The Long Dark

Дазай бежит и не может успокоить рвущееся наружу беспокойство. Он привык всегда оценивать ситуацию трезво, тем самым выходя даже из самых плачевных ситуаций практически сухим, но в этот раз что-то пошло не так. Он сам отклонился куда-то, совершенно позабыв о своих сильных качествах. Голова забита непонятными мыслями, от которых становится только хуже. Хочется схватиться за голову, с силой оттянуть волосы, чуть ли не вырывая с корнями, но в итоге он продолжает бежать, сбивая свой ритм дыхания к чертям. И вот всегда, как будто есть какой-то закон, тебе нужно делать не то, что хочется. До жжения в груди не хочется, но в итоге Дазай кричит, чувствуя, как разрывается горло, а потом спотыкается на ровном месте, встаёт на дрожащих ногах, со сбитыми до крови коленками и стёртой коже на ладонях продолжает бежать, выбивая последний воздух из лёгких. И вот оно, то самое здание, которое он, оказывается, посещал когда-то, но Атсуши там не было. Может, они переносили его из одного места в другое или, что маловероятно, смогли так его спрятать, что даже отличное чутьё Дазая ничего не уловило. В любом случае, теперь детектив чувствует, из-за горячей лихорадки кажется, что ещё и видит, его тигрёнок здесь, ему нужно срочно помочь. И, похоже, не только Атсуши. Осаму чувствует, что сил у него остаётся только на эту пробежку, что он держится лишь благодаря этому чувству, и поэтому побежал ещё быстрее, насколько мог. Его ноги уже деревянные и отказывались двигаться, но он не сдавался. Только не сейчас, когда Атсуши-кун не с ним. И его сейчас не особо волновало, как он будет отбиваться от мафии, ведь без лучика света цветок в его душе окончательно завянет. Чтож, всё или ничего. Дазай с силой бьёт по ногам, стараясь игнорировать жжение в руках. Его колени также оставляли желать лучшего, но он не собирался сдаваться. Особенно, когда его цель так близко. Когда кажется, что протянешь руку — и все желания исполнены, достигнут предел и больше ничего не надо для счастья. Ведь Атсуши был тем самым лучиком света, что смог пробиться сквозь густой туман его души, достал до самых низов, прогрел и дал причину жить. Накаджима сделал то, что не смог сделать Ода. Вспоминая тот день, Дазай думает, что именно Ода дал тот необходимый толчок, развязав повязку на правом глазе, открыл ему только чистый, новый мир. Этот глаз отчего-то был живее левого, карий цвет в нём был куда ярче. Только спустя время Осаму осознал ту самую тонкую лирическую ниточку, которая, оказывается, была до слёз трогательной. Он, словно в бреду, в тот день много плакал, срывая свой голос, крича на самого себя, шептал лишь жалкое «Спасибо». Но в голове были немного другие слова, которые произнести вслух было ему не под силам. Слишком больно давили на воспоминания. «Теперь я понял, что только благодаря тебе я смог изменить себя, стать сильнее духовно и всё же почувствовать эту радость жизни, о которой ты часто упоминал с мечтательной улыбкой. Прости меня.» Но теперь вся его голова забита настойчивой идеей, тем, за что он волновался сильнее всего. «Держись, Атсуши.»

***

Поцелуй отзывается чем-то неприятным в низу живота. Это чувство всё растягивается, принося с собой дикое желание сопротивляться. Атсуши не знал почему, но видеть лицо Чуи после этого поцелуя не хотелось вовсе. Он привык, что им пользуются, что никому просто не не нужен. Никому, кроме Дазая. И Атсуши был счастлив, чувствуя себя хоть немного полезным. И тут что-то подтолкнуло, придало сил оттолкнуть Чую, посмотреть на того так злобно, на сколько хватило его мягкости, и не заметить, что он всё ещё любит Дазая. Это тёплое чувство не отпускает его из своих объятий, что бы не сделал его объект воздыхания. И теперь, переполненный решимости, на дрожащих ногах, он медленно пошёл к выходу. Сейчас хотелось в тёплые объятия Дазай-сана, ощутить знакомый аромат одеколона, после чего запустить руку в мягкие каштановые волосы, которые почему-то пахли кофе. Атсуши было непонятно это рвение, но что-то всё же заставляло идти именно к нему. Эта тонкая ниточка судьбы связала его со странной личностью, которая порой ведёт себя очень глупо. Атсуши помнил все их общие воспоминания, дорожил каждым днём, понимая, что он больше всего хотел сейчас забыть эти холодные руки на теле, кровавые слёзы, странный хлюпающий звук от каждого толчка, противный запах собственной крови и абсолютно пустой взгляд. Да, много чего надо забыть. Он должен преодолеть это и идти вперёд; он должен принять это и продолжать дарить свой свет; он должен жить и дарить смысл жизни. Он должен перестать жалеть себя. Эти цели появлялись постепенно, но каждый раз Дазай был рядом с ним. Он был тем самым рычагом, что помогал преодолевать все препятствия, менять себя. Удивительным образом Осаму Дазай умел менять атмосферу с слишком нервозной до обычной повседневности. Он умел менять своё поведение когда надо, и Атсуши до сих пор не определился с настоящим характером детектива. Часто ломал голову над этой проблемой, понимая, что в один момент он может ударить, а в другой бережно обнять. И его действия всегда имели двойной эффект. Накаджима не спеша добирается до спасительной двери, слёзы текут по щекам. Этот комок событий так запутался, что и не разберёшь — кто тут правый, а кто виновный. Мафия спутала ему привычное восприятие мира, заставляя углубиться внутрь себя, вновь вспомнить этот чёртов приют и все безумные пытки, дрожать перед опасностью, хотя, казалось, он давно преодолел себя. Мысли не дают покоя, с каждым разом превращаясь в страшное месиво всё больше, до неприличия быстро. Ему следует как можно скорее уйти отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше от этого места, подальше от всех, кроме… — Атсуши-кун? В тигра словно выстрелили из того самого пистолета вновь, но уже на поражение. Он остановился, не зная, куда смотреть, как восстановить дыхание, что сказать. Атсуши в принципе не знал, что ему делать. Надо исчезнуть как можно скорее, чтобы не наброситься на детектива в очередном приступе неконтролируемой боли. Тигр хотел обнять своего хозяина, прижаться всем телом как можно ближе и долго мурчать, успокаивая и самому успокаиваясь. Рука тянется неосознанно, глаза закрыты, не желая видеть хоть что-нибудь. Это удивлённое выражение лица, огромные мешки под глазами, тяжело вздымающаяся грудь, — Дазай всем своим видом выражал отчаяние, которое породила эта неделя. Эта трудная неделя для обоих, такая длинная, намного длинней всех остальных. Тревожная, как будто бьют в набат. Атсуши не успевает понять, как его прошибает дрожь от одного только касания к бежевому плащу. Такому любимому и родному раньше… — Атсуши! — всё доносится сквозь вату в ушах. Накаджима продолжает смотреть на свою руку, отчётливо ощущая дрожь своего тела. Она была вызвана страхом. — Эй, ты меня слышишь? Атсуши посмотрел на Дазая глазами, полными жалкого отчаяния, боли, презирания к себе и другими не особо приятными чувствами. Дрожь ощущалась всё больше, ещё чуть-чуть и его вырвет. Одно касание — он заплачет, один неловкий жест — начало истерики. Его тело определённо реагировало не так, как он хотел. И это чувство, сокрытое где-то глубоко внутри, неощутимое до определённого момента, сейчас показывало себя во всей красе. На секунду опять показались эти глаза, полные кровавых слёз, но потом им опять вернулась такая горечь, что Атсуши понял — он сошёл с ума. Навязчивая галлюцинация не хотела отпускать. Страшно. Очень-очень страшно. Настолько, что он забыл дышать, ощущая, как мутнеет в глазах. Он выдавливает из себя улыбку, подходит ближе и обнимает Дазая так крепко, насколько позволяют силы. И, дрожа, падает в обморок.

***

Дазай держит маленькое тело в руках, не понимая, что сейчас произошло. Ему плохо. Не замечая свою дрожь, он отчётливо ощущал, как содрогается тело в руках, как Атсуши прерывисто дышит, словно задыхается, но продолжает улыбаться и сжимать его плащ так крепко, как будто он — последняя его надежда. Ноги его уже не держат, поэтому он быстро подхватывает Атсуши на руки и уходит. Бежать у него уже не получится, ноги ноют адски, но он обязан как можно быстрее уйти отсюда. Уйти в тёплую, маленькую квартирку, которая сейчас, казалось, была самым приятным местом. — Не отходи от него эту неделю, — снизу послышался голос Чуи. Дазай решил даже не поворачиваться, нет необходимости. И, чёрт, мафия уже что-то сделала с его Атсуши-куном. — И не собирался, — Дазай фыркнул, ускорив шаг. Разговаривать с Чуей ещё хоть секунду было невыносимо. Осаму очень злился на всех, но больше всего его раздражал он сам. Беспомощный, который смог найти своё чудо только после звонка Рюноске. Чуя сейчас раздражал его больше остальных, но, вопреки своим мыслям, он продолжал стоять, держа Атсуши. Снизу раздался кашель, источником которого оказался далеко не Рю. Он был очень глубоким, намного глубже и болезненней кашля его бывшего ученика. Чую чуть ли не рвало (это слышалось очень отчётливо), но Дазай ничем помочь не мог. Его сил еле хватало на перенос Атсуши, которого, кстати, до сих пор трясло. Да и что он мог сделать? Ну, во-первых, самоубиться. Но есть и второй вариант — умереть. Только вот грибы дома, верёвки все короткие, а бинты развязывать так лень. Да и неприлично — Атсуши же на его руках. Можно обернуть Атсуши вокруг шеи и красиво грохнуться вместе с ним. Это вполне обеспечит хороший перелом шеи и страдания закончатся навечно. Плюс, это было его долгожданное двойное самоубийство. Правда, в планах было сделать его с прекрасной дамой, но тигр подойдёт гораздо лучше. Кто же не мечтал умереть на руках у симпатичного мужчины, чтоб ещё голуби летали? Хотя, скептически покосившись на тушу, он решил, что этого парня назвать красивым можно будет только после сыворотки на основе комбикорма внутривенно три раза в сутки. Шутить в такой ситуации мог только подонок, вроде Дазая. Жизнь сделала его таким, изменить ничего нельзя. А вообще, Атсуши — самое милейшее существо в этом мире. Комбикорм, серьёзно? Дазай решил, что ему не помешает сходить к Ёсано. — Нет, ну ты точно сумасшедший, — раздался второй кашель, менее режущий уши. Дазай усмехнулся. Что ж, его ноги чуть отдохнули, он может идти. Куда-нибудь прямо в ад.