The Long Dark

«Та чернота, она внутри тебя, И скоро вырвется наружу. Дождись сего мгновенья, Как настоящего спасенья.»

Ему холодно. В последнее время просыпаться одному было как-то непривычно, даже неприятно, хотя раньше он всегда спал один. То есть, с появлением Атсуши его желания поменяли приоритет, если можно так сказать. Чуя замечал за собой странные желание, которые совершенно не походили на его прошлую жизнь. Человек, который живёт жизнью бродячего пса с отношениями «не больше, чем ночной перепихон», не может так просто, без особой на то причины, захотеть принести любимому кофе в постель. Для начала можно сказать, что у него и любимого-то нет, что уж говорить про какой-то кофе. Раньше ему хотелось просто как можно скорее уйти в свою большую двуспальную кровать, где всё пространство всецело принадлежит ему одному. Улечься, раскинув свою тушку по всему периметру, ощущая полную свободу. Было так легко, что он всегда спал с улыбкой. И Чуе нравилась его жизнь, полная приключений и без особых обязательств, если не считать бесконечные отчёты. Но, поскольку сейчас своим поступком он испортил всё отношение к себе, разрубил, порвал, сжёг и отправил в свободный полёт и без того тонкую ленту, соединяющую их судьбы, Чуя надеялся, что с ней уйдут все эти желания, начинавшие откровенно раздражать своей невыполнимостью. И хотя сейчас он проснулся без этого чувства, на душе было паршиво. Всё было хуже некуда. Каждый чёртов подъём он вспоминал тот безжизненный взгляд, полный раздирающей боли. Просыпаться каждый раз, словно от самого жуткого кошмара, было ещё хуже. Да ещё и этот безвылазно сидит с ним, игнорируя нужду во сне, еде и воде, всецело отдавая себя этой комнате и ухаживанием за больным Накахарой. Это не раздражало, скорее даже радовало, но утолять свои желания таким способом он никогда не хотел. Особенно, когда все его слабости всплывают наружу. Рюноске сидел с ним практически всё время, и от этого хотелось ударить его со всей силы, чтобы не занимался ерундой, потому что он может справиться с этим сам. Ну, ладно, он так обездвижен кашлем, и в некоторых вещах ему всё же нужна помощь (за ним надо следить постоянно), но Рюноске только изводит себя, напрягаясь по каждому пустяку. Чуя семпай или как вообще? Да хоть трижды старше Рюноске, делу это всё равно не поможет. Он терпит эту боль ради Атсуши и мафии, а мафия терпит потерю такой сильной единицы ради города. Если бы был другой путь, они бы его использовали. Его болезнь определённо открывает новые горизонты. Например, Накахара понял, что его новый язык (болезненно-кашленный), который сопровождается сильным хрипом, понимает только Акутагава. Как-то раз Хигучи всё же выгнала Рюноске проветриться, но спустя полчаса позвала того обратно, потому что не могла понять, чего этот рыжий чёрт хочет. Зря, Накахара, конечно, попросил воды, но глотку просто разрывало; он не мог терпеть, хотя до этого мог умело скрывать свой недуг. Было несколько забавно видеть выражение лица Хигучи, когда Рюноске перевёл и его отчаянный вопль: «А сама говорила, что парню отдохнуть надо.» Конечно, это было не со зла, скорее для принятия суровой правды. Было ещё много подобных случаев, но в итоге все звали Акутагаву, не в силах справится с этим языком. Сейчас, когда никакие лекарства не смогут помочь, Чую понимает лишь Рюноске. Хигучи мысленно обещала себе выучить этот странный язык, но вскоре поняла, что только братья по несчастью смогут понять друг друга, и она здесь бессильна. Как-то нашего главного Туберкулёзника попросили отлучиться ненадолго. Ничего особенного не случилось, если не считать той жалкой попытки встать. Чуе ничего не хотелось, просто гордость не позволяла лежать. Он ведь хотел показать, что никакой кашель ему нипочём, что он такой сильный, что сможет работать при любом условии. Также его целью было хоть чуть-чуть понять чувства Рюноске, проникнуться той жалкой каплей, что он чувствует каждый день. Акутагава был одним из немногих, которых Накахара уважал, и единственным, кого хотелось защитить. После Атсуши никакая клиника не поможет, но это желание так и не пропало. И, что самое интересное, оно его не раздражало, как прочие замашки с тем же дурацким кофе. Так вот, встать Чуя, конечно, смог, а вот сделать шаг помешал очередной приступ кашля. В этот раз он был особенно сильным, что от такого напора он выплюнул несколько сгустков крови. На языке противный привкус, который хочется поскорее чем-нибудь заглушить, но мешает всё тот же кашель. Горло буквально рвало на куски, а приступ лишь усиливался, принося с собой чувство отчаяния. И если бы не Рюноске, который вернулся слишком быстро, хотя обещал отдохнуть полчаса, Накахара бы узнал, что находится в конце того светлого туннеля. — Ты точно сумасшедший, — голос гораздо тише обычного, с какими-то тревожными нотками. Руки Акутагавы дрожат, у него не получалось сказать чего-то внятного. Чуя не мог этого понять: и почему тот сидит с ним, и причину этой тревоги, и почему кашель перестал быть таким болезненным. Ничего не понимал, но старался оставаться прежним собой. Отпустить Атсуши теперь было не так невозможно. Время лечит, хотя, Чуя уверен на все сто процентов, причиной его исцеления был Рюноске. Не в плане замены, ведь эти двое совершенно не похожи, а зацепил он своей безмерной заботой и трудолюбием, что ради этого признания никакой Дазай не нужен. Так за него не волновался никто. — Как себя чувствуешь? — Жив, — здесь Чуя в очередной раз чуть ли не разорвал горло от кашля, — буду. — Знаешь, а твоя проблема как раз то, что нужно. Меньше выпендриваться будешь, — Рюноске, вознося свой взгляд к потолку, в очередной раз поразился этой странной гордыне. Может, дело в росте? — А я вот не рад. Мало того, что ты сидишь со мной всё время, как курица-наседка, так ещё и понять мою речь с кашлем также выпала честь только тебе, — Чуя вздохнул с облегчением, когда смог спокойно вздохнуть после недавнего кошмара. Вкус крови всё ещё противно ощущается на языке, но он ничего не может сделать. А тревожить бедного Рюноске как-то совсем надоело. Скоро мафиози сможет укрываться его мешками под глазами как одеялом, а запах зелёного чая прочно впитался в его кожу. Накахаре впервые стыдно. Стыдно за свою слабость, неумение карабкаться вверх без Рюноске. Хоть они редко бывают вместе, но Чуе значительно проще, когда он рядом. Атсуши тоже всегда прикроет, но с Акутагавой намного спокойней. С этим парнем его контроль значительно лучше, а его результаты превышает все ожидания. Это чувство действительно незабываемое, хотя и задевает гордость, заставляя смутиться. Неожиданно в голову Чуе пришла странная идея, совершенно не свойственная его характеру и чувствам, но противиться порыву не хотелось вовсе. Особенно, когда ради твоего выздоровления сидят день и ночь, неотрывно наблюдая за состоянием. Особенно, когда это тот самый Рюноске, у которого голова забита совершенно глупыми вещами. Особенно, когда он не так давно заставил любимого человека страдать… Но ему хотелось забыть об этом, выкинуть этот образ из головы, иначе он рискует быть съеденным собственной совестью, что с нетерпением жаждет отхватить кусок побольше. Забыть эту холодную дрожь, глаза, полные ужаса, приятное ощущение горячей крови на своём члене, мягкость искусанных губ. Эхо болезненных стонов Атсуши до сих пор звенело в голове Чуи, заставляя теряться в собственных кошмарах. Порой он не понимал: где его вымысел, а где реальность. Но потом он видел перед собой Акутагаву. Того самого Акутагаву, который, несмотря на всякие просьбы и даже запреты, продолжал сидеть. Он помогал рассеивать эту дымку вымысла только своим присутствием. И весь этот контраст, все эти ощущения ранили в самое сердце. Болело так сильно, что было невозможно сделать вздох. Но почему-то он продолжает терзать себя, надеясь заглушить эту боль любыми способами. И меньше всего хотелось использовать для этого Рюноске. Он здесь не причём, он помогает ему изо всех сил, он старается, не покладая рук, он стал для него идеалом. Чуя точно умрёт, если прикоснётся к Рюноске ради утешения его жалкой души, для получения некоторого покоя в сердце, что в последнее время начинает ускорять свой ритм. Накахара не хочет этого, он не может вынести этого противного чувства и, сдаваясь под его напором, притягивает удивлённого Акутагаву ближе к себе. С Чуей всё кончено, он потерял контроль. Всё жалкое и мерзкое, что было в нём, вырвалось волной наружу. Потому что обнимать Рюноске было приятно. Потому что... ...он заново влюбился. Принося боль одному, он хочет вылечить другого. Нерушимая закономерность, крепкая цепочка, что не даёт выбрать что-то лучше, ограничивая в поступках. Ты хочешь помочь всем, но она начинает стягивать со всей силы, чуть ли не убивая. Он не может сделать хоть один лишний жест, словно запрограммированный на одну только команду. И Чуе хочется верить, что у Атсуши сейчас всё в порядке. Он надеется, что забрал самое худшее, пытаясь оправдать свой грех. Поэтому сейчас ему нужно это спасение, эти тёплые руки, что всегда удивительным образом приносили спокойствие. Накахаре в очередной раз стыдно. Стыдно за его новую любовь, которая, оказывается, и была той, самой первой и чистой, которую затуманил Атсуши своим слишком ярким светом. И Чуя понял это слишком поздно. Руки сжимают рубашку Рюноске, а тело пронзил новый удар. Невидимый глазами, но ранит намного сильнее, глубже любого оружия. Не просто убивая, а буквально заставляя убить себя самому, лишь бы это чувство утихло навсегда. А то, что он сейчас делает с Рюноске, и есть тем самым клинком, смазанным ядом. Ему сложно удержаться в этой реальности, он опять на границе. Неосторожно ступая по тонкому тросу, у Чуи осталось два выхода. Он должен всё вернуть. Это невозможно, но он попробует. Будет делать это, пока силы окончательно не покинут его. Ведь виноват только он. Та находка оказалась ошибкой. Роковой ошибкой для всех четверых. Им приходится жертвовать ради родного города, который уже давно занял некоторое место в сердцах его жителей. Настолько, что они готовы терпеть давление собственной черни. Чуя готов переживать эти чувства не раз, лишь бы вновь вдохнуть полной грудью родные запахи. Он помнит здесь каждый уголок, закоулок, короткий путь; помнит, как они ещё детьми наслаждались каждым мгновением в этом месте. Эти светлые чувства всё же смогли сохраниться в нём. Наверное, именно поэтому он смог смириться с тем, что Атсуши тоже придётся испытать эту агонию. Но, возможно, это не так уж и плохо? Может, те двое уже осознали, что Судьба давно соединила их пути? Их чёрные, прогнившие пути, где срочно необходим свет. И Чуя уже осознал, получил его, своё счастье, которое всё никак не мог осознать. И это так приятно. Его раны вновь протыкают, ему всё ещё страшно и противно от самого себя. Накахара не знает, как оправдать себя. Чуть ли не плачет, не в силах сдержать себя, понять этих чувств, сжимая руки ещё сильнее, превращая рубашку на плечах в нечто довольно некрасивое (как и он сам). Взгляд цепляется за бледное лицо, внимательно следит за каждой эмоцией, заглядывает в серые глаза, стараясь убедить себя, что Рюноске не противно. Чуя ненавидит себя. Так сильно, что всё ближе прижимается к Рюноске, ища защиту. Ему срочно нужно тепло из его странных желаний. А Акутагава очень тёплый. Чуе кажется, что это то, что он так долго искал. Но в итоге его горло снова будто рвётся на куски, а сознание мутнеет. Его спасительный трос оборвался; он падает куда-то глубоко в бездну, прямо в объятия Рюноске. Чуя всё ещё чувствует тепло. — Пожалуйста, скажи мне… — Рюноске всего затрясло, как будто в лихорадке. Не успел спасти, удержать тот трос, но продолжает цепляться за новый шанс. Он прижимал Чую ближе к себе, стараясь ухватиться за эту ниточку. За последний свой шанс найти счастье в этом мире. — Скажи же мне… Только вот что Чуя должен был ему сказать, Акутагава не знал и сам. Возможно, причину такого внезапного порыва, а, может, что-то большее, намного большее обычных слов. Ему нужно что-то, то спасёт его. А если говорить прямо — ему нужна взаимность со стороны Накахары. Не уважение, не признание, не вшивой дружбы, а именно того светлого чувства, которое убивает его уже второй год. Рюноске не может сообразить, что ему сейчас делать. Всё сразу затуманилось, а его собственное горло также разрезал противный кашель. Но он привык, давно привык к этому чувству, к этой вечной жажде, что он никак не может утолить, поэтому все его мысли только о том, как помочь любимому человеку. Акутагава хочет пойти за спиртом, а ещё сделать крепкий чёрный чай, но ему сейчас так хорошо, как, возможно, не будет никогда. А какими же глазами смотрел на него Чуя перед тем, как погрузиться в эту мучительную темноту? Это было так необычно, искренне и открыто, что если бы не жестокая реальность, Рюноске смело мог подумать о долгожданной взаимности. И эта догадка всё ещё теплится глубоко внутри него, пока холодные руки намертво вцепились в его рубашку, а горячее дыхание ощущается где-то на затылке, вызывая стадо мурашек по всему телу. Он всё же начинает верить в невозможное, поражаясь скорости своего проигрыша. Ему всегда хотелось большего от жизни, и он так и не научился контролировать себя. Холодные губы нежно прикасаются к горячим. Аккуратно, совсем невесомо, буквально на пару секунд. Но ради этих секунд Рюноске готов отдать всё, что осталось от его жалкой души. Навечно.

«Теперь ты понял всё, Все тайны для тебя Теперь открыты, но Помочь ему ты должен всё равно.»