сгорбленный взъерошенный силуэт, стиснувший между ладонями свою растрёпанную голову, – трансформа, это происходит после трансформы… Чем её вызвать?.. Чем отличались те разы?! Смертельная опасность? Было и раньше… Гнев? Сколько угодно… Раны? Часто… Чем они отличались, Вонючка?! Ослабевший, измотанный тошнотой и болью, лордов пёс пытался понять, чего от него хотят, собрать воедино обрывки слов хозяина; не в силах пробиться сквозь туман в собственной голове, отзывался только слабым виноватым стоном. - Когда ты пригрыз разбойника в лесу. И когда я в подвале пугал отца ножами. Что. Было. Общего. У этих. Двух. Случаев? – Рамси нависал над Вонючкой в мареве лихорадочного жара, и слова его были раздельны, тяжеловесны и требовательны. – Когда… в подвале… отца… – Фразы дробились на бессмысленные куски, едва доходившие до воспалённого сознания. "Вы защищали меня… Никчемного Вонючку… Спасибо, спасибо, мой лорд…" – кажется, он говорил это, но хозяин никак не реагировал, продолжал вглядываться требовательно и зло. Значит, вслух не получилось… "Но ведь на псарне, когда заявилась твоя сестрица, я тоже защищал тебя, однако глаза не светились, щёки не рвались, и царапины заживали потом неделю", – ответил бы Рамси, если бы услышал слова живой игрушки. А Вонючка сказал бы: "Не от смерти защищали". Вот только сил говорить больше не было. А потом хозяин уже не угрожал, не говорил вообще ничего, только прижимал к себе Вонючку за голову, стараясь не дотрагиваться до живота, и оба надолго замирали в таком положении. Вонючка, умиротворённый и спокойный, даже думал, что ради этого стоило и заболеть, и умереть. И безмолвно прощаться каждый вечер, не зная, наступит ли утро… Так прошло несколько дней, а потом ему стало вдруг легче.