его хватит до мая нам, /а там/

      Адриан много раз провожал взглядом стройную фигурку, завернутую в черные кожаные обтягивающие лосины и свободную прозрачно-белую футболку.       Маринетт не была похожа на других. Если она кололась, то с какой-то кривой улыбкой и слезами в глазах, курила, кашляя безостановочно.       Она не получала от этого кайфа, какого-то особого удовольствия и, кажется, полностью осознавала, что гробит свою жизнь. Но не останавливалась, нет.       Не останавливалась и тогда, когда Адриан волок ее, пьяную и потерявшуюся, в свою квартиру, купленную на деньги, вырученные от работы моделью. Маринетт лишь изредка глупо, как-то по-сумасшедшему хихикала, безостановочно, практически беззвучно рыдая.       Адриан не знал, что приключилось с ней в этот раз, но отбирать ее пришлось от двух громил в черной коже и с внушительными кулаками. Благо, деньги, статус и какая-никакая физическая сила делают свое дело.       Когда наконец спасительно щелкнул замок на двери, он на руках занес ценный груз в свою комнату и уложил на кровать, не обращая внимания на я-вся-в-грязи-Агрест-и-вообще-сдохнуть-хочу-причитания.       Адриан не понимал, как у нее еще только остались силы на споры, постоянно останавливаемые его холодной рукой на ее губах и слезами на ее глазах.       Он вздохнул и прошел на кухню, чтобы заварить чай, надеясь, что за чашкой Дюпэн-Чэн выложит все сама, и информацию о том, что произошло, не придется вытягивать слово-за-слово. Потому что Адриан сгорал от желания растоптать, прикончить этих громил, что посмели угрожать и доводить до слез его — а его ли? — Маринетт. У него были влияние и деньги, и сейчас он хотел воспользоваться ими так, как пользовалось большинство богатеньких тиранов.       И он чувствовал, что это воистину правильно (он давно мечтал вытащить Маринетт Дюпэн-Чэн из того дерьма, в котором она погрязла по уши).       Когда засвистел закипевший на плите чайник, Маринетт, пошатываясь и продолжая ронять на свою черную блузку слезы, вошла в окутанный электрическим светом уголок кухни и аккуратно присела на краешек стула.       Адриан, казалось, не обращал на нее внимания, разливая кипяток по чашкам и ставя на стол вазочку с печеньем. Дюпэн-Чэн дрожала всем телом и тут же схватилась за горячую чашку, согревая руки и обжигая горло чаем.       — Не скажешь, что произошло? — как бы между прочим поинтересовался Агрест, делая глоток.       — Не скажу, — тихо отозвалась Маринетт, отворачиваясь. Адриан пожал плечами, не желая наседать на уставшую девушку в ее-то неспокойном состоянии, предвещающем скорую истерику.       — Спокойной ночи, — от души пожелал он, полагая, что завтра Маринетт все расскажет. В конце концов, он не намерен отправлять ее домой после случившегося.

* * *

      Ночью, окутанной дымкой звезд, Адриан проснулся от крика, резко разорвавшего практически осязаемую сонную тишину Парижа. Маринетт тряслась в припадке на кровати в гостевой комнате, и он, все еще взъерошенный после сна, подбежал к фигурке, испугано-воющей и свернувшейся на скомканной простыне.       Агрест понес ее в ванную комнату, прямо под ледяной душ. И сам, не раздеваясь, стоял рядом, поглаживая по плечам и успокаивая медленно приходящую в себя Маринетт.       Он вдыхал ее особенный запах и тонул в нем. И в ней.       «Из вас вышла бы хорошая пара» — говорила иногда Алья в курильном закутке за несколько минут до начала работы, туша сигарету носком черной изящной туфли. Нино в такие моменты посматривал на нее с львиной долей скептицизма, но, когда поворачивался к Адриану, на губах уже играла знакомая наигранно-натянутая улыбка. Натянутая настолько, что казалось, будто тонкая линия, в которую сжимались его губы, сейчас порвется.       Но ничего, Ляиф продолжал улыбаться — перед начальником нужно держать планку.       Агрест прекрасно знал, что и Алья врала. Просто для того, чтобы заполнить удушающую тишину хоть какими-то словами.       И не верил в ее слова. До этой ночи.       — Смой с меня всю эту грязь, — дрожа, прошептала Маринетт, буквально падая в его крепкие объятия. — Хочу быть чистой.       И Агрест послушался, начал стягивать с нее пыльную, грязную одежду, как и с себя. Оставшись полностью нагим, Адриан потянулся за своим шампунем, стоящим на полке в душевой кабине.       Он осторожно прикоснулся намыленными кончиками пальцев к ее мокрым волосам, пока Маринетт смущалась, как черт-возьми-школьница.       Адриан начал разминать узлы на ее плечах, заставляя их растворяться под превосходно рассчитанным давлением. Маринетт, разомлев, тихо застонала, стискивая его руки на своих плечах. Она чувствовала себя буквально на верху блаженства, когда Агрест вымыл ее волосы своим шампунем, и слегка вздрогнула, когда он стал расчесывать редким гребнем ее слипшиеся от воды черные волосы.       Маринетт закрыла глаза, стараясь забыть ужас сегодняшней ночи в руках Адриана Агреста, такого же уставшего от жизни, как и она.       Его прикосновения способствовали ее избавлению от кошмара в куда большей степени, чем приятно-пахнущее мыло и теплая вода.       — Расскажешь когда-нибудь о том, что произошло с тобой? — поинтересовался Адриан, прижимаясь к ее хрупкой спине.       — Когда-нибудь — обязательно, — пообещала Дюпэн-Чэн, разворачиваясь в его объятиях, продолжая стесняться своей близости с совершенно-идеальным и совершенно-голым Адрианом Агрестом.       Он первый потянулся к ее дрожащим губам, пока ее руки порочно потянулись и слегка сжали его стальную, накачанную задницу. Адриан улыбнулся.       — Знаешь, это все так странно, — прошептала Маринетт, завороженно глядя на тонкую ниточку слюны, протянувшуюся между их губами.       — Как и ты, — ответил Агрест, снова целуя ее.       — Все лучшие люди — сумасшедшие, — парировала Дюпэн-Чэн, закрывая глаза и чувствуя, как горячие капли воды скатываются по спине.       Адриан не возражал, просто потому что так и было.