The Long Dark

Тусклый свет в комнате, ритмичное тиканье часов и полная пустота внутри. Его опустили на самое дно, при этом растоптав для большей уверенности. Глубже, неприятней, до дикого скрежета. Он опять пришёл, от него опять несёт перегаром, и никто не знает, что с этим делать. Атсуши предлагали просто выгонять этого идиота, но он не мог. Давно простил, ещё раньше понял свои несколько безумные чувства к этому человеку. Полюбить суицидника, пытаясь вернуть его к жизни. Очень трогательная история, как в каком-нибудь дешёвом спектакле. — Ну что ты, Атсуши-ку-у-ун? — и этот, о Господи, до дрожи любимый голос, который уничтожает его с каждым днём всё сильнее. Такой сладкий раньше, но теперь охрипший и безразличный, как будто он говорит сам с собой. Ответом для Дазая почти всегда служили тихие всхлипы. Атсуши правда хотел ответить хотя бы что-то вроде: «Уйдите, пожалуйста», на крайний случай «Я не хочу вас видеть», но эта противная боль в желудке просто парализовала его. Вот уже неделю. — Ну, лапочка, чего ты плачешь? Хочешь, я тебе тортик куплю? — и такая фраза повторялась каждый чёртов раз. Атсуши уже успел выучить примерный смысл и порядок. Дазай, похоже, и сам не понимал, зачем ходил. — Мне ничего не надо, — последнее слово вышло слегка скомкано, но пьяному Дазаю было абсолютно всё равно, ему даже простой набор слов вполне сойдёт за ответ. — Куртку? — Сами носите, — Осаму данный предмет одежды явно нужнее. Ходить в своём любимом плаще в любое время года хоть и выглядит стильно, но стоит же хоть иногда думать о своём здоровье. Атсуши спрятал лицо в подушку. — «Когда я успел стать для него мамой?» — Астон Мартин? — Атсуши поражался, как Дазай, будучи пьяным в стельку, умудрялся разборчиво говорить. Пожалуй, такие мысли помогали отвлечься. — Нет, — весь желудок вновь скрутило. Ещё одна фраза, и Атсуши труп. — Гамлета читал? У меня где-то завалялась книжечка… — Правда? — было так приятно осознавать, что вместо привычного конца разговора, пьяный мозг Дазая смог выдать хоть что-то новое и более менее вменяемое. Но этого было недостаточно, его состояние ухудшалось пропорционально нахождению детектива в комнате. Тот, кто дал ему дом и работу заставлял гнуться пополам от физического (если это вообще можно таковым назвать) отвращения. Прекрасное зрелище. — Книжечка то завалялась, но вот искать её я буду долго… — Дазай начал как всегда нести типичные для него отговорки абсолютно ровным голосом. Ни сожаления, ни издевательства, вообще ничего. Если это шутка, то смеяться тут можно только над самим Атсуши и его чувствами. — Вы дурак, Дазай-сан, — и, полностью потеряв веру, парень отвернулся, в очередной раз ощутив рвотный позыв. Но сколько бы Накаджима не ощущал, как его живот выворачивается наизнанку, его не рвало. — Зато твой, — Дазай, хмыкнув, быстро лёг к нему под одеяло. Как же Атсуши хотелось конца этого всего. Тупая боль в животе начинала просто раздражать до такой степени, что Накаджиме было проще убить себя, чем терпеть всё это. Хвалёная регенерация в последнее время его нагло подводит. А также его достал пьяный Дазай, который приходит почти каждый вечер полностью в хлам, начиная свой безымянный спектакль про заботу. Стоит признать, у детектива был такой голос, что Атсуши мог слушать его хоть до самого утра, если бы не эта треклятая боль в желудке. Он уже как-то рассуждал по поводу того, что ему нравится в Дазае, но когда Осаму пьян, с его голосом происходят странные мутации. Этот чёрт может менять его, как будет удобно, и почти все варианты были просто прекрасными, заставляющими невольно затаить дыхание, лишь бы не упустить даже самую маленькую деталь. Из особенностей можно выделить, что, во-первых, его речь не превращается в смесь нечленораздельных звуков, а, во-вторых, всё ехидство и притворная шутливость испаряются, словно обнажая его душу. И Атсуши каждый раз был готов принимать его таким, лишь бы тайн между ними стало меньше. Но сейчас это всё стало противным. Не Атсуши, а его телу, которое до сих пор не отошло от недавнего изнасилования и просто не могло принять Дазая обратно. Оно леденеет от любого случайного прикосновения с Осаму, после чего на глазах невольно появляются слёзы, осадок которых будет мучать его ещё часа два. Он опустошит свой разум от усталости, тихо всхлипнет и уснёт беспокойным сном. Так было всегда. Проблема в том, что именно было. До зубного скрежета Атсуши сейчас старается унять противную дрожь, неприятное чувство где-то в груди, но ничего не получается, и с каждой секундой ему только хуже. Дазай лежит совсем рядом, прижимаясь своей грудью к его спине, и замирает в таком положении, ожидая чего-то. Он очень горячий и чувствовать это тепло приятней любой другой вещи, но это не помогает, Атсуши всё ещё дрожит в безумной лихорадке любви и ненависти. И, кажется, что скоро наступит конец всему. — Вы мне не нужны, — Атсуши приходится зажмурить глаза так сильно, насколько он может. Эти слова сильно противоречат его мыслям, они оседают где-то на языке, раздражая чувствительную кожу. — Оу, правда? Может, я лучше знаю, что тебе нужно? — Осаму как-то странно вздрагивает после его слов и, словно активизируясь, начинает прижиматься ближе. Руки Дазая аккуратно обнимают его за плечи, заставляя волну мурашек пробежаться по всему телу. Атсуши задерживает дыхание, глазам больно, но их страшно открывать, телу неприятно, оно хочет разорвать все контакты с этим человеком, скручивая живот с небывалой силой. Однако в мыслях Атсуши счастлив. Такой контраст сводит его с ума. — Не знаете, — Накаджима хочет плакать. Повернуться лицом к Дазаю, уткнуться в его плечо и выпустить всё до последней капли. Хотя, наверное, у него ничего и не осталось. В последнее время он всё хуже контролирует свои эмоции, срываясь то на Куникиде, то на Танидзаки, а иногда и вовсе перестаёт пускать к себе. Не разрешает никому, кроме Дазая, потому что не может сказать своему спасителю «нет». Атсуши всё ещё любит. Эти чувства невозможно подчинить и начать контролировать. Сколько бы тигр не пытался обуздать себя, прекратить этот жалкий цирк, Дазай возвращался к нему. А после ухода образ суицидника как будто говорил: «Не забывай меня». Атсуши только довольно криво улыбался и отвечал: «Не буду». Так они и расходились: сначала физически, а затем и ментально. — Я хороший психолог, могу попытаться, — шёпот где-то в затылок. Горячее дыхание заставляет чуть ли не выгнуться дугой, но он стойко терпит. Атсуши всё ждёт чего-то, но в то же время хочет прекратить всё. Дазай разрывает его на части. — Что у вас хорошо получается, так это жизни людям ломать, — ложь, чистая ложь. — Пока что я сломал только одну жизнь, твою. И да, так считаешь только ты, — нет, он не считает. Это всё притворство, лживые отговорки. — Нечего ломать, — Атсуши тихо, почти беззвучно душил себя слезами, понимая всю безнадёжность положения. — В тебе ещё есть, поверь, — Дазай прижимает дрожащего Атсуши как можно ближе к себе. — А вот я сломал и потерял всё уже давно. Всё же работа в мафии интереснее, чем ты думаешь. Накаджима не мог унять ни сострадания в сердце, ни тревогу, о которой вопило всё его естество. Он не знал, что ему делать, не мог понять, как вести себя сейчас. Кажется, ещё чуть-чуть и Дазай уйдёт, оставив его одного. Опять просто исчезнет, как тогда, в подвале, где света лампы хватало только разглядеть лицо. Кровавые слёзы всё ещё держатся в одном из уголков сознания, Атсуши цепляется за них, как за последнюю надежду. Он знал, что Дазай не такой, что не мог этого совершить, поэтому и продолжал любить его, открыто и нежно. И его образ, такой печальный и молящий о прощении, заставлял Атсуши верить. — И всё же вы такой дурак, Дазай-сан, — парень поворачивается к детективу. Атсуши не хочет смотреть ему в глаза, поэтому отводит свои и обнимает Дазая, прижимается ближе, вполне осознанно усиливая свою дрожь. Но ему уже всё равно. Он чувствует тепло самого дорогого человека на свете. — Эм, Дазай-сан? — Да, Атсуши-кун? — после этой фразы детектив совершенно безмятежно зарылся носом в макушку Накаджимы. — Что вы делаете? — Атсуши совершенно точно ощущал руки детектива на своём заду, отчего его начало трясти ещё сильнее. Лоб покрылся испариной, парень задышал часто-часто, пытаясь успокоиться. И, чёрт, как же раздражают эти ментально-физические противоречия. — Наслаждаюсь твоим запахом, а что? — сказал Дазай куда-то в макушку, после чего сжал руки сильнее, что Атсуши немного пискнул. — А почему тогда ваши руки… — и, не дав договорить, Дазай медленно убирает свои конечности с обеих ягодиц, явно не чувствуя и капельки стыда. — Я ничего не делаю, — и, о Боже, как его раздражает этот идиотский тембр голоса. Так и хочется ударить, но приходится сдерживать этот порыв, потому что он просто не может. Каждое действие словно разрезает его живот на пополам, а страдать из-за какого-то обычного желания он не будет. Конечно, если этот удар не будет нанесён ради спасения родных сердцу людей. А так — увольте. — Делали, — Атсуши чувствовал, что его сейчас вырвет, но стойко держался, про себя радуясь, что детектив всё такой же: скрывающийся за маской идиот. Зато любимый идиот. — О, давай ты еще любимые духи моей покойной бабушки вспомнишь! Лежи и наслаждайся редким моментом, — и Накаджима наслаждался. Ему правда нравилось данное положение вещей, тепло чужого тела, ровное дыхание над головой, ощущение себя нужным кружило голову. Но физически он продолжал отторгать любимого, и от этого становилось больно не только в области желудка, что-то неприятное тянуло в самой груди, горло чесалось от невысказанных слов. Они всё ещё лежат. Снаружи тихо, словно все звуки исчезли из внешнего мира, только тихое дыхание на макушке и ровное сердцебиение рядом с ухом. — Меня тошнит, — Атсуши прикрывает глаза, сдерживая очередную волну агрессии. Остальные его поймут, оставят наедине с собственными тараканами, но Дазай далеко не из таких. Залезет, перевернёт всё и совершенно бессовестно покинет его голову. — Ты беременный? — руки детектива зарываются в волосы Накаджимы. Парня опять прошибает волной отвращения. — Нет, — ответ вышел слишком писклявым. Атсуши не может узнать свой голос, ему страшно. — Аппендицит? — тонкие пальцы безмятежно перебирают неровные пряди, пока Атсуши продолжает бороться с внутренними демонами. — Н-нет, — щёки горят, но не от смущения. — Тогда лежи и не возникай. Потом врача вызову, если повезет, — руки так и замирают в одном положении. Накаджима знает, что Осаму скоро уйдёт. Мужчина всегда так делал: сначала даст почувствовать желанное тепло, истязав его физическое состояние до нервного тика, потом останавливается на пару минут и после уходит. Что ж, в этот раз он хотя бы дошёл дальше странных предложений. — Если повезет? Я до утра не доживу, — Атсуши чувствует, как пальцы вздрагивают на его голове, сердцебиение ускоряется и на секунду ровное дыхание Дазая сбивается. — Если ты умрешь, я тебя убью.

***

После того дня Дазай больше не приходил. Атсуши спрашивал у Куникиды, но тот лишь качал головой. Эта мучительная неделя понемногу подходила к логическому завершению: живот почти не болел, а тот невидимый груз постепенно уходил. Парню казалось, что этой недели и не было вовсе. Точнее, ему хотелось, чтоб так было. Дазая очень не хватало. — Я скучаю… — эта фраза вырвалась совершенно неожиданно. Наверное, это из-за бесконечных переживаний, но, вероятнее всего, ему не хватало общения. Два дня он не произнёс ни слова. Танидзаки приходил к нему с едой, но она так и осталась нетронутой, а разговор не вязался. Атсуши лежал под одеялом, при этом надев на себя единственный тёплый свитер из гардероба, но ему было постоянно холодно. Он вздрагивал каждый час, пытаясь согреться с переменным успехом. После последнего визита Дазая его ничто не может согреть. Последняя ниточка оборвалась, стало очень легко. Было всё ещё холодно, но то странное чувство его, наконец, отпустило. Атсуши облегчённо вздохнул, убрал руки с живота и сладко потянулся, хрустнув спиной. — Не по мне ли, случаем? — Накаджима вздрогнул, не веря своему слуху. Ему сейчас кажется, что это одна из многочисленных галлюцинаций. Поворачиваться нет смысла. Атсуши слышит шаги, но продолжает упорно игнорировать все внешние раздражители. Его сердце стучит быстро-быстро, пальцы дрожат, а взгляд мечется от одной вещи к другой в хаотичном порядке. Он и сам не знает, чего ждёт. Однако это предвкушение дурманит оставшиеся частички сознания, и парень улыбается, ощущая знакомые тонкие пальцы на своей голове. — Я люблю вас, Дазай-сан...