Перекрестки наших дорог

Восторженный звонкий лай застал ее еще в подъезде. Не успел лифт открыться на нужном этаже, как пес радостно залился лаем, встречая хозяйку по другую сторону входной двери. Сунутый в замочную скважину ключ отказался проворачиваться, и она, немало удивленная, потянулась рукой к звонку, не понимая, почему мать в такое время дома. Ни на первый, ни на второй раз, дверь никто не открыл, только собака зашлась еще громче. Уже понимая, какой кошмар предстоит сегодня вечером, девушка полезла в сумку, надеясь, что, хотя бы телефонный звонок сдвинет дело с мертвой точки. Идти ей больше было некуда. Она родилась в семье, где все друг друга ненавидели. За двадцать лет многочисленные родственники успели разбежаться, оставляя ее наедине с матерью. Милой и компанейской женщиной. Для чужих. Для единственного родного человека — дочери — мать была монстром. Они жили в скромной однушке, насквозь провонявшей сладким запахом дешевого вина. Пакеты и бутылки исправно возникали в их холодильнике и так же исправно наполняли мусорное ведро. Каждое утро мать, протрезвев, вставала пораньше и выносила улики, делая вид, что ничего не случилось, словно они образцовая семья, а вечером все начиналось по новой. Мольбы обратиться к врачу, подсунутые в сумку адреса и телефоны клиник не помогали. Разговоры и истерики — тоже. Стоило догадаться, что это заведомо проигранный бой. Глупо исправлять человека, если того все устраивает. Если он наслаждается такой жизнью, будто специально стараясь вытянуть побольше сил из своих близких. На этом когда-то сломался и отец. Любимый папочка, с вечной улыбкой на лице и добрыми внимательными глазами, просто собрал вещи, потрепал ее по голове и хлопнул входной дверью. Иногда он приезжал, передавал «привет» от бабушки с дедушкой, покупал мороженое, как в детстве, звал в кино. Но это были редкие, болезненные встречи, после которых хотелось плакать сильнее, чем обычно. Наверное, стоило съехать. Устроиться на подработку в какое-нибудь кафе и снять койку в общежитии поближе к университету, но она, несмотря ни на что, любила мать. Странной, мазохистской любовью, заставляющей терпеть ссоры и драки, сносить оскорбления и думать, что съедь она, и та окончательно сопьется. Мысль о том, как сильно родной человек будет переживать, когда останется один, напрочь вытесняла другие. Об испоганенном детстве, молодости, да и, возможно, всей жизни, которую она потратит на пустые попытки вылечить мать. С каждым днём становилось все сложнее. Начинали сдавать нервы. Беспричинные истерики накрывали её в самые неожиданные моменты. Срывы из-за криво порезанного хлеба, мятой страницы книги, перегоревшей лампочки, слишком быстро остывающей воды в ванной. Как в детстве, когда она долго рыдала и топала ногами из-за некупленного сахарного петушка или пачки чипсов, так и сейчас слезы не хотели униматься так просто. Но истерика была не единственным признаком ее срыва. Задыхающаяся, размазывающая по щекам слюни и сопли, она забивалась в небольшое пространство между душевой и раковиной и могла пролежать там, в запертой ванной, свернувшись, несколько часов, а то и весь день. Одна, без света, еды и воды. В этот вечер мать, кажется, не собиралась ограничиваться руганью с телевизором и парой пустых бутылок. Стоило только попасть на кухню (исключительно ее территорию), как потоки брани и оскорблений оживали, струились по кафелю, обвивая ноги и руки, забираясь в ушные раковины. Благо, забираться было куда, лопоухие уши буквально манили к себе всякую дрянь своими размерами. Эту часть тела она в принципе ненавидела. Могла смириться и со слишком полными бедрами, и с носом с горбинкой. Но чертовы уши, нередко не желающие скрываться за волосами, вызывали в ней чувство отвращения к себе. Мать разговаривала по телефону. Выпив, ей срочно нужно было найти слушателя, готового сначала пожалеть её, а потом и стать оппонентом очередной ссоры. Как только дочь ступила на порог оккупированного пространства, разговор с невидимым собеседником резко перетек в другое русло. «Что? Парень? Да нет у неё никого. Нормальным мужикам такие закомплексованные клуши не нужны. Когда ты там ее видела в последний раз? Лет в четырнадцать? Она все такая же! Худющая и мелкая, как мальчишка». Мать помолчала несколько секунд, а потом, слушая ответ, рассмеялась: «Ну, я говорю, мужика своего у неё нет, а секс это другое. Она мне, конечно, не рассказывает, но подозреваю, что половина района нашего её уже трахало. Давно говорю: шалаву воспитала». Чувствуя на спине внимательный насмешливый взгляд, девушка зажмурилась и выдохнула. Подошла и включила чайник. Беседа не прекращалась, а история обрастала все более впечатляющими подробностями её несуществующей половой жизни. Женщины (а по ту сторону трубки определённо был кто-то слабого пола) плавно перешли от обсуждения места сексуальных утех молодежи к разговору о позах, в которых, по мнению её матери, можно трахать столь неказистого «мальчишку», чтобы было не так противно. «Она делает это специально! Просто пытается вывести меня! Не реагируй!» Рука, держащая чайник, дрожала. Кипяток уже грозился перелиться за края чашки, а она все повторяла и повторяла про себя это "не реагируй". С матерью нельзя было спорить, ей нельзя было отвечать и вообще смотреть на неё дольше нескольких секунд. Это обязательно заканчивалось плохо. Иногда они просто дико ругались, доводя друг друга до слез (правда, рыдала из них чаще только одна... Естественно, эта честь редко доставалась матери), иногда ссоры перерастали в потасовку. Никто из них по-настоящему драться не умел, поэтому происходящее напоминало кадры из плохой комедии: таскание за волосы, попытки вцепиться друг другу в лицо ногтями, толчки и подножки. Как-то раз, мать действительно вывела её. И получила по темечку сковородкой. Оказалось, что подойти сзади и влепить со всей силы, которая только есть, легко и даже весело. Посудина была слишком маленькой, и мать особо не пострадала. Разве что шишку заработала. А вот её саму потом знатно оттаскали за волосы и сломали ребро. После произошедшего, они даже решили (вместе!) перестать пить, но надолго запала матери не хватило, и все вернулось на круги своя. Зато стало понятно, что лучше промолчать и перетерпеть нападки, чем мучиться от переломов, трещин или гематом. Вот и сегодня она всеми силами хотела избежать ссоры и просто побыстрее уйти к себе. Засесть за новой книжкой с горячим чаем и собакой под боком. И даже если кухню ракетой разнесёт. Ей будет плевать. У матери же явно были другие планы, и успокаиваться, а уж тем более так просто отпускать свою жертву, она не собиралась. Договорив и распрощавшись с собеседницей, висевшей все это время на другом конце провода, она задумчиво отхлебнула из своей кружки: — Даже не возмутишься? Мало того, что по кустам шаришься, так ещё и гордости нет! Девушка, молча стиснув чашку, попыталась сбежать из кухни. Взрыв уже нельзя было предотвратить, но выйти из него с наименьшими потерями еще можно. Но мать не дала ей отступить на безопасную территорию. Удивительно резво для пьяного человека она метнулась к двери и, не заботясь о сохранности куска древесины и спокойствии соседей, захлопнула ее. Отход на свою территорию потерпело фиаско, пришлось разворачиваться и двигаться вглубь вражеской местности. Перед вступлением в переговоры — а их успели начать без её согласия — нужно было куда-то поставить потенциальное оружие в виде чашки с кипятком. Она прекрасно знала мать и ещё лучше — себя. Разговор не закончится ничем хорошим, и в бой пойдет все, что окажется под рукой. Облиться горячим чаем не было пределом мечтаний, да и попади на тело матери хоть одна капля, даже ошпаренные до мяса и кровавых волдырей ноги будут сущим благословением. А мать, тем временем, продолжала своё наступление. В ход пошли все неприятные воспоминания и обиды, которые она только могла вспомнить с момента рождения дочери. Та мешала её отношениям с отцом (какая жизнь у супружеской пары, когда дочь-подросток спит на соседней кровати?), из-за неё она должна была часто пересекаться с этой престарелой сукой, называемой у нормальных людей бабушкой, её собака погрызла в доме единственный шкаф, и вообще, если бы не дочь, то отец бы не бросил семью. Старая болезненная рана. Девушка постоянно слышала от матери эти упреки. «Если бы не ты, то он бы не ушёл!». Переубедить мать было нереально, да она и не старалась. Когда изо дня в день тебе постоянно твердят об этом, хочешь не хочешь, а начнешь сомневаться. Отец, собирающий вещи, стал для неё огромным ударом. Она считала его идеальным мужчиной, он единственный ее понимал и в итоге так просто сдался. Поэтому матери хватило пары месяцев, чтобы убедить её в правдивости своих слов. Она не сомневалась: отец действительно бросил семью именно из-за неё, но любое упоминание о произошедшем, все равно поднимало в ней волну негодования. Можно было стерпеть оскорбления и упреки в свой адрес. Комментарии об ужасной фигуре, неправильных и слишком резких чертах лица, противном характере и отсутствии талантов. В конце концов, она жила с этим не первый да и даже не второй год и хоть и не научилась пропускать все мимо ушей, но навык показательного нереагирования был отработан на сто процентов. Единственная тема, которая все ещё срывала её внутренний клапан, — тема отца и его ухода к другой. Она уже развернулась к матери, чтобы высказать ей все, что думает по поводу своей вины да и на тему шлюшьих похождений тоже. Если и начинать ругаться, то по полной программе. Лицо с покрасневшими от алкоголя щеками и заплывшими глазками выжидательно ощерилось. Мать усмехнулась и будто подобралась, готовая к предстоящей ругани и драке. По ней было видно, ни один десяток уничижительных фраз уже вертятся в голове, стекают на язык и вот-вот пойдут в бой. Вид матери сбил весь настрой, и вместо пары забористых предложений ей удалось выдавить лишь слезы. Точнее, влага хлынула сама и совершенно не желала останавливаться. Девушка ещё раз попыталась что-то сказать, но мать только рассмеялась в ответ и спокойно вернулась на своё место. В компанию кружки с вином, блюдечка с семечками и телевизора. Обида и на мать, и на себя не давала вздохнуть. «Может, она права, и у меня действительно ни характера, ни гордости? Одни лишь чёртовы комплексы и больше ничего...» Рыдать на глазах у кого-то она ненавидела. Сущее унижение, особенно если твой оппонент этого и добивался. Никаких книг и чая больше не хотелось. Хотелось забиться в любимую нору в ванной и упоенно рыдать там в своё удовольствие. Схватив несчастную чашку с уже начинающим остывать кипятком и всеми силами стараясь контролировать лицо и шаг, она медленно направилась к закрытой двери. В коридоре во всю ныл пёс. Должно быть, в порыве злости она не заметила, как он начал ломиться в недоступную для него сейчас кухню. Преодолев коридор и силой вытолкав собаку из ванной, она наконец-то смогла там запереться. Отставила многострадальную кружку на угол стиральной машинки, уселась прямо на холодный кафель и разрыдалась. На кухне наверняка были слышны ее истеричные всхлипы, но ванная представлялась ей местом вроде чёрной дыры. Она заходила туда и словно пропадала для окружающего мира. Так ей казалось, и мысли о том, как мать наслаждается получившимся шоу, силой выпихивались из головы. Но привычная темнота не успела подействовать. Ванная и туалет у них были в единственном числе, а мать, под завязку накачанная спиртным, не могла терпеть нужду слишком долго. — Ты все ещё там? — дверь тряхануло от удара, — открой! Ни отвечать, ни выходить она не собиралась. Пусть мамуля пописает в баночку, раз так срочно надо. — Открой эту чёртову дверь! — по ту сторону деревянной преграды не сдавались. Та тряслась от постоянных ударов, мать дергала за ручку и ни на минуту не затыкалась, что ванная общая и никто не будет запираться в ней без её ведома. Грозилась выкинуть дочь не только из помещения с унитазом, но и из квартиры. — Иди в задницу! — высохшие слезы полились снова. Её истерики легко возвращались. Нужно было по меньшей мере пару часов полного спокойствия, чтобы окончательно откатиться до прежнего состояния. А в такие дни мать редко давала ей нормальную передышку. После еще нескольких ударов и проклятий за дверью все стихло. Через секунду в коридоре раздались шаги и неприятные скрипы. Мать что-то волочила по прихожей, царапая напольную плитку. Повозившись за дверью, перед этим ещё раз, видимо, для верности, её пнув, она пожелала дочери остаться в ванне навсегда: «Хоть сдохни там теперь!» — и наконец-то ушла. «Собралась спать», — поняла девушка по звукам разбираемого дивана. Тот был изрядно потрепан временем и ещё больше — псом, который в порыве молодых лет изодрал его до состояния измочаленной губки. И это тоже неоднократно становилось поводом для упреков и ссор. Нужно было выплеснуть куда-то свою боль. Она бы покричала или порыдала в полный голос, но сейчас, после контакта с матерью, ванная утратила магические силы, и убеждения, что на самом деле никто ничего не услышит, больше не работали. И вряд ли заработают в ближайшие пару дней. Она схватилась за край раковины и с трудом поднялась. Ноги затекли, а голые ступни замёрзли. Пусть сейчас и был только сентябрь, плитка сильно холодила, особенно в помещении, куда днём не попадали солнечные лучи, ещё по-летнему тёплые. Зеркало поприветствовало ее покрасневшими глазами, распухшим носом, слишком длинным и в обычном состоянии, и искусанными губами. Те, чуть ли не единственная привлекательная часть ее лица, теперь могли посоревноваться с носом по величине и уродству. Она пару секунд пялилась на свое отражение, а потом, сделав несколько неустойчивых шагов назад, схватила и метнула в него полную кружку с окончательно остывшим чаем. Посудина, расплескав по пути все свои внутренности, влетела в зеркало и вместе с осколками стекла осыпалась в раковину. Девушка тупо пялилась на белый пластик, служивший дверью подвесному шкафчику. Потом перевела взгляд на разлетевшиеся на полу осколки. Те жизнерадостно блестели в ответ, будто не их только что обрекли на дальнейшее проживание в мусорном баке. — Мы с тобой похожи, — всхлипнула она, обращаясь к разбитому зеркалу, — оба делаем вид, что нас устраивает жизнь в куче мусора... За дверью стояла мертвая тишина. Либо мать уже спала, либо просто на все наплевала. Будучи пьяной, во сне она походила на труп, так что и правда могла не услышать звук разбивающегося зеркала, но пёс никогда бы не смог промолчать. Неужели ушла, прихватив собаку? Понимание, что матери нет дома, послужило спусковым крючком. Развернувшись, она уперлась лбом в закрытую дверь и завыла. Натурально, по-звериному, медленно сползая на пол. Куски разбитого стекла все также приветливо поблескивали, но теперь уже совсем рядом, и она схватила один. Небольшой осколок неудобно лёг в ладонь. Мизинец некуда было деть, и он сиротливо свесился сбоку. Повертев кусочек в руке, девушка на пробу потыкала один из пальцев самым кончиком, но он был тупой и оставил на коже лишь розоватую вмятину. Со вторым ей снова не повезло, и с третьим, и с четвёртым. Только через некоторое время, уже в раковине, а не на полу, она смогла найти подходящий осколок. Посмотрелась в него сначала одним глазом, потом вторым, вгляделась в очертания носа, губ и щек. Прошлась по лбу и ушам. Выдохнула и снова вдохнула. Тишина за дверью была все такой же плотной. Ни стука собачьих когтей по полу, ни сопения или храпа матери. Молчал телевизор, молчала улица. Видимо, она все-таки долго проревела в ванной, если дети уже успели разбежаться по домам. Когда-то давно, ещё будучи ученицей школы и страдая переходным возрастом, они с подружкой увлекались статьями и историями о самоубийцах. Прошло уже немало времени, но кое-что она ещё помнила. Пистолет лучше засовывать в рот и направлять дуло немного вверх. Так после выстрела минимальные шансы остаться инвалидом с перебитыми шейными позвонками. Пуля вышибет мозги вместе с задней стенкой черепа. Кончать с жизнь с помощью таблеток не лучшая идея. Организм начнет отторгать яд, и рвотные массы забьют дыхательные пути. Тошнотворная смерть. В прямом смысле слова. Для прыжка с крыши нужно больше всего смелости. Высота красочно демонстрирует весь путь до конца и вместе с отвратительным комком под ребрами проявляется желание жить, но если шагнуть, то это наверняка. Только надо забраться повыше. Так не будет никакого удара — сердце остановится в полете. Ну, а если вскрываешь вены, режь вдоль, а не поперёк. Кусок стекла был явно плохим орудием для задуманного, но она старалась. Рана получилась рваной и не дотянулась до локтя. А со второй рукой пошло уже легче. Боль обжигала от пальцев и до самых плеч. Будто там девушка тоже прошлась куском разбитого зеркала. Сначала кровь, темная и горячая, текла в ладонь слабыми струйками. Но чем дольше она сидела, чем сильнее немели руки, и начинала кружиться голова, тем глубже становилась лужица. Боль отступала, но вместо долгожданного спокойствия приходил страх, сопровождаемый легкостью и онемением. Она не хотела умирать. Кровь продолжала медленно стекать по рукам, и так же медленно рождалось осознание, наверное, главная мысль всей её короткой двадцатилетней жизни: «Я совершила ошибку... Я не хочу...». Ноги её уже не держали, и девушка не попыталась подняться. Опираться на руки тоже не было смысла. И простые аккуратные движения теперь отдавались болью. Медленно она начала двигаться к двери. Скользнула бёдрами по влажному от крови кафелю. И, помогая себе зубами, отодвинула щеколду трясущимися пальцами. Толкнула плечом дверь. Нужно было просто добраться до письменного стола, в одном из ящиков которого лежала аптечка. Бинты или хотя бы вата, могли помочь ей дожить до приезда скорой. Дверь не поддалась. Она толкнула её ещё раз и ещё. Кусок дерева не желал открываться. — Мама, — оказалось, что голос, как и руки, её больше не слушался, — открой! Мама! — слишком тихо. Даже если бы мать была в соседней комнате и не спала, она бы не услышала. — Мамочка... Я не хочу! Пожалуйста, мама! — глухо рыдая, она опять уткнулась головой в дверь. Пару раз боднула её, выжимая из себя последние силы. Она надеялась, мать все-таки дома. Что та придёт и оттащит от двери стул, позаимствованный ею с кухни. Вызовет скорую. Перед плотно стиснутыми веками танцевали всполохи молний и цветастая мошкара. В квартире стояла тишина.