Перекрестки наших дорог

— Сядь-ка, парнишка, — морщинистые руки схватили мокрого Имона за подол, — Сейчас история будет! Девушка улыбнулась, наблюдая со своего насеста, как мальчишка хмурит брови из-за наглости человеческой старухи. И тут же расслабляется, принимая из ее рук чашку с подогретым яблочный компотом. — Существует поверье, — женщина пошамкала губами, — якобы, среди живых ходят те, кто уже не принадлежит к ним, но еще и не мертв. Этим беднягам одиноко в своем междумирье, и они выходят, чтобы пообщаться. Но разговаривать с ними никто не хочет. Люди пугаются ссохшейся кожи, запаха гнилья, бессвязной речи. Бабушка замолчала, то ли под впечатлением от собственного рассказа, то ли вспоминая, что хотела говорить дальше. В комнате повисла тишина, только уютно шипела зажженная свеча, да было слышно тяжёлое дыхание мечущегося в горячке эльфа. — Но им так плохо одним, что они готовы заплатить... — снова начала женщина, — Если встречается где-то гость из междумирья, надо просто предложить ему личную вещь. Существа эти так неприхотливы! Берут все, что не дашь: серьга, носовой платочек, клок волос или зуб. Им сгодится любая безделица. Ты им вещь, а они тебе одно желание исполняют. Хозяйка дома, совсем дряхлая беззубая старуха, развлекала разговорами Имона и девочку лет пяти. Светловолосая девчушка, с россыпью шкодливых веснушек на щеках и носу, была слишком худенькой и болезненно бледной. Бабушкины истории, похоже, ее совсем не интересовали, и она уныло теребила красную тряпку, заменявшую ее потрепанной кукле платье. Дом, на который они с Имоном наткнулись, пытаясь выйти к реке, был настолько же огромный, насколько и обветшалый. На первый взгляд, его давно забросили. Второй этаж темнел провалами окон, забор завалился и едва угадывался по бесполезным теперь столбам из красного кирпича, на нечищеном участке не виднелось ни единой тропинки. От бандитского лагеря, за одну ночь превратившегося в могильник, до сюда было пару часов пути. Это если точно знать дорогу, подготовиться заранее и не тащить за собой тело взрослого мужчины, привязанного к самодельным санкам. Имон понятия не имел, куда идти, она не готовилась, оба держали «носилки» и волочили за собой по сугробам бессознательного Иорвета. Их путь — бесконечные привалы между короткими отрывистыми перебежками. То эльфу надо сверить дорогу, то человеку отдохнуть, то командир норовил сползти с одеяла и остаться лежать в сугробах. А еще оружие, которое Имон пер на себе, как ишак, отказываясь руководствоваться логикой и здравым смыслом. "Оно не пригодится твоему Иорвету в ближайшие месяцы, если он вообще очнется...!" — думала девушка, глядя на мальчишку, который в очередной раз поправлял тело, соскользнувшее со шкуры. Имон как-то угадывал этот момент и сразу мчался на помощь. Затаскивал на носилки заново, потуже затягивал веревки, проверял пульс и повязки. Она, по инерции, тупо пыталась тянуть санки дальше и только через пару секунд останавливалась, не обнаруживая эльфа рядом. В этих минутах были и плюсы — короткая передышка. Но после десятка раз хотелось уже добраться до реки, а не тормозить каждую секунду. Деревянная постройка выросла посреди леса совершенно неожиданно. Сначала покосившаяся беседка: острие черепичной крыши, влажно-серые брусья и непонятно как уцелевшая скамья, потом красная колонна, слишком яркая в черно-белом мареве зимнего леса. Дом показывался постепенно, будто выплывая из тумана. Ей до последнего казалось, что это мираж. Даже когда ее спутник радостным, но заметно усталым голосом предложил зайти осмотреться. И им навстречу открылась покореженная, но все еще держащаяся на петлях дверь. И старая женщина вышла босиком в сад и, отпихнув ее, помогла втащить Иорвета внутрь. В доме оказалось тесно, но тепло. Небольшая прихожая, совершенно пустая и неосвещенная даже лучиной, комната с печью, двумя кушетками и заваленной лестницей. Из обжитого помещения вело еще несколько дверей, но они были закрыты и заставлены побитой ненужной утварью. Когда старуха завела ее в дом следом за эльфами, на дальней кровати, прижимая к груди тряпичную куклу, стояла девочка. Рукава ночнушки, явно слишком большой для ребенка, висели до пят, светлые косы были растрепаны. Она не плакала и даже не выглядела испуганной. С интересом, чуть наклонив голову, следила, как на вторую кровать укладывают раненого. На суетящегося эльфа помладше, который разговаривал с ее бабушкой. Женщина, пусть и выглядящая совсем дряхлой, была удивительно расторопна. Пока девушка преодолевала расстояние от входной двери до долгожданной печки, бабулька успела стащить с койки подобие постельного белья и водрузить на предел долгих девичьих мечтаний кадку со снегом. Светлые бока печи посерели, книзу став совсем чёрными, на дымоходный трубе, сквозь отвалившиеся куски побелки, проглядывался тот же красный кирпич, что когда-то держал забор. По сравнению с громадиной, стоявшей в хате Аделы, эта печка была совсем низенькой, будто провалившейся наполовину подпол, и женщина без труда поставила посудину на самый верх. Она покряхтела недолго, явно для вида, и вернулась к Иорвету и Имону, успевшему стащить с командира окровавленную фуфайку. После холода леса девушка будто оказалась в самом центре пожара. Она заходила в дом, и волна тепла становилась все стремительнее, опаляя сначала макушку и лицо, грудь и кончики пальцев, бесчувственные ступни. Конечности отдавались режущей болью на это неожиданное тепло, но хотелось, обернувшись в одеяло, прижаться к грязно-белому боку печи, не снимая своих тряпок. Она отключилась, только опустившись на пол рядом с кроватью любопытной девчушки. Та даже ухом не повела, завороженно разглядывая мужчину на соседней койке. Грязного, покрытого блестящей пленкой горячечного пота и слоем бурых неопрятных бинтов. Если бы, ещё в той далекой мирной жизни, уже будучи молодой женщиной, она увидела подобное, у неё бы отнялись ноги, и пропал голос. Вспомнилась поляна, кровь, раскиданные тела и ужас от одного взгляда на глазницу. Что пережил ребёнок, так спокойно наблюдающий за перевязкой раненого? Или это просто детское непонимание, как близка и грязна смерть? Сон был поверхностным, удушливым и липким. Сквозь темноту пробивались голоса женщины и Имона, тихие, словно те обсуждали что-то через несколько одеял. От близости печки было нечем дышать, по спине и подмышками расползались мокрые пятна. Сон ушел, но отяжелевшие от жара веки не желали открываться, а конечности размякли и словно растеклись по полу. Когда девушка нашла в себе силы разлепить глаза, Иорвета уже укрыли одеялом. Старые бинты сменились новыми и теперь ярко белели на темноволосой голове. Он больше не бился в горячке, не дышал громко и судорожно. Тихо вздымалась грудь под тонким шерстяным одеялом. Добрая женщина представилась странным именем Татяна и при попытке «выкнуть» ей заявляла, что у них «для таких вежливостей» слишком маленькая разница в возрасте, и попросила называть её Татей. Над вытянувшимся лицом девушки, подумавшей, что слова про года — это не шутка, бабулька шкодливо хихикала весь вечер и все пыталась состроить такое же нелепое выражение на своём дряблом лице. Она взяла ее в оборот, как только девушка подала первые признаки жизни из щели между кроватью и печью, в которую забилась, пытаясь согреть, кажется, навсегда замёрзшие кости. На вид женщине было уже за восемьдесят, не меньше, но она споро стащила с ослабленной девушки одежду. В комнате возник старый жестяной таз, вытащенный из-за печи морщинистыми руками и Татяна, не слушая протестов, согнула чужое тело и заставила скинуть на дно длинные волосы. На темечко полилась тёплая вода. Несколько струек пробежали по позвоночнику, согревая спину и плечи, заползли между бёдер. Забытое ощущение чистого тела вытеснило неудобство и стыд. Сразу стало плевать, что она совершенно голая перед незнакомой женщиной, на двоих мужчин (пусть один из них вообще без сознания), на правила приличия, диктующие, что порядочная девушка не будет стоять кверху задом в хорошо освещённой комнате. Стягивая с неё куртку, женщина строгим, очень похожим на Аделин, голосом заявила, что если эльфеныш посмеет повернуться, то она оттаскает его за уши, перед тем как пустить наматывать круги вокруг дома. Подумав секунду, подмигнула своей гостье и прибавила, что бегать он будет голым. Вообще. Без портков! И захихикала. Противненько так и совсем по-детски. Девушка тоже не смогла сдержать улыбки, хотя Имон на все это никак не отреагировал, очень увлечённый кружкой с горячим компотом. Сквозь слипшиеся от влаги волосы проглядывалось темное дно таза, все в царапинах и продолговатых разноцветных пятнах. Видимо, раньше посудина была красиво расписана, но покрытие соскребли, оставив только чернеющий метал. Женщина сунула ей в руку обмылок, не позволяя разогнуться, и наказала намылить волосы и лицо. Дно скрылось за коричневой пузырящейся пеной, а девушка осознала, насколько она была грязная, раз вода так отвратительного потемнела, словно в ней купали вывалявшуюся в луже собаку. На этом Татя не остановилась, засунув изрядно исхудавшую девушку в таз. Она встала в грязную воду ногами и уже собралась сесть, но женщина придержала ее рукой и снова заставили намылиться. Теперь полностью. Внимательно, ни разу не отведя глаз, проследила, чтобы смущённый «ребёнок» не пропустил особо важные места. После купания, одетую в одну из бабушкиных ночнушек, видимо оставшихся от хорошей богатой жизни этого дома, и закутанную в одеяло, девушку усадили рядом с Имоном и вручили кружку с подостывшим компотом из сушеных яблок. Сама Татяна вынесла во двор полный таз почти чёрной воды. При каждом шаге мыльная пена, уже оседающая, норовила политься на ссохшиеся половые доски. Пока хозяйка возилась во дворе, компот закончился (быстрее, чем хотелось бы), и оголодавшая за время нахождения в лесу девушка полезла в чашку пальцами, пытаясь достать со дна кусочки яблок. Вернувшаяся Татя осуждающе всунула ей в руку тяжелую деревянную ложку, а сама поволокла к печи Имона, собираясь отдраить и его тоже. Эльф, в отличие от человека, громко протестовал и пытался отбиваться от старушечьих настырных рук. Он скакал со всеобщего на свой и обратно, возмущался и гремел посудиной, в которую Татяна старалась его засунуть. Та примирительно предложила ему помыться самому, пообещала, что все женщины отвернутся и, если он хочет, даже зажмурятся. Девушка снова не смогла сдержать улыбки, такой у хозяйки в этот момент был игривый голос. Татя и правда оставила Имона одного у печки и вернулась к столу, по пути отвесив внучке подзатыльник. Та успела потерять интерес к раненому и пыталась, не слезая с кровати, разглядывать раздевающегося парнишку. — Ну, рассказывай, — женщина подхватила ребёнка на руки и садясь загородила ей весь обзор свой спиной. — Что рассказывать? Яблоки в кружке успели закончиться, и девушка отодвинула слишком большую ложку в сторону. Ребенок, недовольный отменившимся представлением, подтянул к себе кубышку с компотом и не стесняясь запустил в неё деревянного монстра. Глухой звук оповестил, что тот достал до самого дна. — Я Маева, а тебя зовут Наирэ? — она с интересом уставилась на девушку, при этом ни на секунду не отрываясь от компота. — Я... Нет, я... Как ее имя? Адела спрашивала его лишь однажды и узнав, что девушка помнит размытые, будто стертые ластиком лица семьи и друзей, может в подробностях описать дом или двор, но не знает ни одного имени, даты, только убедилась в каких-то своих предположениях. Она была уверена, что рассказы про другой мир — бред воспаленного сознания, изуродованного поступком родителей. Слышать правду Адела не желала: "Ты не здорова, а тебя еще и в лес завели. Вот кукушка и поехала. Так бывает. Очень часто." Знахарка поила её своими травками и обращалась только на «ты». Наверное, не хотела, чтобы новое имя лишило ее возможности вспомнить настоящее. — Почему ты думаешь, что я Наирэ? — где-то это слово она уже слышала. — Имон называл тебя так. — Маева пожала плечами, будто парень ее сейчас интересовал меньше всего, и снова щедро зачерпнула яблок со дна кувшина, — Он обзывался? Татя говорит, что если обзываться, то язык опухнет и говорить больше не получится. А если говорить больше не получится, то тебя никто не будет понимать. А если тебя не будут понимать, то ты будешь одинок. А если ты будешь одинок, то, — женщина засмеялась, и девочка, недовольно покосившись в ее сторону, замолкла. — Не думаю, что Имон обзывался, верно? — Татяна все ещё улыбаясь вопросительно взглянула на девушку. Адела не хотела лишать её настоящего имени, Кателю было все равно, как зовут временную и вынужденную обузу, Иорвет просто не забивал себе голову такими вещами и даже Имон, удивительно бесстрашный из-за любопытства, ни разу не спросил, как ее зовут, и похоже придумал ей прозвище. — Наирэ... Красивое имя, правда? Хозяйка загасила печь, когда мокрый эльфеныш вернулся за стол. Одежды на него не нашлось, и он натянул обратно свою рубашку. Слишком красивую для лесного бандита. Манжеты, расшитые цветами, на вороте яркие колибри, соприкасающиеся клювами под самым Адамовым яблоком. Тонкую бежевую ткань украшали большие тёмные пятна подмышками и на груди, с влажных волос на спину капала вода. Она устроилась на печке. Сквозь толстое одеяло, постеленное вместо матраца, чувствовался все ещё не угасший жар нагретого кирпича. Татяна, спавшая, видимо, на койке, отданной Иорвету, улеглась со своей девчушкой, а Имону постелили на полу. Он лёг рядом с командиром, но ночью переполз поближе к печи. Наверно, ощутимо тянуло холодом от покорёженной двери. Девушка забралась к себе, когда все остальные ещё сидели за столом. Татя, долго извиняясь, рассказывала, что кормить их особо нечем. У них нет хлеба, зерна и даже картошки. Только сушеные овощи и фрукты, а ещё мешок сухарей. Сначала она выглядела смущенной, но стоило ей закончить с перечислением имеющихся продуктов, их обоих резво поставили перед фактом — за просто так вы тут не гостить не будете. По дому всегда дела найдутся, а у эльфа с собой аж два лука. Поэтому... Хочешь жить здесь, пока командир не встанет на ноги? С завтрашнего дня начинаешь охотиться! Хочешь спать на печи, есть компотик и не гулять по лесу в одиночестве? Помогаешь по дому! Никто из них не возражал, тем более, бабушка не требовала чего-то невозможного, а им обоим, кроме своих рук, больше нечем было заплатить. Татяна рассказывала истории, похожие на сказки, освещённая лишь слабым желтоватым пламенем одинокой свечи. Ее голос, отдающий старческой хрипотой, было почти не разобрать в дальней части комнаты, и девушка выхватывала только куски легенды. Иорвет снова тяжело дышал на соседней койке, и в темноте казалось, что он стоит совсем рядом. Прямо над ней. И от этого по спине расползался липкий холодок, и снова начинали дрожать руки. С рассветом от сказочных историй не осталось и следа. Иорвет опять выглядел как осунувшийся труп, но ощущение, что он откроет глаза и вцепится ей в горло в любой момент, все ещё нависало где-то над темечком. Похожий на зомби из плохих ужастиков, которые крутили в ее детстве даже по центральным каналам. Некачественный грим и жуткая актерская игра вызывали у ребёнка причудливую смесь из отвращения и страха. И, наверное, ей вообще нельзя было такое смотреть, но родители всегда занимались собой больше, чем ее досугом, и она могла просидеть у телевизора всю ночь, и этого никто бы не заметил. Утро заставило ее принять все законы гостеприимного дома и начать отзываться на новое имя. Уборка, готовка, стирка — ничего, что не приходилось делать у Аделы. Татя дала ей поблажку, ссылаясь на больную руку и позволила не выходить на улицу за дровами и не мыть посуду в снегу. Было приятно чувствовать заботу, пусть и от чужого человека, после всего произошедшего. Как-то сразу заскучалось по Аделе. Та, конечно, иногда перегибала со строгостью, но все же приютила ее и даже взялась обучать. Имон, не здороваясь, выскользнул во двор, прихватив колчан и лук. Наирэ, не уверенная, что он способен кого-то пристрелить, попыталась найти для него другую работу, но хозяйка была непреклонна. Дала ей несколько долек сушеной груши и отправила ждать возвращения эльфа. «Положи под язык, авось и не так есть хотеться будет». Ежедневно они вставали втроём, когда солнце всходило, и в лесу только начинало светлеть. Эльф брал лук и отправлялся на охоту, девушка принималась за уборку или стирку, а Татяна растапливала печь и мыла посуду после вчерашнего ужина или помогала с грязным бельём, когда парень возвращался с охоты пустой. Она хотела бы жить так мирно и спокойно и дальше, вот только Иорвет удивительно быстро шёл на поправку.