его хватит до мая нам, /а там/

      Маринетт уже давно, совершенно не по наслышке, было знакомо такое неприятное и липкое понятие, как принижение чувства собственного достоинства. Она умела влюбляться в неподходящих людей.       И влюблялась.       Это началось, наверное, еще в коллеже, когда отношения с семьей были, как никогда, напряженными. Играл юношеский максимализм на нервах родителей, и начинались самые странные и непредсказуемые романы в ее жизни.       Маринетт не помнила практически никого из своих ухажеров, но первый поцелуй запомнила отчетливо — ей было тринадцать, а он был выпускником с серыми глазами и расширенными зрачками. Он, кажется, даже был популярным среди учениц.       Маринетт помнила обрывками, словно коллаж из фотографий — запечатлены определенные моменты, куски всей картины, собрать которые вместе если не практически нереально, то определенно сложно.       А коллаж этот, кажется, продолжал пополняться новыми фото-картинами по сей день. Сердце больше не стучало громко-громко, стараясь вырваться из грудной клетки, когда очередной парень-на-одну-ночь хлестал ее по щекам за неповиновение и называл непечатными словами, при этом гадко улыбаясь и целуя ее куда-нибудь в ключицу.       Это ей больше не нравилось, нет. Это просто было привычным.       Маринетт чувствовала себя неполноценной, недостойной нормальных отношений после таких свиданий и вполне могла бы их прекратить, но…       …нет, не могла.       Случайная встреча с Адрианом Агрестом также совершенно не изменила ее жизнь. Это не было так, как в романтических фильмах.       Когда они столкнулись в коридоре Лицея, известная модель и униженная дочь простого пекаря, не было никаких искр, просто Агрест быстро поднял свою папку с тетрадями и с дежурной улыбкой буркнул скомканное «Извини». И помчался дальше.       А Маринетт продолжала сидеть, замерев, в то время, как мимо проносились студенты с мрачными лицами.       Идиотская улыбка не сходила с ее лица весь оставшийся день.       Именно тогда же Маринетт помогла какому-то старику перейти через дорогу, после чего нашла у себя в комнате в Лицейском общежитии дорого украшенную коробочку с черными гвоздиками внутри.       И Дюпэн-Чэн не знала, почему со все той же улыбкой натянула тогда те сережки.       А потом Ледибаг стала ее мрачной ответственностью, порывистым желанием побыть обыкновенной девушкой с нормальной самооценкой. Даже несмотря на то, что свидания с парнями-на-одну-ночь продолжились.       Ей нужно было хоть что-то привычное и знакомое в этом новом для нее мире, полном Адриана Агреста и спасения Парижа.       После каждого нападения акумы Дюпэн-Чэн напивалась в ставшем родным пабе недалеко от Лицея.       Это стало традицией.

* * *

      Просыпаться рядом с Адрианом Агрестом на смятых простынях тоже стало традицией.       Когда он впервые подозвал ее между занятиями в Лицее и с той же дежурной улыбкой вложил в руки небольшой сверток, Маринетт удивилась.       Когда прочла весточку от Агреста и узнала о том, что он догадался, кто скрыт под личиной Ледибаг — испугалась.       Когда Адриан после последней пары предложил ей остаться у него на ночь — чуть-чуть обрадовалась.       И когда нашла в комнате, отведенной ему, Ша Нуара, своего напарника, — впала в ужас.       С тех пор горькие, но почему-то приятные поцелуи Агреста и зажимания во всех укромных уголках общежития стали чем-то обыденным, но в хорошем смысле, определенно.       И алкоголь после борьбы с акумами больше не нужен был — поцелуи Нуара пьянили значительно больше.       Когда в другие, более обычные дни после пар Адриан целовал ее везде, куда только мог дотянуться, а потом тянул за край блузки в свою комнату, Маринетт таяла.       Таяла она уже давно, просто благодаря Агресту этот процесс проходил значительно быстрее.       Он буквально раздирал ее кожу своими ногтями, разъедал зацелованные губы новыми поцелуями и действовал на нее просто разрушительно, когда проводил чуть шершавым языком по внутренней стороне бедра, оставляя мокрый след.       Он никогда не называл ее словами хуже, чем «Принцесса», и отдавал ровно столько, сколько принимал.       И Маринетт почему-то не чувствовала себя неполноценной в такие моменты, а лишь стонала в унисон с его сердцебиением и прикрывала глаза, ощущая пальцы Агреста в себе.       И мурашки по коже во время их развратно-грязных, но при этом таких родных и знакомых поцелуев.       Когда он оказывался внутри нее, сам рычал от удовольствия, а после Маринетт тянулась к нему ртом и руками, и Адриан бил ее по рукам.       — Нет, я не позволю тебе этим заниматься, — серьезно говорил он и затыкал Маринетт поцелуем. — На такое годятся только грязные шлюхи, но не ты.       А потом Маринетт покладисто отвечала на поцелуи, чувствуя теплые руки на своем животе и чуть ниже.       И кричала от горячих волн удовольствия, впиваясь ногтями в плечи Адриана.       — Ты мне нравишься, — порывисто шептал Агрест, поглаживая ее выгнувшуюся спину. — А теперь поцелуй меня.       И Маринетт целовала.       Адриану Агресту было приятно подчиняться.