Перекрестки наших дорог

Тишина. Слишком непривычная и слишком громкая. Это полное отсутствие звука отдавалось в ушах надуманным жужжанием, заменяющим гул автомобилей, звон падающих в раковину капель, шумное мокрое дыхание пса. «Почему так тихо?» — она боялась открыть глаза и лежала, прислушиваясь, пока не почувствовала, как холод иголками колет пальцы ног и кончики ушей. Вокруг была ночь, а над головой — небо. В прорехи между раскинувшимися кронами проглядывались куски чёрного стекла с рассыпанными звёздами-бисеринами. Звуки хлынули внезапно, как только она решилась раскрыть глаза. Лес заговорил с ней скрипом покачивающихся ветвей, похожим на шуршание старой газетной бумаги. «Почему я здесь?» — она попробовала сесть, но только оторвала от земли лопатки. Пошевелилась, пытаясь потрогать живот, ноги и грудь, но руки прошило резкой болью, жгучей и выкручивающей пальцы, как и тогда, в ванной, но она практически не обратила на это внимание. «Почему я голая?» — ладони свободно скользнули от шеи к лобку, дотронулись до сосков, пупка и волос внизу живота. Шершавая от мурашек кожа нагревалась и разглаживалась под пальцами. Сухие ветки затрещали. Острые, обломанные края впились в ноги и ягодицы, царапая и раня. Спина и руки протестующе заныли, но она села, пытаясь не обращать внимания на боль. Нужно было вставать и идти, неважно куда, просто шевелиться, чтобы согреться. Что произошло, она помнила. Никаких резко нахлынувших воспоминаний, которые били бы под дых и заставляли плакать. Спасительной амнезии, расплывчатых догадок. Ванная, осколки зеркала на полу, запах крови, будто в комнате зарезали свинью, и собственное тело, вымазанное и расчерченное бордовыми дорожками. Она вытянула левую руку, потом правую. Проследила линии шрамов, уродливых и темных, но уже вполне затянувшихся. Должно было пройти не меньше месяца, чтобы они успели так зажить. На попытки напрячь память и вспомнить как она прожила это время, голова отзывалась болью и шумом крови в ушах, таким, будто в её мозгу копошились пчёлы. «Успокойся, всему должно быть логичное объяснение», — прошептала она, хотя знала: это не сработает. Впервые в лесу ночью, одна, не понимая, как попала сюда. Слишком много пугающих «почему», чтобы успокоиться. Невдалеке раздался болезненный вскрик. Громкий и звонкий, будто заплакал младенец. Дёрнувшись, она вгляделась в темноту, вслушиваясь в повторяющиеся звуки. Те участились, превращаясь в пение незнакомой птицы. Со смесью облегчения и разочарования она прислушалась снова, в надежде понять, в какой стороне дорога. Это был самый верный способ выбраться из леса (и единственный, приходящий на ум). Ночью звук от машин, несущихся по пустынной трассе, слышно и в огромном городе. Она помнила, как в детстве пугалась грохота грузовиков и просыпалась от свиста быстрых легковушек. В голове всплыла комнатка. Дверь, выкрашенная синей краской, кровать с самодельной погремушкой и большое окно. А за окном дорога, взбегающая на пригорок. К магазинам, шоссе и автобусной остановке. "Как же называлась та улица?" — ей всегда нравился тот городок с множеством парков и несколькими прудиками, но потом родители решили переехать, и она, повзрослев, начала ездить туда к бабушке с дедушкой. Название родной улицы скакало по полотну дорожного указателя и никак не хотело собираться в слова. Лес продолжал шуметь. Пару раз вдалеке ухнул филин, скрипел сухой валежник под ногами, но дороги не было слышно, как она не напрягала слух. Растирания не грели. Кожа, стоило убрать ладонь, тут же холодела снова. Трясущиеся колени не давали нормально двигаться, но она все равно заставила себя попетлять между деревьями, опираясь на стволы. Знала: если остановится, то ляжет и больше не сможет подняться. Нужно было идти, оставить позади полянку и попытаться найти людей, но из темноты на нее смотрела только пара ближайших деревьев, и ничего не подсказывало, в какую сторону нужно двигаться. Надеясь, что даже если до большого города недели пути, то хотя бы малюсенькое поселение рядом, девушка пошла наугад. "Если я здесь, то кто-то же должен тут жить", — она ошиблась. Или выбрала неправильное направление. Светало, а никакой деревни на горизонте и близко не было. Все тот же сплошной лес. Хотелось пить, ноги, сбитые в кровь, жгло огнем, а губы, наверное, уже посинели от холода. Она даже стиснула себя искалеченными руками. Как оказалось, озноб мог быть сильнее боли. Трухлявые деревья преграждали дорогу, заставляя напрягать и без того натруженные мышцы, чтобы перелезть через помеху. Выпуклые корни как будто специально, выскакивали из земли под ногами. Она уже не понимала, куда идет. И зачем. Лес казался бесконечным полотном, словно вся планета вдруг стала бескрайней территорией деревьев. В очередной раз запнувшись о корни и с совершенной безнадегой сев, девушка увидела среди листвы белые колышущиеся пятна. И тут же забыла, как зверски устала. Бросилась напролом через все кусты, лишь на секунду поймав мысль, что испугает человека, когда неожиданно выскочит из-за деревьев, растрепанная, синюшная и голая, но та исчезла также быстро, как и появилась. И она рухнула женщине прямо под ноги. Белыми пятнами, которые издалека почему-то показались волосами, были рубашкой. Широкие рукава, собранные гармошкой у локтей, краешек подола, выглядывающий из-под резинки темно-коричневой юбки, и голые бледные ноги. Худенькие и покрытие редкими волосками. Вопреки тревогам, женщина даже не обернулась на шум. Медленными, плавными движениями, дама продолжала аккуратно срывать листы с тоненького деревца. Длинная юбка была подвернута и подхвачена сбоку бечевкой, видимо, чтобы не порвать ее о кусты или не испачкать в грязи. Получившийся у бедра узел покачивался от любого движения. — Что ты делаешь здесь одна? — женщина так и не повернулась к ней лицом, и только тряхнула хвостом темных волос, показывая, к кому обращается. Она не нашлась, что ответить. За время блуждания по лесу воспоминания не вернулись. Только всплывали перед глазами какие-то чужие лица, ничего не значащие цифры и слова, одновременно и похожие, и непохожие на имена. Да, если уж быть честной перед собой, и не старалась вспоминать. Желание поскорее избавиться от холода и боли, терзающей все тело, напрочь вытеснили мысли о доме, неудавшемся, по-видимому, самоубийстве и причинах, по которым девушка могла оказаться одна в ночном лесу. Женщина, наконец, оторвалась от дерева и повернулась к ней. Все так же медленно, сложила собранные листья в небольшой полотняный мешочек, висевший на поясе, затянула тесёмки и опустила взгляд на голое тело, сидящее у её ног. Внимательно осмотрела всклоченные волосы, кровоподтеки на груди, животе и бедрах, и руки с нитями неровных шрамов, старающиеся прикрыть наготу. И в удивлении подняла широкую бровь. — За тобой никто не гонится, — это не звучало, как вопрос, и она просто кивнула, — тебя не били и не насиловали, — ещё одно утверждение, на которое уже нельзя было ответить кивком, для этого не хватало части воспоминаний, — тогда почему ты голая? Черноволосая дама видимо вообще не обращалась к ней и не требовала ответов, скорее рассуждала вслух и решала, что с голодранкой делать. Раз уж та вывалилась на неё из кустов. — Ты из деревни? Я тебя там никогда не видела. — Нет, я... Я ищу людей. Женщина снова подняла бровь. А потом просто махнула рукой, развернулась и поплыла в сторону небольшой, проглядывающейся между листьями кустарника прогалине. Движение, похожее скорее на отмашку, чем призыв следовать за собой, было чуть ли не единственным шансом дойти до населенного пункта. А там уж найдется человек, который поможет и приютит на время, пока ее не заберут родители. Она уже видела эту встречу. Машина отца у дверей местного вокзала, рыдающая мама, тут же лезущая обниматься. Хотелось представить все подробнее. Выражения лиц, слова приветствия, но на ум приходил только цвет машины, мамины туфли на жутко неудобном каблуке, отцовский ремень с огромной стальной бляшкой. «Мама обязательно расплачется,» — с еле заметной улыбкой подумала она, не сомневаясь, что ее уже разыскивают даже в самых отдаленных деревеньках. После встречи с женщиной, казалось, до людей рукой подать. Пройти еще пару метров, и за ближайшим кустом будут первые домики, но они все шли и шли, а лес так и не желал заканчиваться. Ноги уже не болели, она их просто не чувствовала. Дама плыла впереди, не обращая внимания ни на ветки, ни на кочки, ни на поваленные деревья, преграждающие путь. С удивительной лёгкостью преодолевала любые препятствия, хотя на вид ей было уже за сорок. Вспоминая мать, а также множество других женщин, которые в тридцать с хвостиком выглядели так, будто на их долю выпала не одна война, она могла лишь удивляться. Жизнь в деревне казалась ей непосильной, а тут такая красавица в самом расцвете сил, пусть уже и немолодая. Не только дорога не оправдала её надежд. Никакой деревни не было. На опушке небольшой поляны стояла покосившаяся изба, неподалёку краснел покрашенной крышей колодец. У противоположного края перелесья паслись две козы. Ни одного человека не было видно. Не шумели дети, не трещали наперебой следящие за ними женщины. Никаких домиков, убегающих вдаль, магазина, отделения полиции, автобусной остановки, железнодорожной станции, да и вообще дороги. Только одна хата и пара коз. Хозяйка не отличалась любовью к разговорам. Ничего не объясняя и не реагируя на свою находку, уже готовую расплакаться, женщина вытащила на улицу небольшую плохо сбитую скамью, деревянное корыто и какие-то тряпки. Хаотично порванные куски ткани не отличались чистотой, на вид они выглядели отвратительно серыми, будто не стиранными уже пару месяцев, если не лет. Не отвечая на вопросы, черноволосая дама усадила её на скамью, спокойно села на землю, даже не заботясь о чистоте своей юбки, подол которой развязала, только выйдя из леса, и занялась стертыми в кровь ногами. Ступни выглядели гораздо хуже, чем можно было представить. Торчащие сквозь пальцы комья грязи, сломанные ногти и почти синие стопы, все в царапинах и ранках. Без лишних слов, женщина сунула ее ноги в лохань, и наказав сидеть так, ушла в дом. Холодная вода щипала кожу, по телу снова побежали зябкие мурашки и девушка вытащила ноги из посудины, попытавшись быстро смыть с них грязь. Солнце светило прямо в лицо, но даже оно не могла остановить дрожь во все еще голом теле. Вернувшаяся женщина отставленную в сторону лохань никак не прокомментировала. Молча поставив на скамью несколько пузатых склянок, она взялась за лечение израненных ног. Аккуратно смазала ранки и перевязала теми самыми, сомнительной чистоты тряпками. Возмущаться не было ни сил, ни желания, ни совести. Даже после обычной холодной воды ногам полегчало, что уж говорить о мази, приятно ложащейся на горящие ступни. Когда процедуры закончились, ей даже предложили поесть. Обычная пресная каша на воде. Липнущая к небу и вязнущая в зубах. Но после произошедшего, радовало уже то, что она горячая. Обстановка внутри хаты была бедной. Вся мебель, как и скамья во дворе, грубо сбитая и неокрашенная. Кровать, шкаф, стол перед окном, уставленный баночками и мисочками, и печь, занимающая всю противоположную двери стену. Выбеленная и захламленная горой посуды, деревянной и металлической. Под самым потолком были развешаны на сушку пучки трав и грибные бусы, оставшиеся, видимо, с прошлой осени. Женщина выдала ей старое платье с заплаткой на груди, правом локте и подранным подолом и уложила спать. Отвечать на любые вопросы таинственная дама категорически отказывалась, а ни о какой полиции и телефоне даже знать не хотела. — Выспишься, мозги на место встанут, тогда и поговорим! — хозяйка была строга и непреклонна и ничего другого, кроме как лечь спать не оставалось. Да и все тело ныло, умоляя пристроить куда-нибудь его, хотя бы на пару часов. Кровать была ужасно жесткой, а подушка, набитая сеном, кололась, но даже такие условия казались сейчас царскими. После ночи, проведённой в лесу, девушка бы согласилась и на сон в хлеву, лишь бы в тепле и под крышей.

***

Отойдя ото сна, тело заныло опять, но стало на порядок легче. Женщина, приютившая её, что-то готовила, стоя напротив окна, и на шевеления за своей спиной не обратила внимания. — Проснулась? — ответа хозяйке, как всегда, не требовалось, — Вылазь и иди в свою деревню. — Деревню? — девушка уже уверилась, что никого посёлка тут и близко нет, а дама отшельница или сумасшедшая, мнящая себя ведьмой. — За прогалиной небольшой лесок, а после него деревня, — черноволосая еле уловимо пожала плечами, — Там найдёшь людей и нелюдей тоже. От странного слова "нелюди" передернуло. Женщина произнесла его таким спокойным тоном... Обыденным. Будто говорила не про убийц и маньяков, обычно называемых «нелюдьми». Ноги, на удивление, почти не болели. А деревня действительно оказалась очень близко. После вчерашнего путешествия, она с ужасом выходила из дома женщины, представляя, что идти опять придётся чуть ли не весь день. Но та не соврала, люди оказались прямо за небольшим лесочком. Смотря на почерневшие от времени брёвна хат, гадящих на проселочной дороге кур и ковыряющихся тут же детей, она приняла решение не просить у деревенских телефонов. Если и есть, не дадут. Испугаются, что украдёт или попортит. Даже после ночи, а то и больше, в лесу, она не тянула на деревенскую. Чужая. А чужих не любят и дорогие вещи им не доверяют. — Простите, — она обратилась к первой же бабе, попавшейся на пути, — где здесь можно позвонить? — Позвонить? — женщина удивленно пялилась сначала на её лицо, потом оглядела одежду, руки и даже ноги, — Так это... Колокол у нас только на главной площади стоить. Но его сейчас трогать нельзя. Чай опасности-то нема. Никто из жителей так и не ответил ей ни про телефон, ни про полицию. Деревня оказалась небольшой и уже через полчаса она обошла её всю. На другом краю дороги нашлись упавшие главные ворота, затопленные дождем ставни практически сгнили. Недалеко от бревен, когда-то служивших забором, стоял указатель. Табличка с выбитыми и окрашенными символами, скособочилась и висела на одном гвозде. По деревне за ней шли и особенно любопытные жители. Мужики и бабы тихонько переговаривались, молодежь хихикала, а детвора, совершенно не стесняясь, взрывалась хохотом на любой её вопрос. Несколько низкорослых и бородатых мужичков особенно громко сыпали нецензурной бранью и оскорблениями. Быстро пришло понимание, что позвонить отсюда не удастся, да и уехать самой тоже, из деревни, окруженной лесом, вела единственная дорога, которая по совместительству, была центральной улицей. Ни о каких машинах, автобусах и электричках даже речи не шло. Она увидела разве что пару лошадей, да и те выглядели как жертвы концлагерей, а не как средство передвижения. Деревенские крутили у виска пальцами, насмехались, некоторые даже пытались кидаться камнями. Никто не изъявил желания взять её на работу или помочь. Как она и думала, чужим здесь были не рады.

***

Черноволосая женщина тоже не была рада её видеть. Нахмурившись, она вытолкнула ее с крыльца и, забросив ногу на ногу, устроилась на перилах. — Что? Люди в деревне не те были? Не понимая почему, девушка ощутила вину. В первую встречу хозяйка хаты тоже не лучилась добротой, но сейчас ее злость можно было почувствовать кожей. Никаких криков, ударов и слез. Просто чуть нахмуренные брови и напряженная поза, но даже этим черноволосая женщина вселяла страх. — У них ни телефона, ни полиции, ни машин, — все это время она умудрялась сдерживать слезы, но теперь те грозились пробиться через тонкую грань век, — я не смогу ни попросить помощь, ни уехать. Морщинки на лице женщины разгладились. Она перестала хмуриться и спрыгнув на пол удивленно дотронулась ладонью до девичьего лба. Задумчиво провела по волосам, прошлась по щекам и, подцепив подбородок тонкими пальцами, заставила посмотреть в глаза. — Тебя родители в лес завели? — черноволосая дама все также продолжала удерживать её лицо. — Нет, — уверенно ответила девушка, но через пару секунд смущенно замялась, — Я... Я не знаю. — Не помнишь, значит... — женщина ещё некоторое время держала её голову и заглядывала в глаза. Проницательно. И, кажется, смогла увидеть и ванную комнату, и залитый кровью кафель, и разбитое зеркало. — Зовут тебя как? — получив в ответ шокированные испуганные глаза, женщина постояла немного, будто раскладывая информацию по полочкам, и, наконец, отпустила чужой подбородок. Плавно развернулась и, прямо как утром в лесу, махнув рукой, отворила дверь и ступила в хату. — Спать будешь на полу, — жестко начала женщина, — За домом пристройка, там наберёшь сена для лежанки. Вся грязная работа теперь на тебе! Не будешь нюни распускать и отлынивать, будешь нормально есть, — женщина повернулась к ней лицом и вздернула бровь, — Все ясно? Девушка лишь кивнула. Выбирать не приходилось, и, пусть она никогда не жила в деревне и с трудом представляла, в чем заключается «грязная работа», пока её найдут в этой глуши, хотелось жить под крышей, а не шататься по лесу, как всю сегодняшнюю ночь. Чуть помявшись в дверях, не зная, может ли задать вопрос или сначала лучше выполнить указания, она все же решила сперва поговорить. — Почему Вы живёте не в деревне? — девушка уже догадывалась каким будет ответ. Женщина не была похожа ни на одного, встреченного ею сегодня, жителя села. — Ты и сама знаешь. Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не нужны, — строго обрубила хозяйка дома. — Простите... — снова замявшись, пропищала та, — Тогда кто вы? В смысле... Все эти баночки и травки... Зачем? — Меня зовут Адела. И я знахарка.