Перекрестки наших дорог

Жизнь в деревне оказалась в разы тяжелее, чем можно было представить. Она, только взглянув на полуразвалившуюся хибару для скота, сваленные за домом дрова и колодец, поняла — легко не будет, но книжные и киношные реалии сильно отличались от настоящего села. Рабочий день начинался на рассвете. Выгнать коз пастись, подоить, натаскать воды из колодца, чтобы и поесть приготовить, и на помывку хватило. Ополоснуться хотелось уже через пару часов работы, но Адела затевала баню ровно раз в неделю и с насмешкой наблюдала за дрязганьем девушки, которая пыталась обтереться влажной холодной тряпкой. Днём знахарка выгоняла ее в деревню. Реже к местным или заезжим купчишкам, чаще продать снадобья и травы. Первое время, не понимая, как торговать и торговаться, она проводила больше времени в перелеске, чем на маленьком стихийном рынке, но стоило привыкнуть, и ежедневные походы стали единственным развлечением. Деревенские все ещё увивались следом, пугали, подшучивали, откровенно оскорбляли, но, выбираясь из леса и ступая за частокол, она попадала в чужой мир. Мир пахнущий навозом и прелой травой, наполненный криками детворы и зычным смехом женщин. Это было похоже на реалити-шоу, которые она никогда в жизни не смотрела по телевизору, считая подобные развлечения тратой времени. Следить за людьми, прикрываясь корзиной и прищурив один глаз, оказалось интересно, но только издалека. Вблизи и дети, и женщины, и мужчины ее пугали. Каждый раз, стоило подойти к рынку, ноги несли ее к доске объявлений – выкрашенному белой краской забору старосты. Она надеялась увидеть свой фоторобот или просьбу помочь с поисками, но натыкалась на странную желтоватую бумагу, всю в чёрных точечках и нечитаемых письменах. Ни одной знакомой буквы, ничего похожего на ее лицо. Чтобы не расстраиваться, ей пришлось приучить себя кидать туда взгляд мимоходом и не задумываться, что это за страна и как далеко та от дома. Вечерами знахарка вручала ей метлу. Над своими мазями, настойками и отварами хозяйка корпела исключительно днём, когда весь дом был залит светом, и за время работы на пол отправлялось все, что могло ей мешать. Корни, ботва, посуда. Не кидалась Адела исключительно стеклянной тарой, в которую закупоривала готовый продукт. Все остальное же, валялось под ногами весь день и только вечером, женщина позволяла вымести из избы мусор и собрать раскиданную посуду. Трогать травы ей разрешалось в одном случае – когда за помощью приходило чересчур много деревенских. Снять уже засушенные, перевязать ниткой пучок свежих и подвесить на гвоздик к потолку или на стену. Работа была нетрудная, разве что, от запаха, в душной, протопленной хате, начинала болеть голова. В другие же дни ей строго запрещалось и близко подходить к ингредиентам. Женщина даже не позволяла приближаться к той части огорода, на которой выращивала травы для работы или на продажу, и никогда не брала её с собой в лес. «Нарвёшь ни того и не тем местом — всю деревню потравим!». Если за помощью приходило лишь несколько человек, и Адела справлялась со снадобьями своими силами, гостье велелось заниматься кухней. Натаскать дров поближе к печке, порубить капусту на засолку, перебрать крупу. Свечи были дорогим удовольствием и для деревенских большой редкостью, поэтому вся вечерняя работа велась при лучине. От недостатка света быстро уставали глаза и одно маленькое дело могло занять несколько дней. Деньги в деревне не водились. Знахарство оказалось неблагодарной и неприбыльной работой. Жители за микстуры и снадобья свои кровные отдавать не горели желанием, и с рынка девушка частенько уходила ни с чем. Если уж кто-то и заболевал, расплачиваться предпочитали физическим трудом. Покосить, порубить дрова, починить рассохшийся пол или слетевшую с петель дверь. Глядя на вооруженного инструментом мужика, она проникалась к деревенским благодарностью, боясь представлять свой день в обществе косы или топора. Знахарка была дамой строгой и неразговорчивой. Через пару недель жизни с ней, девушка выяснила, что травница старше её буквально на несколько лет и ей далеко не за тридцать, как подумалось при первой встрече. Впрочем, чуть позже выяснилось, что деревенские «мужики» и «бабы» почти все не старше тридцати. «Бабушке», которую они намедни хоронили, оказалось сорок три года. В селе, человек, доживший до шестидесяти, считался старожилом и долгожителем, что девушку шокировало. Общение их ограничивалось поручениями и знахарством. Хозяйка дома постоянно вливала в нее свои отвары, задавала странные вопросы и явно пыталась от чего-то лечить. Сама, правда, объяснять происходящее, а уж тем более отвечать на расспросы, желанием не горела и только отмахивалась. Но пару раз, вечерами, когда печь уже топили весь день, за вывешиванием на просушку очередной партии трав, Аделу удавалось уговорить на несколько историй. В тусклом свете лучины, женщина рассказывала о монстрах, прячущихся в гнездах, пещерах и реках, ведьмаках, путешествующих по миру, статных и гордых эльфах, пышнобородых краснолюдах, по описанию сильно походивших на пару мужиков из их деревни, длинноносых гномах, которых сама никогда не видела, вымерших вранах. Знахарка углублялась в историю народов и рас, говорила о кровавых битвах и опустевших сожжённых дотла городах. Рассказы завораживали. Пленили. Хотелось увидеть воочию красоту эльфов и уродливость гномов, прочесть самой о вражде, войнах, битвах и мирных договорах. Но чем больше девушка слушала, тем больше понимала, что хозяйка, её приютившая, не в себе. Истории были больше похожи на сказку, имена и названия городов навевали воспоминания о средневековье, а о существовании вампиров, драконов и водяных и говорить не приходилось. В ответ, она рассказывала о своей жизни в большом городе, объясняла, как работает телефон, радио и компьютер. Описывала домашнюю утварь и кухонную технику, которая здорово бы помогла знахарке. Адела только качала головой и заставляла её выпить очередной отвар или настойку. Глядя, как девушка вливает в себя содержимое пузырька, а после долго отфыркивается, женщина приговаривала, что не зря её родители в лес завели такую больную. Деревенских же интересовало, откуда она взялась, всегда ли хворая была и есть ли муж. Вопросы сыпались по дороге на рынок, на работе, и даже дома, когда селяне заходили за советом или отлежаться. Стелили им обычно в хате, ночами уже сильно холодало, и вечерами от вопросов негде было скрыться. Видя на пороге очередного приболевшего крестьянина, девушка молилась, чтобы незваному визитеру постелили в сенях. Правда, чем ближе подбиралась зима, тем меньше у молитв становилось силы. От чего её лечат и что за болезнь в ней рассмотрели местные жители, она не знала. На вопросы, в лучших традициях, Адела не отвечала, а бабы и мужики только хихикали и начинали выспрашивать про семью и мужа. Узнав, что мужа у неё отродясь не было, а лет ей совсем не пятнадцать, сельская молодёжь окрестила её «старой девой» и с вопросами отстала, теперь только шепталась за спиной. Первые месяцы жизни с травницей, единственным, что поднимало ее с лежанки, были походы на рынок. Ежедневно она шла туда с твердой уверенностью — до села наконец-то дошла новость об исчезновении молодой женщины и через пару дней по главной улице проедет машина и увезёт её обратно в большой город. И также ежедневно она возвращалась в дом на отшибе разочарованной. Ранняя осень сменилась первыми заморозками, а за ней так никто и не приехал. К пустым надеждам добавлялся вытягивающий все жилы труд. К вечеру болели руки и ныла поясница. Стараясь умостить зад на тонкой лежанке поудобнее и глядя на знахарку, молчаливо перебирающую очередной засушенный пучок трав, она понимала, как сильно ей не хватает обычной болтовни о книгах, новом сезоне популярного сериала, парнях. Ночью, слушая сопение Аделы и пытаясь заснуть, ей до рези внутри хотелось домой. Из темноты, воображением, вырисовывались очертания родной квартиры. Письменный стол в дальнем углу, несколько шкафов напротив, люстра с искусственным хрусталем. Лохматый пес спит в ногах. Из окна видно крышу соседней многоэтажки и звездное небо. В голове не укладывалось, как одновременно может существовать огромный мегаполис, окруженный невидимой сетью сотовой связи и беспроводного интернета и маленькая община, где геморрой все еще лечат подорожником. Такая подавленность не могла пройти бесследно. Накручивая и жалея себя, она вернулась к исходной точке. Самоубийство снова перестало казаться глупостью и начало представляться избавлением от боли и постоянных мук. — Ничему тебя жизнь не учит. — девушка опустила голову, перебирая пальцами бечеву, стягивающую рукоять ножа. Поднять глаза на знахарку не было сил. — Хочешь отдать богам душу, так я не препятствую. Ты только из хаты выйди, а то мне потом тело выносить, кровь с полов оттирать. — В чем смысл? — девушка отложила нож и вцепилась в юбку, — В чем смысл, если ты никому не нужен? — А ты и не будешь кому-то нужна, пока, чуть-что случится, за нож хватаешься, — Адела тряхнула головой и выбившиеся из прически пряди упали на лоб, — Надо быть нужной самой себе, а не родным. Или из-за чего ты тут сопли по лицу развезла? Мужика нет? Уж лучше б меня родители в лес завели, чем замуж выдали. Знахарка молча отодвинула ее от стола и принялась нарезать пучок травы. Прямо с корнями и налипшей на них грязью. Девушке показалось, что на этом Адела не остановится и продолжит рубить собственные пальцы. — Сядь, — травница вздохнула и отложила нож; руки у нее дрожали, — Расскажу кое-что. — У Вас был муж? — Он и сейчас где-то есть... Я сбежала от него после первой брачной ночи, в сорочке и с бабкиной тетрадью с рецептами. Мне было тринадцать или около того. Отец отхлестал по щекам, когда я домой пришла, а мать так рыдала, что потеряла сознание. От них я тоже сбежала, иначе привели бы обратно к мужу. А мне мерзнуть в лесу нравилось больше, чем подкладываться под жирного ублюдка. На такой рассказ нечего было ответить. Знахарка явно не ждала слов утешения и мнение девчонки ее тоже не интересовало. — Так что выбирай. Берешь нож и проваливаешь в лес, либо берешь таз и идешь стирать кухонные тряпки. Она выбрала таз. Жизнь после этого легче не стала. Мышцы болели все так же, хотелось общения, ленивого валяться на мягкой кровати вместо работы и домой. Но мысль резать руки снова вызывала отвращение и злость на свою глупость. Теперь она поднималась по утрам не ради рынка и доски с объявлениями. Торговля не шла, но её лоток всегда собирал вокруг уйму народа. Со временем желающих позадавать вопросы становилось все меньше и на неё сходились поглазеть. «Старая дева», «Дитя Луны»*, «Шалая»*. Прозвища и оскорбления заменили ей имя, а деревенские не оставляли ни единой возможности потешиться. Дети кидались камнями, девушки и женщины грязью и рыбьей требухой. Мужикам, правда, такая забава быстро наскучила и подходить к лотку они стали только по делу (прикупить снадобья или увести совсем уж осатаневших баб). Выросшая с мыслью, что её судьба — терпеть тычки, пинки и оскорбления, девушка быстро поняла — мать даже рядом не стояла с местными и если она не начнёт огрызаться, то так и останется навсегда главным шутом деревни. Первое, что она сделала, это метнула в лицо острой на язык барышне комок грязи. Снаряд влетел в нос и здорово заляпал крестьянке обе щеки и правый глаз. Вслед за разревевшейся девкой, под аккомпанемент зычного мужского хохота, ускакали и три её подружки, а в тот день, и несколько последующих, к ней подходили исключительно за отварами и настойками. Вторым пострадавшим стал дворовый парнишка, вечно ошивающийся на рынке и заводящий всю местную детвору на подначки и шалости. Его, нисколько не терзаемая совестью, девушка отлупила крапивой. Пучок жгучей травы был собран утром и уложен на дно корзины со склянками на продажу. За пару часов сорняк подвял и растерял кое-какие свойства, но мальчонка все равно верещал на всю улицу и распугал не только детей, но и баб, особо не впечатленных проделкой с грязью. Третьей жертвой стала женщина, пришедшая купить мазь от странной сыпи, мучившей её мужа. Описанные симптомы указывали на обычную пищевую аллергию, от которой девушка почти всю жизнь страдала сама, но местная, не упустившая момента произнести: «Шалая», получила не только нужную склянку, но и красочное описание порчи, которая будет изводить всю её семью до десятого колена. Постепенно, но борьба дала результаты. Подходить на рынке стали исключительно с болячками и деньгами, а оскорбления теперь летели только в спину (к ним добавилось ёмкое «Ведьма»). Особенно бабы любили посудачить о её болезни, невозможности выйти замуж и познать женское счастье. Невозможность выйти замуж девушку волновала мало. Познавать счастье с кем-то из местных мужчин, пусть и работящих, но с трудом формулирующих свои мысли, вытирающих о подол рубахи сопли и не стесняющихся устраивать отхожие места в бабьих палисадниках, она не захотела бы и под страхом смертной казни. Но фраза: «Да кто такую возьмёт?», частенько звучавшая в пересудах крестьянок, до боли напоминала о ссорах с матерью, от которых она так глупо попыталась сбежать, сжимая в кулаке кусок разбитого зеркала.. Давать местным отпор и огрызаться на оскорбления девушка научилась сама, а вот справиться с пересудами не получалось. Попытки игнорировать любителей сплетен с треском проваливались. Она не понимала причин травли, у ее болезни не было ни нормально названия, ни симптомов, да и слишком часто всплывали воспоминания о доме, матери и попытке самоубийства, чтобы играючи пропускать все мимо ушей. Но вместо привычных слез теперь приходили злость и нежелание снова становиться слабой. В один из вечеров, сидя с миской лущеного гороха и отбирая порченые зерна, девушка вознамерилась доконать знахарку и выпытать у неё ответы на все свои вопросы. — Нет, я хочу понять! — она, кажется, впервые позволила себе так громко разговаривать в этом доме, — За что меня унижают?! Хватит отпираться, Адела! Женщина вздохнула, покрутила в руках чашку травяного чая, отставила и медленно, в своей непередаваемой манере, повернулась к сидящей на полу помощнице. — Юно выглядишь, вот тебя бабы и невзлюбили. — чтобы услышать ответ, произнесённый тихим спокойным голосом, нужно было напрячь слух. — И все? — девушка недоверчиво прищурилась, — Только из-за внешности? — У деревенских все происходит рано. Замужество, роды, старость, смерть. — знахарка говорила уверенно, но смотрела на свои руки, — Человеческий век короток, а тебе будто пятнадцать. Люди этого не любят. В её словах был смысл, но опущенные глаза выдавали с головой. Травница не врала, но явно что-то недоговаривала. Напряжение, сковавшее её тело, было видно сразу, даже не смотря на слова, произнесенные уверенным тоном. Девушка и сама знала, как бывают остервенелы женщины в своей погоне за красотой и на что они готовы пойти, лишь бы не прощаться с молодостью, как можно дольше, но здесь, она чувствовала, не это было причиной. — Врете! — теперь ей удавалось говорить спокойно и гораздо тише, — От чего вы меня лечите? Уж явно не от молодости! Женщина снова замолчала. Прошла не одна минута, прежде чем она сдвинулась с места. Легкими и еле слышными шагами пересекла дом, опустилась на кровать и, совершенно не грациозно, привалилась к стене. Слова её теперь звучали глухо. — Ты говоришь о том, чего нет. Никто в деревне слыхом не слыхивал о стеклянных домах, ездящих кусках железа, заменяющих лошадей, и кастрюлях, которые могут сами сварить суп. Девушка даже не нашлась что ответить. Она только удивленно хлопала глазами, да открывала и закрывала рот, а легкие, несмотря на все манипуляции, кажется схлопнулись от недостатка воздуха. — Ты не помнишь, как попала в лес, — совершенно не обращая внимания на реакцию, продолжала женщина, — и почему была голой, и откуда эти шрамы на руках, хоть я и сама прекрасно догадалась... Может, ты и возраста не помнишь, а про двадцать лет придумало твоё больное сознание. Миска с горохом брякнула, отставленная в сторону, пару зерен покатились по полу к ногам девушки, которая пыталась отползти поближе к печке, туда, где потемней. Слез, на удивление, не было, а услышанное шокировало и напугало. Она не боялась своего сумасшествия, знала — ее голова в норме, а вот осознание, что все это время жила с тронувшимся умом человеком ужаснула. Знахарка, наконец, оторвалась от стены и перевела взгляд на «больную». Не увидев ту на прежнем месте, поднялась с койки и, захватив со стола какой-то бутылёк, направилась к печи. — На вот, выпей. — сказала Адела, протянув девушке склянку. — Я не больна! Хватит меня опаивать! — в голосе зазвучали невыплаканные слезы. — Это успокоительное. — травница потрясла тару и раскупорив её, показательно облизала деревянную пробку, — Видишь? Ничего опасного. Видя, что это не возымело никакого эффекта, женщина примирительно подняла руки. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, и не буду переубеждать. Хорошенько переспи со всем, что произошло и если захочешь, я тебя отпущу. — Адела поднялась с колен и отряхнула юбку, — А настойку все-таки выпей. Ночью заснуть не получилось. Ворочаясь на своей лежанке, набитой колкой соломой, девушка пыталась вспомнить и заново пережить все, проведённые в деревне, месяцы. Вот она очнулась в лесу и встретила там же знахарку, впервые пошла на рынок и впервые подоила козу. Вместе с прожитым на ум приходила доска объявлений, на которой она надеялась увидеть плакат со своим лицом, а увидела только записки с нечитаемым текстом. Одежда местных, не похожая ни на один национальный костюм, известного ей, народа и полное отсутствие даже самой старой и задрипанной техники. К рассвету вместе с усталостью пришла мысль, что если кто-то из них и сумасшедший, то это точно не Адела. Весь следующий день девушка молча выполняла поручения, а вечером они с травницей снова поговорили. Знахарка рассказала всю историю мира, которую смогла вспомнить и честно призналась, что не видит в помощнице умалишенную, но разговоры о техническом буме, господстве человека и присутствии старших рас исключительно в развлекательной литературе, её настораживают. — Я всего лишь деревенский знахарь, — говорила она, — даже не ведунья. Не могу сказать, действительно ли ты шалая. Возможно, магичка все и разъяснила бы, но у нас таких нет. Сошлись на том, что продолжат жить, как прежде и решили об этом больше не разговаривать. Адела, погладив её по волосам, с легкой улыбкой посоветовала никогда и никому не рассказывать ни про стеклянные дома, ни про железных коней, ни про самостоятельные кастрюли. Обеих такая совместная жизнь устраивала, они даже подружились и стали больше разговаривать по вечерам. Знахарка, хоть и не любила трепаться, оказалась интересной собеседницей, и работа перестала проходить в угнетающей тишине. Пустословие местных, девушка научилась игнорировать, а на оскорбления в лицо с удовольствием отвечала выдуманным проклятием или откровенной угрозой продать вместо настоя от изжоги слабительное. Это превратилось в забавную игру, на которую деревенские, не знавшие правил, слетались, как мухи на мёд. Оказалось, когда понимаешь причину ненависти, парировать атаки проще и приятнее. С приходом зимы походы в деревню свелись к минимуму. Тёплой одежды у них практически не было, а торговля превратилась в сущее мучение. Она выходила на улицу, разве что, покормить и подоить коз, да натаскать воды и дров. Вся работа теперь велась в доме и, преимущественно, у печки. По сравнению с осенью, жить стало в разы легче. В середине зимы, вечером, когда они уже заканчивали с работой и укладывались спать, знахарка, непривычно растрепанная выскочила на улицу, как была, в одной ночнушке и босая. Девушка настороженно следила за захлопнувшейся дверью, не понимая, что могло так выбить Аделу из привычной колеи. Через секунду, женщина влетела обратно в дом, кинула ей тряпки и скомандовала быстро одеваться. Ворох одежды разлетелся по всей хате и девушка, напуганная метаниями травницы, судорожно начала подбирать с пола платки, штаны и кофты. Когда она, укутанная в тряпьё, натягивала второй сапог, Адела буквально за волосы выволокла её в сени. — Поспишь с козами, поняла? — зашептала травница, укутывая девушку платком, — Укроешься сеном, прижмёшься к ним и пересидишь. Та только кивнула на вопрос. Она не понимала, что происходит и почему в лютый мороз должна спать в хлеву, но женщина, с трясущимися от волнения пальцами и скачущей нижней губой, всем видом умоляла не спорить. Выйдя на улицу и аккуратно, в полной темноте, доковыляв до небольшой пристройки, она, как могла, укрылась сеном и попыталась задремать. В помещении воняло козами и затхлой соломой. На улице тихо падал снег и шумел листвой лес. А где-то в деревне бил набат*.