The Long Dark

— Я люблю вас, Дазай-сан... — Атсуши шумно вздыхает, чувствуя, как холодная рука на его голове вздрагивает. Но Накаджима больше не боится, какой-то странный порыв подтолкнул его на этот шаг, поэтому он примет любой ответ. Он будет отторгать эту любовь, глушить её в самом сердце и в конце потеряет надежду полюбить вновь. Разлюбить Дазая не представлялось возможным тогда, сейчас и в далёком будущем. Но возможно, только возможно, этому чувству дадут жизнь, Атсуши расцветёт, в его сердце наступит весна, когда пение птиц заглушает собственные мысли, когда кажется, что это самые прекрасные секунды в его жизни. Только одно заветное «Да» или ещё какой-нибудь типичный одобряющий бред в дазаевском стиле смогут вернуть Накаджиме веру в жизнь. Эти два варианта пугали своей кардинальной противоположностью. Атсуши вообще пугало выбирать что-либо, а когда этот выбор зависит ещё и от другого человека, то хочется просто орать во всё горло, потому что он не готов. И никогда Накаджима не сможет спокойно зависеть от чужого выбора, ведь это практически всегда больно, у него неприятно тянет в груди, часто хочется плакать и чувство собственного «я» растворяется в соплях и слёзах. — Это было… кхм, неожиданно, — Дазай чуть сжал пальцы на макушке Атсуши и глубоко вздохнул. — Но я знал. Атсуши был готов к любой реакции, но Осаму в очередной раз сумел удивить его. Этот господин придурок резко убрал руку, встал, развернулся и ушёл, перед этим эпично врезавшись во что-то (скорее всего это был дверной косяк, но Накаджима не уверен). Всё произошло как на одном дыхании, и только Накаджима выдохнул, как детектива уже не было в комнате. — Дазай? — и, только отойдя от шока, Атсуши заплакал. Нет, это действие просто невозможно описать одним «заплакал», это намного глубже простого глагола. Кажется, его чувства вновь решили опустить, как нечто ненужное. Как будто он и не человек вовсе. Атсуши захлёбывался, что-то тихо говорил себе под нос, задыхался, и каким-то образом сдерживал всхлипы, потому что это было нечто вроде вредной привычки. Хотелось с криком выпустить всё, отпустить, но он просто не мог. Губа искусана до крови, в уголках глаз неприятно щипало, но он не мог остановиться. Самый близкий человек от него отвернулся.

***

С ухода Дазая прошло три дня. Все мысли перемешались в голове и выстроить что-то связанное получалось очень плохо. Атсуши ещё часто думал, что его сейчас поражал своей красотой и грациозностью, но потом быстро выкидывал этот лишний мусор из своей головы. Самое главное сейчас — забыть. Забыть, как очередную неудачу в его жизни, как фильм ужасов, как смерть любимого хомячка. Просто забыть и двигаться дальше. Но почему так больно, когда этот образ так и застыл перед глазами? Картинка перед глазами часто расплывалась, порой было больно просто держать веки открытыми. Хотелось просто уснуть. Навсегда. Накаджима говорил неохотно, еле размыкая губы, отстранённо, порой даже непонятно и сумбурно, лишь ненадолго отвлекаясь на фразу: «Всё нормально, не переживайте за меня», а затем начиналась новая истерика, доводящая всех в комнате до скрытого ужаса. Атсуши правда думал, что глупо вот так страдать из-за простого отказа, но только он пытался встать, как тут же падал обратно, начиная вновь истязать себя и свои мысли. Этот чёртов образ появлялся вновь и вновь, а его касания казались такими настоящими, живыми и тёплыми, что хотелось протянуть руку, крикнуть что угодно, лишь бы его заметили, затем схватить за ткань бежевого плаща и долго, долго плакать его иллюзии в плечо. Стоило забыться, и его ехидная ухмылка прямо перед глазами. Но тут на помощь всегда приходит Танидзаки, который пришёл как раз после ухода Дазая и насильно скормил ему миску супа. Он его личный проход в жизнь, который забавно кривит лицо, когда видит лежащую массу перед собой, который постоянно кричит, который теперь постоянно заставляет съесть всё, который расскажет о всех новостях, который своим смехом не даёт забыться окончательно, который ругает и Атсуши, и Дазая, не стесняясь в выражениях. Накаджима рад, что встретил Джуничиро. Почему же он не замечал этот алмаз тогда, на той самой чёртовой неделе? — Ты просто картинный ублюдок, — парень тяжело вздохнул. Атсуши против воли улыбнулся и едва заметно пожал плечами. — Вот только не надо мне этих твоих жестов. Я устал от вас обоих, а что ты, что этот даже спасибо мне не скажут. — Спа… спас… ох, — Атсуши попытался сказать хоть что-то, но голос постоянно хрип. — Пасиба, — Накаджима сказал это слишком быстро, что вместо желаемого получилось что-то странное. — Ты серьёзно? — но, вопреки своим словам, Танидзаки засмеялся, увидев багровые уши его коллеги. Его смех был как всегда бодрый, заливистый, но всё же немного уставший. Накаджиме правда жаль, что его другу (а другу ли?) приходится так много возиться с ним и его запутанными отношениями. — Боже, за какие грехи ты дал мне в друзья такого чудика? Да, всё же другу. Какое это приятное слово — «друг». Какое короткое слово, всего из четырёх букв, но как много смысла, как много поступков, ответственности лежит на нём. У Атсуши оно приятным комом застыло на языке. «Он мой друг,» — думалось ему. — «Он считает меня другом.» Потерять любовь, но всё же получить хоть щепотку пряности в этой луже дёгтя было не так уж и плохо. Нет, не так. Это было самое прекрасное, что случилось у него в жизни. — С-спасибо, — Накаджима собрал последние силы, чтобы сказать это. — Не за что, друг мой сердечный. На какую-то долю секунды Атсуши почувствовал прилив сил. Голова кружилось, желудок немного скрутило, но теперь он всё же сидел. Было забавно наблюдать, как лицо Танидзаки меняется в цвете. Сначала розовое, потом белое, немного зелёного, синего… Даже для его депрессии Танидзаки выглядел ну очень забавным: брови подняты чуть ли не до корней волос, в глазах немой ужас, потрескавшиеся губы немного приоткрыты, рука с выставленным указательным пальцем привычным жестом показывает вверх, как будто он сейчас говорит о философии или даёт жизненный совет. — Так ты не инвалид. Атсуши улыбался, но тут его взгляд зацепился за пробегающего мимо таракана. Смотря на него, Накаджима стал неожиданно сравнивать его жизнь и свою, находя даже некоторые сходства. Их обоих никто не любит, они грязные и чёрные (один снаружи, другой внутри), с противными усиками (способностью) и жизнь их — бессмысленное существование. Но, пожалуй, Накаджиме стоит сказать Танидзаки о новом госте... — ААА, АТСУШИ, ТУТ ТАРАКАН, — … потому что его друг — как истинная домохозяйка — до смерти боится насекомых. — Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПРИДУ К ТЕБЕ ДОМОЙ! Да, наверное, стоило сказать об этом раньше.

***

Шёл четвёртый день без Дазая, но состояние Атсуши улучшилось. Танидзаки по приходу к нему домой демонстративно смахнул невидимую слезу, видя, что его друг даже встал, чтоб проводить его. — Всё было очень вкусно, — Атсуши улыбнулся. — Спасибо. — Атсуши-и-и, — Джуничиро на этом моменте уже действительно заплакал и крепко обнял друга. — Я не верю своим ушам. — Я тоже, — честно сознался Накаджима. — И, пожалуй, мне стоит прийти на работу. — Может, всё же полежишь ещё денёк? Там же твоя суицидальная половинка сейчас устраивает концерты, да и работы в последнее время прибавилось, — Танидзаки отпустил Атсуши, серьёзно посмотрев тому в глаза. — Уверен? — Если честно, мне страшно, но… — Атсуши на секунду заикнулся, но всё же продолжил, — я хочу знать. — Тогда не буду тебя останавливать, но, прошу, без истерик. Я не смогу каждый раз «возвращать к жизни», — Танидзаки глубоко вздохнул и посмотрел на Атсуши таким взглядом… Да, просто таким. В этом взгляде было и уважение, и сожаление, и счастье, даже страх, но чего-то определённого Атсуши для себя выделить не смог. — Если что, я позову Этси в гости, — Накаджима смутился от такого прощающе-волнующегося выражения лица, поэтому из его рта случайно вырвался довольно необычного содержания бред. Да, кажется, в тот раз парень назвал того самого таракана своим именем, только в более ласкательной форме. Танидзаки сначала минуту смотрел на Атсуши, потом вокруг и скривился. — Ты дал таракану имя? — Да. — Этси? — Ага. — Я не приду к тебе больше. Атсуши на это только привычно пожал плечами, а после оба друга улыбнулись. — Он ждёт крошку хлеба на обед, а у меня пусто, — Атсуши не верил своим словам. После каждой такой «смелой» фразы, рука невольно прикасалась ко лбу. Вроде прохладный, тогда что с ним происходит? — Зови его только когда я уйду, — Джуничиро всё порывался спросить про температуру, но, видя выражение лица Атсуши, отказывался от этой затеи. Просто они нашли друг друга, поэтому нести что-то необычное не страшно. Ну, Накаджима себя этим успокаивал. — Ты у меня самый лучший. — Я у всех самый лучший, но зарплату мне прибавлять отказываются. Они болтали много, смеялись ещё больше, но Атсуши было всё мало. Казалось, что как только Танидзаки уйдёт, мир вновь померкнет, и останется только он, его новый питомец и силуэт того, кого он по-прежнему не может забыть. Однако время шло и раздражало своей скоростью. Казалось, Накаджима только пришёл, а уже надо уходить. Они же не успели столько всего: один не успел забыть, другой не успел помочь. Но здесь ничего не сделать. Только смириться и, зажмурив глаза, почувствовать прикосновение к своей голове. Дурацкая иллюзия, от которой нет спасения.

***

Дазай не пришёл и на пятый день, но теперь Атсуши сам придёт к нему. Накаджима, неожиданно для себя, встал ещё до будильника, но усталости или недосыпа не чувствовал. Он ощущал только смелость встретиться с его личным кошмаром напрямую и идти дальше, храня в себе это тёплое чувство. Наверно, это глупо, но у Атсуши и выбора особо не было, если честно. Иллюзия его стала даже забавлять и, что странно, действительно заменять Дазая на какое-то время. Атсуши вставал с мыслью, что скоро станет легче. Голова ещё кружилась, в животе было по-отвратительному пусто. Накаджима боялся открыть рот, предчувствуя ядерный запашок, который выйдет оттуда. А ещё очень не хотелось выходить в коридор на суд его соседей по общежитию. Оглядевшись, Атсуши заметил, что некоторые вещи стали немного мутными. Парень протёр глаза, сильно жмурился пару раз, но эта мутная плёнка так и не исчезла. Сонный мозг думал медленно, поэтому только спустя минуты три до него дошло, что зрение могло ухудшиться. Конечно, это странно, учитывая регенерацию тигра, но после таких нервных событий могло быть и хуже. Стоит, наверное, принять это как факт и как-нибудь зайти в оптику. Скорое предчувствие ужасного всё больше настигало Атсуши, потому что пока он дошёл до общей ванной комнаты, пару людей вздрогнуло, один католик перекрестился, а маленькая девочка в испуге убежала домой. Но заострять внимания на этом не получалось, потому что приходилось очень сильно щурить глаза. Разглядеть косяки кое-как получалось, но вот мелкие детали были самым настоящим мучением. Атсуши всё же добрался до ванны с болью в некоторых местах, но относительно живым и переполненным решимости встретиться с другим собой, который лежал почти две недели в кровати и категорически отказывался делать что-то со своей внешностью. Однако всё оказалось хуже настолько, что Накаджиму чуть не вырвало от собственного отражения: красные глаза было почти не видно из-за огромных мешков, которые были даже не серые, а отливали чем-то синим и пугающим; брови никак не получалось вывести из напряжённого состояния, они просто не поддавались приказам мозга, поэтому Атсуши ожидал появления морщин где-то через месяц; волосы были похожи на самое настоящее гнездо, некоторые седые пряди вообще прилипли ко лбу так сильно, что без мочалки это просто невозможно отлепить; губы сухие настолько, что можно за один раз содрать всю кожу; скулы, кажется, были острее ножа. Но самым худшим было то, что он в таком подавленном состоянии, а улыбка всё не сходила с лица. Из-за нервов вместо очаровательной, ровной дуги вышло её жалкое подобие, потому что Атсуши даже не нашёл для неё никакого сравнения, ещё иногда под действием нервного тика виднелись до ужаса жёлтые зубы. Кажется, ещё чуть-чуть и Накаджима пойдёт убивать невинных. Атсуши честно начал бояться собственного отражения не хуже того католика. — Что ж, время волшебных преображений, хах…

***

Всё же Накаджима немного опоздал на работу. Было, конечно, стыдно (особенно, когда тебя отчитывает Куникида), но лучше уж так, чем весь день терпеть лёгкие подколки коллег. Ну, на самом деле пришлось бы слушать только Рампо, потому что остальным просто нет до него дела. На этой работе он нужен только Куникиде, как прекрасная помощь с бумагами, и Рампо, как отличный способ повеселиться. Пожалуй, единственное, что у Атсуши хорошо получалось, — это работа с бумагами разной степени сложности. Будь то правка очередного отчёта от Дазая, оформление фальшивых анкет или документов, Накаджима справлялся со всем. Иногда, конечно, умудрялся как-то испачкать лист чернилами или из-за нервов вывести очередной иероглиф больше остальных, но сейчас проблем с этим стало гораздо меньше. Кажется, что ему было суждено писать именно в деловом стиле, потому что в остальных случаях получалось, мягко говоря, неудачно. В остальном же он был абсолютно бесполезен. — Рад, что ты вернулся, кусок. — О, ты всё таки пришёл. — Мой братик так за тебя переживал, хих. — Наоми! — Не хочешь попробовать яблоко? Родители недавно привезли мне столько овощей и фруктов! — Я знал, что он придёт сегодня. — Я уж думала идти тебя лечить. Но, возможно, он не такой и бесполезный в агентстве. — С вас тысяча йен, олухи. А, возможно, над ним просто издеваются. — С-спасибо вам за всё, я буду работать усердней, чтобы догнать упущенное, — после этих слов все передали деньги Эдогаве и вернулись к своим делам. Ничего не поменялось, но так даже лучше. Хотя, одна перемена всё же случилась. Дазай сидел на своём рабочем месте (оно у него, оказывается, было) и что-то аккуратно выписывал в очередном отчёте (он, оказывается, умеет красиво писать). Атсуши хотел хотя бы поприветствовать своего семпая, нацепить фальшивую улыбку и доказать самому себе, что он не сломается больше, но так и не решился. Дазай с приличной щетиной, лихорадочным взглядом, невнятным бормотанием и полным погружением в процесс работы был похож на безумца. Атсуши просто побоялся этих дёрганных, резких и немного заторможенных движений, побоялся нарушить его личное пространство, окружённое подавляющей аурой уныния, себя и своих чувств. На самом деле ничего не меняется. Атсуши никогда не переступит через свои фобии и страхи, а Дазай никогда не покажет своих истинных чувств. Кажется, Танидзаки скоро убьёт их обоих взглядами, но каждого хватает только на скромное пожелание доброго утра. А теперь работа, работа и ещё больше работы.

***

— Дазай-сан? — кажется, Атсуши ждал этот момент целую вечность. Куникида, дав некоторые наставления по работе, ушёл последним. Теперь Накаджима остался в здании агентства только с Дазаем, поэтому можно спокойно поговорить по душам и уже окончательно быть уверенным, что тебя отвергнут. — Уходишь? — Осаму даже не взглянул на Атсуши. Он вообще за весь день ни разу не отрывал взгляд своих наверняка мутных глаз от бесчисленного количества бумаг. — Просто привлекаю ваше внимание, — Атсуши взял стул и подсел к столу Дазая. Он не уйдёт, пока не получит внятного ответа. — Понятно. — Дазай-сан, — Атсуши начинает волноваться, но Осаму всё не реагирует. — Дазай-сан? — Что? — Я люблю вас. — Я знаю. — И я Гамлета прочитал. — Я зна… Что? — Дазай даже на пару секунд оторвался от бумаг и взглянул на Атсуши, слегка приподняв одну бровь. — Я люблю вас, Дазай-сан. И жду конкретный ответ, — Накаджима смотрел прямо, не избегая удивлённого взгляда своего семпая. — Гм… — Осаму нахмурился, вздохнул и всё же продолжил: — Я тогда был занят немного другой вещью, да. Настал черёд Атсуши удивляться. — Ты, наверное, в курсе, что это всё было не случайностью? Твоё похищение, целая неделя в кровати… — Атсуши заметил, как тактично Дазай избегал фразы «изнасилование» в своих объяснений и был даже благодарен ему за это. Но сейчас главное далеко не этот приятный факт (хотя настроение определённо пришло в норму), ведь Накаджима не понимает, о чём говорит Дазай. — Что? — Подожди, неужели ты совсем ничего не знаешь? — Атсуши помотал головой. — Твою мать, я же попросил Танидзаки объяснить хотя бы основное. Чёрт. Дазай полностью развернулся на своём кресле к Атсуши, жестом предлагая присесть. И Атсуши в буквальном смысле упал на стул, до конца не определившись с правильной реакцией. — Ладно, на самом деле всё очень запутанно, и я сам пока не переварил всю эту ситуацию. Вот, видишь, работаю, — Дазай вздохнул, а Атсуши скрыл улыбку за кашлем. — Для начала хочется сказать, что насиловал тебя не я. Они использовали способность одного парня на тебе, когда я в это время даже примерное место твоего нахождения не знал. Не хочу признавать, но мой враг обошёл меня. Дазай смотрел в потолок, устало потирал виски и тяжело дышал. Атсуши видел его лёгкую дрожь и невольно сам задержал дыхание, желая не пропустить ни единого слова или жеста. Он буквально впитывал в себя этот новый образ Дазая: измученный, запутанный и отчаянный. — Так, я отвлёкся. В общем, их задачей было сделать так, чтобы тебя лишил девственности дорогой сердцу человек. Но поскольку мафия вообще не в курсе, кто это может быть, то пришлось использовать хитрости. — А насиловать было обязательно? — Ну, это же мафия, сам понимаешь, — Атсуши понятливо кивнул, хотя его уже немного потряхивало. Дазай продолжил: — Теперь будет самое интересное. Мафия занималась этим только лишь по одной причине — нашему городу грозила угроза, связанная как раз с твоей силой тигра. Отсюда вытекает и твои боли в животе, и безумный кашель Чуи. — Стоп… А что было с Чуей-саном? — По той самой книге, в которой и находилась вся информация, ты бы умер, если бы Чуя не сделал то, что сделал. Удивительно, но мафия решила всё же не убивать тебя. От такого кашля и болях в животе ты бы давно исчез, — Дазай убрал рукой свою чёлку назад, тоже вздрагивая. Атсуши сразу всё понял и взял холодную руку своего семпая, крепко её сжимая. — Был ли в этом смысл? — Дазай накрыл тёплую руку Атсуши своей, стараясь побороть дрожь во всем теле. — Наверное, нет. — А теперь я хочу получить ответ на другой мой вопрос... — Я тебя люблю, — Дазай улыбнулся явно фальшиво и с огромной неохотой, крепче сжимая руку Накаджимы. — А теперь обними меня на прощание.