Перекрестки наших дорог

Маленький домик Аделы был слишком тесен. Единственную кровать занимал Киаран, очередной остроухий вояка, получивший жуткое ранение в бою и вот уже несколько месяцев отлеживающийся в хате человеческой женщины. Девушка с трудом припомнила очертания тела на кровати в тот вечер, когда по мановению жесткой руки Кателя ее жизнь сделала почти смертоносный кульбит. И только спустя пару дней сознание подкинуло ей красочное воспоминание с каплями, падающими на пол с пропитанного кровью матраса, и темно-бордовую, почти черную, лужу на потертом полу. В тот день им пришлось ютиться в маленькой комнатушке, хотя до этого все пятеро успешно разбредались и находили себе работу по душе. До заката дом пустовал, но тогда первый весенний ливень, зарядивший еще ночью и не прекращающийся до сумерек, спутал все планы. Три раза он утихал до неприятной мороси, но потом припускал с новой силой, и в ближайшие полчаса за завесой из воды невозможно было разглядеть очертаний крыльца. Тяжелые капли громко стучали в окно, и закрепленные гвоздиками листы стекла дребезжали в ответ. Обитая соломой, крыша тоже отзывалась на потоки воды странным приглушенным шлепаньем, будто кто-то ходил сверху маленькими мокрыми ножками. Из-за перемены погоды Киаран разболелся и весь день провел в постели, явно смущенный своим состоянием и суетящейся вокруг него Аделой. Пытаясь слиться с местностью, он притворялся спящим, хотя никто и не пробовал с ним разговаривать, а иногда и правда забывался поверхностным коротким сном. В эти пару минут сна эльф терял контроль над собой и не мог сдерживать болезненные стоны и неаккуратные метания. Звуки напомнили Наирэ ту зимнюю ночь и лужицу крови под постелью неизвестного умирающего, которую так хорошо было видно из угла у печи. Встреча с еще одном эльфом в доме травницы стала для Наирэ неожиданностью, граничащей с шоком. Киаран был плох и в погожие дни. С трудом передвигался и уставал даже сидеть. Так что стол Аделы просто ломился от склянок с мазями и пузырьков с настойками. На стенах сушились постиранные тряпки, служащие бинтами. Когда-то дом пах древесиной, смолой и, совсем немножко, грибами и травами, что девушка самолично развешивала сушиться. Сейчас же помещение нестерпимо провоняло краснолюдским спиртом, смрад от которого сшибал с ног еще на крыльце. Кровью и гноем, пропитавшими матрас (пятна не сходили и с застиранных до дыр бинтов). Но в первую ночь девушка слабо понимала, кто этот эльф и что он делает в доме ее подруги. Да и сам дом, еле уловимо, но изменился. Рядом с печью лежала соломенная подстилка хозяйки (а несколько месяцев назад та ни при каких условиях не легла бы на пол). Белые бока печи были испачканы, разводы рассекали побелку и тянулись до самого пола. Наверху громоздилась гора тазиков, чанов и кастрюль — утвари, в которой можно кипятить воду. По углам валялось нестираное тряпье. У Аделы все силы забирали бинты и вечно грязные вещи эльфа. Засушенные пучки трав, что та раньше хранила, как семейные реликвии, перекочевали на полки и в шкафчики, и теперь их невозможно было взять в руки так, чтобы часть листвы не покрошилась. В помещении с громоздкой печью свободного пространства оставалось лишь для подстилки в проходе, да и то, если убрать в сени несколько табуретов, стоящих рядом со столом. Знакомое место ощущалось так, словно прошло пару десятков лет с тех пор, как Наирэ была здесь в последний раз. Мебель выглядела потертой и грязной, пол и стены ссохшимися, а сама хозяйка постаревшей и осунувшейся. Руки грела чашка с теплым козьим молоком и несмотря на присутствие в тесной комнатушке сразу трех эльфов, впервые за несколько долгих месяцев она не чувствовала ни волнения, ни страха. Все молчали, и лишь Адела отпускала какие-то комментарии, осматривая щеку и глаз Иорвета, но и те произносились так тихо, что вгоняли в сон и без того уставшую и кемарившую девушку. Руки знахарки лишь слегка прикасались к коже Иорвета. Нужно отдать Аделе должное, она никак не выказала удивления, ужаса или отвращения, когда впервые увидела лицо мужчины. Только вытащила припрятанные на крайний случай свечи и попросила эльфа присесть на табурет поближе к столу. Реакция травницы не была странной, все же она, как-никак, зарабатывала себе на жизнь знахарством, но щека, и правда, затянулась просто отвратительно. Девушка подозревала, что если бы ее зашили, то сейчас подживающая рана не была бы такой болезненно-красной и не выворачивалась бы наружу подсохшей сукровицей. Правая часть лица продолжала ныть, но голова перестала вспыхивать болью на каждое движение. За те пару дней пути, Наирэ выпытала у Имона, что же все-таки произошло в ту ночь. Слова мальчишки звучали как бред, но разрывающийся от боли глаз и Иорвет, то и дело тянущийся к уху, заставили смириться со связью. В проклятии, которым наградила их тварь, было про общую боль и общую смерть. Эльфы не перевели ей ни слова. Беличий командир нервно скалился на каждый ушиб, а Имон, не желающий нарушать приказы, удостаивал девушку пространными фразами. Ей хотелось трактовать слова старухи по-своему. Душевные переживания, которых у нее самой было в избытке, могли сойти за боль. А смертью люди давно обзывали всякую ерунду — конец "белой полосы", разрушение надежд, расставания. Но небольшой вывих ноги — и Иорвет хромает вместе с ней сутки. Порезанная ладонь во время охоты — и Наирэ жжет кожу, если сжимать руку в кулак. Она научилась абстрагироваться от ощущения, будто глаз вот-вот вылезет из орбиты, пока они добирались до деревни. Предотвратить боль Наирэ еще могла. Смерть, как подсказывал опыт, — нет. Оказалось, чужие чувства забываются легче, чем свои. Было достаточно подумать, что скоя`таэль это заслужил, и неприятные ощущения враз притуплялись и уступали место собственной боли в ногах и полупустом желудке. Еще неплохо работали обвинения, и тут девушка проезжалась не только по Иорвету. Ей удалось припомнить Кателя, Татяну и даже Силля. Сейчас, глядя, как Адела осматривает лицо эльфа, и, вспоминая побег из дома старухи, она задумывалась: «Не работает ли моральная боль точно так же?». Травница видимо закончила примеряться к багровой отметине и начала действовать решительнее. В ход пошли склянки, баночки, травы, примочки. Мужчина ни разу не дернулся и даже не издал ни единого звука за всю экзекуцию, но девушка чувствовала, как печет щеку, особенно сильно в месте под скулой, где все еще зияла, пусть уже и порядком затянувшаяся, дыра. Они оба не смогли сдержаться, когда Адела перешла к глазу. Женщина сходу заявила: "Веки нужно раскрыть!" и Наирэ показалось, что Иорвета заметно передернуло от этой новости. Он вцепился в стол, вжал пальцы в дерево до побелевших ногтей, и девушка неосознанно повторила движение, ощущая, как мозг знакомо простреливает болью. За смешное время — секунду — это стало нестерпимым. Эльф шипел и дышал через раз, но голову держал ровно, чуть запрокинув под твердыми руками знахаря, а вот Наирэ так не могла. Завалилась спиной, упираясь в стену затылком, и надавила на глаза пальцами, в надежде, что ее чувства вытеснят фантомные. Странное поведение не скрылось ни от Аделы, ни от Киарана, сидящего на кровати напротив, а уж когда Наирэ начала мычать сквозь губы и стонать, травница и вовсе оставила эльфа в покое. — Что это с тобой? — женщина отошла от Иорвета и, подхватив чашку со свечой, склонилась над девушкой. — Проклята, — послышался усталый голос с другой стороны комнаты, — Bailitheoir. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, эльф! — огрызнулась женщина, и Иорвет пожал плечами в ответ, зажимая ладонью пустую глазницу. — Не трогай грязными руками! — снова вскинулась Адела и почти бросила на стол чашку. Та приземлилась на самый край донышка, и свеча внутри прижалась к одному из боков, будто желая встретиться с множеством баночек, стоящих плотными рядами на столе. Оранжевый огонек трепыхнулся, и по стенам комнаты запрыгали веселые пятнышки, тут же, правда, утихомиренные, рукой проворного и внимательного Имона. В ту ночь они больше не заговаривали о проклятии. Адела быстро закончила с лечением эльфа, подгоняемая тихими завываниями девушки (да и Иорвет шипел крайне недоброжелательно — звук не настраивал на долгие осмотры), и принялась раскладывать незваных гостей спать. Совесть травницы не позволяла ей поднять с кровати не оправившегося Киарана. Даже легкая простуда могла откинуть его на несколько месяцев назад и снова приковать к постели. Иорвет, из-за увиденного, для нее тоже был пациентом, не таким трудным и "капризным", но пациентом. Сам Иорвет так не считал и, забрав Имона ушел ночевать на улицу, отказавшись реагировать на замечания хозяйки дома. Та, стоя в проеме входной двери, даже грозилась перестать его лечить, чем вызвала у Наирэ искренний смех, а смирившись с тем, что эльф еще неконтролируемее деревенских, не могла успокоиться пока не было решено гасить свечи. Уже утром, когда девушка поднималась с расстеленной в сенях соломы, Адела начала задавать вопросы. Появление в лесу голой перепуганной бабы не вызвало в ней столько непонимания, как появление этой же бабы в компании двух эльфов. Наирэ отвечала, подтверждала или опровергала предположения, на вопрос о ранах молча подняла волосы и показала свое ухо. Больше знахарка с ней не разговаривала. Втащила в комнату, заставила завязать хвост, усадила поближе к окну и повытаскивала свои снадобья и настойки. Рана давно затянулась и не болела, только ныла иногда, но травница занималась девушкой, как минимум, час. Сосредоточенно, молча и с подрагивающими руками. В конце Адела не стала спрашивать откуда это, а Наирэ решила не уточнять. Возможно, женщина и сама обо всем догадалась или хотела расспросить потом. Например, когда рядом не будет Киарана. От занятий обычными домашними делами в груди возникало странное чувство, словно легкие распирает воздушный шарик, готовый лопнуть и вызвать слезы то ли счастья, то ли облегчения. От восторга, что ей снова нужно натаскать воды, выпасти и подоить коз, сходить в деревню, спирало дыхание. Адела привычно раздавала задания, тыкая тонким пальцем то в сторону дверей, то в стену, подразумевая хлев или огород, отвлекалась, чтобы напомнить, чего делать не надо и к чему запрещено приближаться. Наирэ кивала с улыбкой и предвкушала день, заполненный работой и вечер с тихими разговорами ни о чем. К обеду эльфы, что ушли ночевать в лес, притащили нескольких кроликов. Когда из-за деревьев показался тонкий Имон, девушка уже надеялась, что они не вернутся. Глупая мысль, подкрепленная только неприязнью и страхом и необоснованная ни вчерашним поведением эльфов, ни раненым Киараном, терпеливо ожидающим собратьев на крыльце дома. Завидев сидящего мужчину, Имон припустил по поляне быстрее, размахивая тушками, которые держал за уши. Следом за ним из тени вышел Иорвет, и Наирэ отвернулась, подстегивая коз отойти подальше, чтобы Аделе не пришла в голову мысль позвать ее разделывать мясо. Чья это работа — возиться с живностью, они решили еще когда только начали жить вместе. От густого специфического запаха крови девушку мутило. Сам вид распоротого брюха, снятая шкура и отрубленная голова не вызывали в ней такой реакции, как запах, настолько для нее он был отвратительным. После первого же опыта по разделке курицы, право рубить и резать передалось знахарке, и та никогда впредь об этом не заговаривала. Но сейчас Наирэ неожиданно показалось, что Адела могла забыть об этом за столько-то времени, и вариант копаться во внутренностях зайцев подтолкнул к горлу неприятный комок. За спиной послышались звонкие приветствия мальчишки. За ночь тот не смог отойти от восторгов, — они с командиром нашли еще одного скоя`таэля! — и теперь активно пытался подружиться с Киараном. Пустяковый момент, что он единственный из этого отрядишки целый и невредимый его нисколько не смущал. Прошлым вечером Имон ни на минуту не мог отлипнуть от нового товарища и кажется растрындел бы ему все, начиная от своего попадания в отряд Иорвета и заканчивая дальнейшими планами эльфов. Девушка не бралась рассуждать, что именно его в итоге остановило, сам командир, сидящий на табурете перед знахаркой или Киаран, шепотом пытающийся утихомирить мальчишку. Наирэ брела вслед за козами, иногда подстегивая прутиком самое толстое и ленивое животное, плетущееся рядом, и вслушивалась в мужские голоса за спиной, в тщетных попытках отогнать мысль, что боль в глазу, которую она списывала на вчерашние манипуляции знахарки, практически исчезла, превращаясь в привычную ноющую, как только Иорвет подошел к крыльцу. — Поешь, — появившаяся Адела поставила на землю деревянную миску с кашей и скромными кусочками мяса. Девушка промычала нечто положительное, но не повернулась к стоящей над ней женщине и даже не кинула взгляда на кашу. Руки уже ныли от нескольких часов стирки, но она не хотела отвлекаться от работы даже ради еды, когда из вещей оставалось лишь пару грязных рубах и тряпок. Поесть можно было и потом, развесив чистое белье и убрав за печку таз, да и солнце потихоньку начало клониться к закату. Поляна посерела, просветы между деревьями стали совсем черными и неприветливыми. — Ты дрязгаешься с самого утра. Оставшиеся вещи постираешь завтра, — наклонившись к куче тряпья, валявшейся на голой земле рядом с тазом, сказала знахарка, — а это вообще было чистым! — и потрясла полотенцем перед носом Наирэ. — Я достираю, — улыбнулась девушка, глядя на недовольное лицо женщины, которая отковыривала что-то ногтем с чистого полотенца, и поднялась на ноги, — Пойду принесу еще воды, эта совсем грязная. Колодец у Аделы располагался, по мнению Наирэ, крайне странно. Сильно левее сарая с козами и почти на самой кромке леса, отделяющего поляну с домом знахарки от деревни. Ходу до него было пара минут, но почему для колодца с водой (которая требовалась вообще везде, а особенно на кухне) выбрали это, с ее точки зрения, неудобное место, девушка упорно не понимала. Поставить колодец напротив дома, казалось более рациональным решением, так не пришлось бы огибать все постройки, каждый раз, когда нужно натаскать воды. Колодец представлял собой глубокую яму, обложенную камнями, но это только если заглянуть внутрь. Со стороны он походил на небольшой домик, с желтыми стенками и поблекшей красной крышей, расчерченной черными подтеками от дождей. Если не знать и не вглядываться в постройку, могло показаться, что это собачья будка, а не колодец. За вырезанной в крыше и закрытой на щеколду дверью был барабан с ржавой цепью и ведро. Толстостенный металлический монстр, по ошибке предназначенный для поднятия воды, с трудом поддавался женским ручкам. Чтобы вытащить его с первого раза, нужно было здорово наловчиться перехватывать сперва цепь и только потом втягивать на узкий бортик само ведро, а иначе оно грозило выскользнуть из пальцев и рухнуть обратно в темноту. Она часто занималась этой работой, когда еще только встретилась с Аделой и та приютила ее. И почти ненавидела колодец, ведро и воду, нередко уходя пустой, взбешенной и с мокрыми ногами. А бывало и с ободранными ладонями из-за вырывающейся из рук цепи. Обогнув дом, Наирэ мельком заглянула в сарай. Сквозь дыры рассохшихся досок проглядывался огород Аделы — несколько грядок, обнесенные невысоким забором. Через эти щели было видно Киарана. Мужчина прислонился к сараю, закрыв собой часть плетни, и она узнала его только по длинным волосам, отливающим бронзой в свете заходящего солнца. Немного странным казалось то, что знахарка не отрезала эльфу патлы, когда тот еще не пришел в себя или не заставила это сделать потом. Страшно было представить сколько приходилось таскать в дом воды, чтобы обмыть лежачего, обработать гноящуюся рану, так еще и ополаскивать длиннющие спутанные волосы. Или она просто замотала их ему какой-нибудь тряпкой, и Киаран начал мыть их сам, когда снова обрел способность подолгу стоять прямо? Задумавшись, девушка остановилась, продолжая рассматривать волосы эльфа. «Нужно будет попросить Аделу меня подстричь», — опомнилась Наирэ и, пропустив сильно отросшие пряди сквозь пальцы, поспешила пройти мимо сарая. Одна из коз, грузное пузатое животное, нагло разлеглось под дверцей колодца. Наирэ легонько пнула ту по заднице, заставляя встать. Коза лениво поперебирала ногами пару секунд и уже собралась завалиться снова, совершенно не реагируя на хлопки и подстегивания. Покачав головой и не понимая, как та могла выбраться из хлева, девушка потянула животное обратно в сарай. Надеясь, что Адела еще не в курсе, что одна из ее козочек сбежала. — ...illeadh va. — Ты уверен? Это точно были Bailitheoir? — дверь скрипнула, и эльфы за стеной замолчали. Пытаясь делать вид, что она вообще ничего не слышала и не понимает, кто стоит снаружи, девушка впихнула козу к остальным животным и подергав дверь, чтобы убедиться, что та закрыта и плотно прилегает к косяку, крутанулась и почти побежала к колодцу. Цепь поскрипывала под весом переполненного ведра. Аккуратно перевалившись через бортик, Наирэ ухватилась за ржавые звенья, просовывая в одно из них палец, и потянула на себя, стараясь не расплескать большую часть воды от слишком резкого движения. Цепь поддалась, заскрипела, ведро медленно поползло навстречу распахнутой двери. Оставалось лишь перехватить поудобнее тонкую ручку и втянуть бадью на бортик, но рука соскользнула с мокрого металла. Ведро накренилось, вода хлынула через край, окончательно выбивая посудину из девичьих рук. С оглушительным звоном ударов о каменную кладку и скрежетом разматывающейся цепи, ведро полетело в темноту, чуть не сломав девушке застрявший палец. Встряхнув руки и отерев их о юбку, Наирэ ненавидяще уставилась на колодец. Если бы сожжение этого произведения зодчества избавило ее от мороки, то она спалила бы его не задумываясь еще в самом начале знакомства, но реальность была грустной — колодец остался бы точно таким же, только вот таскать тяжелые ведра пришлось бы аж из самого села. Цепь протестующе заскрипела, возмущаясь новым надругательством над собой, и девушка отвлеклась от ноющего пальца. У ручки, взявшись за нее обеими руками и с легкостью поднимая полное ведро, стоял Иорвет. Растерянная внезапным появлением мужчины, Наирэ молча пробежалась глазами по его спине, отмечая, что теперь он собрал волосы в низкий хвост. Коротенький, доходящий едва ли до середины шеи, и топорщащийся ежиком. Несколько прядей, специально не прихваченных жгутом, прикрывали изувеченную часть лица. Глядя, как эльф переливает воду из железного ведра в деревянную бадью, Наирэ не могла отделаться от мысли, что совершенно не понимает, как Иорвет так быстро оказался у колодца. Он ведь стоял за сараем, вместе с Киараном еще пару минут назад. Она даже слышала, как мужчины обсуждали то, что ей никто не мог перевести на всеобщий. Эльф не выдал себя ни единым посторонним звуком, когда подходил. «Как и у дома Татяны», — промелькнула запоздалая мысль, и девушку всю передернуло от воспоминаний. — Куда? — Что? — она удивленно посмотрела на выпрямившегося мужчину. Иорвет не стал переспрашивать второй раз и молча понес бадью в дом, Наирэ проследила, как удаляется спина в белой рубашке и столкнула тяжеленное ведро обратно в колодец, захлопывая дверцу. Когда она подошла к дому, мужчина уже шел назад, видимо желая вернуться к прерванному разговору с Киараном. Они с Иорветом практически разошлись на скользкой тропинке, вытоптанной в жухлой влажной траве, когда у Наирэ поехали ноги. Эльф крутанулся, вздергивая ее за локоть, скорее по инерции, чем от желания помочь, и так же резко отпустил, оставляя девушку стоять на тропе. — Ты почувствовал? — задала она вопрос его удаляющейся спине. Иорвет развернулся, левая бровь говоряще поползла вверх. Устрашающая маска, теперь заменяющая эльфу лицо, перекосилась еще больше. Не отвечая на немой вопрос, Наирэ вытянула вперед руку, показывая ушибленный палец. — Да, почувствовал. Так и не открыв рта, она намотала на ладонь прядь длинных, успевших запутаться за стирку, волос и с силой дернула. Кожа натянулась, боль зажглась надо лбом и тут же погасла. — А это? — Тоже, — девушка кивнула и отвернулась. Короткая беседа не внесла никакой ясности. Наоборот, количество вопросов лишь умножилось. Иорвет явно понимал больше, чем она, но надеяться, что ему вдруг придет в голову поделиться с человеческой женщиной мыслями на этот счет, не стоило. Вопреки случившемуся, Наирэ казалось, эльф скорее откусит себе язык, чем решит, что какой-то dh'oine вообще достоин его слушать. Адела все никак не могла выпустить из рук миску с кашей, стоя в дверях дома и поджидая девушку. На крыльце обнаружилась кадка с водой, а рядом с лестницей только влажные следы от таза и лужа из мыльной пены. Наирэ недовольно цокнула, но улыбку, вызванную заботой знахарки, все равно не удалось удержать внутри. — Зачем? Там оставалось пара тряпок, — девушка покачала головой продолжая улыбаться, — Работы на несколько минут. — Ну вот завтра и доделаешь, — пожала плечами Адела, — Наирэ? — Да, Наирэ. Имон рассказал? — Адела кивнула, отступая и пропуская девушку в дом. — Почему это слово? — Не знаю, он сам придумал. Каша уже остыла и слиплась комками. Те приставали к ложке и никак не хотели распадаться на отдельные крупинки, а засовывать в рот влажный комок холодной каши было противно, и Наирэ ковырялась в тарелке, вытаскивая из месива куски зайчатины. На улице солнце золотило только самые верхушки деревьев, и если на полянке свет еще правил балом, то в доме совсем стемнело. Знахарка выделила девушке на столе закуток, где можно было поесть, сдвинув все склянки в центр, а сама занялась своими травками. Счастливая, что до этого наконец-то дошли руки. Они сидели в доме одни, в квадрате слабого света и молчали, и можно было закрыть глаза, отгоняя весну за окном, и представить, что сейчас осень, Адела чуть злится на нее из-за какой-нибудь ерунды, а сама девушка еще ничего не знает о нелюдях. — Адела? — женщина отвлеклась от ступки, в которой толкла листья дурнишника, — Что это такое — бали...? Булихо...? Черт, не могу выговорить. — Я поняла. У нас их называют просто собирателями, — травница наморщилась, будто не хотела ничего рассказывать, — Проклятые создания заманивают к себе в логово заблудших путников, хитростью добывают какую-нибудь их вещицу, а те, отдавая ее добровольно, дарят еще и свое тело, и душу. В детстве пришлая старуха рассказывала об этих тварях сказки. Даже среди деревенских такие байки редкость. Говорят, что последнего собирателя пару сотен лет назад убил какой-то ведьмак. — А как они выглядят? — девушка отодвинула миску, сбивая ей склянки. — Аккуратнее!.. Не знаю, как выглядят. Если кто из людей к ним попадал, то уж рассказывать о встрече было нечем и некому. А байки на то и байки. Удел впечатлительных баб и пьяных мужиков. — А ведьмак это... — она не успела закончить вопрос, прерванная спокойным голосом подруги. — Ешь молча, пока дают! Входная дверь хлопнула, и они прекратили разговор, оглядываясь и ожидая, когда кто-то из мужчин зайдет в дом. В сенях было тихо, и на пару секунд показалось, что дверь захлопнул разбушевавшийся ветер, но потом в проеме появился прихрамывающий Киаран, а за ним Имон и Иорвет. Длинноволосый мужчина где-то оставил свою трость и шел медленно, тяжело припадая на правую ногу. В темноте комнаты не было видно его лица, но он весь, напрягшийся и вытянувшийся, выражал собой сплошную боль. Другие эльфы позволили ему дойти до кровати самому, оставаясь стоять в дверях, и сделали вид, что не услышали шумного выдоха, когда Киаран сел. С приходом мужчин Аделе пришлось опять отложить свои травы. Она никак не прокомментировала увиденную безрассудность и молча осмотрела лежащего эльфа, заодно уделив время и Иорвету, хотя уже обрабатывала его рану днем. Пары жестких выражений удостоились снова зажженные свечи и то только из-за их непомерной цены, но и это знахарка произнесла в пустоту, ни к кому не обращаясь, и выпад остался без ответа. Зато при всполохах свечи было прекрасно видно, как блестит от пота лоб Киарана. — Вы должны будете уйти, — сказала Адела, когда Иорвет с Имоном собирались возвращаться в лес ночевать, — Я могу объяснить появление одного эльфа в своем доме, но не трех. У местных быстро возникнут вопросы, а мне не нужны проблемы. Командир белок, видимо, и так планировал нечто подобное и только кивнул на слова женщины, поднимаясь с табурета. Стоило Аделе отпустить его лицо, мужчина тут же мотнул головой, прикрывая отросшей челкой раскрытые веки болезненного бордового цвета. Волосы не могли спрятать весь шрам и, если долго не отводить глаза, можно было заметить, что Иорвет пытается поворачиваться к комнате здоровой щекой. Даже поднимался он чуть неровно, будто вот-вот завалится на стол правым боком. В доме Татяны увечье его нисколько не смущало, хотя женщина не упускала возможности проехаться парой слов по эльфьей, как она говорила, харе. Удовлетворенная согласием Иорвета, Адела продолжила: — Киаран останется. Вернетесь за ним позже. — А проклятие? — вопрос задался сам, совершенно необдуманно. В доме повисла тишина. Знахарка, уже собиравшаяся что-то сказать, захлопнула рот и теперь стояла, вытянувшись, как солдат на плацу, и переводила взгляд с эльфа на девушку и обратно. Мужчина, успевший подняться и сделать пару шагов к входной двери, отступил и снова опустился табурет. Наирэ и сама не знала, что надеялась выпытать этим вопросом, но теперь она лишила их шанса сбежать от ответов. — Я не понимаю, что происходит! И у меня много вопросов, — начала она, — Это касается меня, и вы ответите на все! — Никакого проклятия не может быть! — к Аделе вернулась уверенность в собственной правоте, достоинство и способность говорить, — Собирателей уже давно никто не видел! — Если их никто не видел, это не значит, что они вымерли, ner's, — вступил в беседу Киаран. Голос у эльфа оказался тихим и размеренным не только при общении с неугомонным Имоном. Он и с Аделой разговаривал так, будто пытался успокоить шкодливого ребенка, забывшегося и повысившего голос на взрослого. Женщина бросила на него холодный взгляд, который, при желании, мог выдирать с корнем столетние дубы, но эльф, не меняясь в лице, продолжил: — Дотронься до глаза Иорвета — и девушке будет больно. Сломай ей палец — и он не сможет сгибать его еще пару дней. Что это, если не проклятие? — Хорошо... — сдалась травница, — Как все случилось? После короткой пробежки по самым основным событиям Адела стала совсем бледной. Она опустилась на кровать рядом с Киараном, спихивая на пол Имона, вставляющего свои редкие комментарии, и накручивая на палец длинный темный локон, уставилась в стену напротив невидящим взглядом. Наирэ начала рассказывать сразу с дома, выкидывая из истории несущественные факты о знакомстве с эльфами, лагере скоя`таэлей, ранении. Все это не имело никакого отношения к проклятию, и девушка сосредоточилась на воспоминаниях о Татяне, ее внучке и о любых действиях, которые ей казались странными. И о последнем дне, конечно же. Именно история о трупах в комнатушке и развешанные по стенам зубы и волосы, заставили знахарку испугаться. До этого она казалась холодной и скептически настроенной, а на слова о какой-либо странность неизменно вскидывала бровь. — Что это было за проклятие? — голос у женщины дрожал, — Она сказала что-нибудь? Вслед за знахаркой, ужас перекинулся и на рассказчицу. Горло неожиданно перехватило. — Что мы связаны кровью, ner's, — до этого момента Иорвет не вставил ни единого слова во весь рассказ и теперь в пропитанной ужасом комнате звучал так, будто происходящее его вообще не касалось. — Кровью... — Адела закачала головой, не убирая от лица обмотанный прядью палец, — Такое проклятие снимет только магичка... Или ведьмак...