Перекрестки наших дорог

Наирэ обхаживала бессознательного Иорвета уже трижды и совершила внезапное открытие — он приходил в себя рывком, словно кто-то вытаскивал его за шкирку, как котенка, из переполненной бочки с водой. Раскрытый глаз, испарина, сжимающие постельное белье (или комья грязи) кулаки. Чтобы оправиться ему хватало пары часов коматозного состояния, а потом эльф кидался в бой. Пока только словесный. — Ты выходила наружу, дура! — если бы он мог орать, то орал, но пересохшее горло лишь скрипело от усилия. — Cuach aep arse! An'badraigh aen cuach! — Угомонись. Сейчас опять кровотечение начнется. — Идиотка! Если бы тебя поймали! Когда она проснулась и увидела отключившегося Иорвета, то перепугалась до темноты перед глазами. На улице начинало светать, костер потух, и от него не было никакого проку — зола грустно плавала в луже, из-под черной воды торчали недогоревшие поленья. Дождь легко находил пути сквозь дыры в потолке, и только угол Иорвета мог похвастаться относительной сухостью. В самом начале тупика в одну из прорех с шипением срывался водопад, разбивая землю и раскидывая комья размягченного грунта. Иорвет пылал, как печка в самый холодный февральский день. Его трясло. Тряпки, в которые он кутался ночью, когда, видимо, терпеть пробивающий тело холод стало невозможно, лежали на коленях. Вырез рубашки оттопырился и открывал вид на впалую грудь, всю в серых ветвях татуировки, и капли горячечного пота. — Иорвет, я не выходила. Только дошла до поворота и выглянула. Вдруг бы где-то там росли травы посильнее, а не это чахлое недоразумение. Все мази и настойки Аделы остались в сумке. А сумка сам знаешь, где теперь. Эльф постарался успокоиться и в ответ выдал только тяжелый вздох. — Что со входом? Пещера, в которой они укрылись представляла из себя широкий коридор с одним резким поворотом практически у самого входа и парочкой ответвлений. Несколько вели в темноту и, похожие на раззявленные пасти, не вызывали желания проверить, что ждет в них за ближайшим поворотом. Еще две кишки заканчивались тупиком — в одном лежал страдающий горячкой эльф. А в конце главного коридора каменистый проход вел в огромную сводчатую залу. Наирэ дошла до нее в поисках трав и веток, из которых можно было бы соорудить костерок, но не решилась спуститься. Снизу доносились звуки, очень похожие на те, что слышались ночью от реки. Бульканье и клекот, которые не издавала ни одна известная ей рыба. По очертаниям, с трудом, видимым в темноте залы, можно было различить несколько разрушенных колонн, одну уцелевшую и что-то массивное, возвышающееся до самого потолка. — На повороте огромная лужа, но вода дальше практически не течет. Перед самым входом все размыто. Никаких следов, если они были, конечно, теперь нет. Когда я возвращалась, то проверила — за мной тоже ничего не осталось. Я шла только по камням. — Что-нибудь нашла? — Один лист лопуха, пару кустов донника. И огромный зал, кажется, со статуей. Что здесь было раньше? Какой-то дворец? Ты ведь наверняка знал, куда бежишь. — Здесь жили. Это все. — голос Иорвета звучал глухо и устало. — Когда я родился эльфские сооружения уже разрушили или их заняли твои жадные и мерзкие сородичи. Оскорбление Наирэ пропустила мимо ушей и только кивнула в ответ, зная, что Иорвет не может ее видеть из своего положения — он лежал на спине, укрытый обрезками собственный вещей. — Сейчас я разотру лопух и часть донника в кашицу и положу на рану. Они вытягивают гной и успокаивают воспаления. Тебе должно стать легче… Хоть немного… И… я нашла еще один тупик. Получше. Никаких дырок в потолке, так что там будет теплее. И суше. Поэтому переберемся туда. Иорвет промолчал. Ей хотелось думать, что он согласен — план, который она придумала, пока на трясущихся и подгибающихся от боли ногах добиралась до хоть какой-то травы (в гребаной пещере не росло ничего кроме грибов), единственный. Но это был Иорвет, так что, скорее всего, он пытался придумать оскорбление позаковыристей и еще один план, в котором они оба уже завтра могли бы двигаться словно никакого ранения нет. Если он действительно предложит отправиться в путь, как можно скорее, то ей придется его разочаровать — донник не творил чудеса. Практически декоративная травка, которую нужно было высушить и смешать с кучей других ингредиентов, чтобы получилась дельная припарка или мазь. Адела советовала его детям при воспалениях в разодранных коленях и гайморите, а сама пила, когда голова болела. Ни о каких работах с серьезными ранами речи не шло. — У нас нет никакой посуды, поэтому предупреждаю, сейчас я в тебя плюну, — и не дожидаясь, пока Иорвет поймет, о чем она и отреагирует, сунула в рот кусок лопуха. По рту разлилась горечь и докатилась, кажется, до желудка. Язык онемел, слюны стало в два раза больше, и она тут же собралась в уголках губ — организм пытался смыть отвратительный, практически жгущий своим вкусом сок со слизистой. Не обращая внимания на дискомфорт и расширившийся глаз Иорвета, который шокировано следил за происходящим, Наирэ разомкнула губы и положила между зубов веточку донника. На побеге набухли почки, но мелкие желтые цветы должны были распуститься только через пару недель. Во рту стало еще горче. Аккуратно размотав кусок куртки, закрывающий рану в плече, и отодвинув подальше часть резаной рубахи, которая была Иорвету так дорога, что он даже не снял ее, уже окончательно потрепанную, она открыла себе доступ к крестообразному разрезу с дырой в центре. Надо было наклониться и сплюнуть, но Наирэ все-таки побаивалась Иорвета (а точнее, его непредсказуемости), и оставшийся страх, который никуда не девался, как бы сильно она не пыталась бравировала перед эльфом, заставлял интересоваться его мнением. — Давай уже, — мрачно сказал Иорвет, отреагировав на вопросительный взгляд, и задрал подбородок, видимо, чтобы слюна не попала ему на лицо. С облегчением Наирэ сплюнула кашицу на рану и распределила ее пальцем. Мутная капля с кусочками растертой травы скатилась эльфу в подмышку, и он скорчился, словно под нос ему сунули человеческое дерьмо (не было сомнений, именно к человеческому дерьму Иорвет относился с наибольшим отвращением и презрением). — Слюна — хороший антисептик, так что потерпи. — Тебя трясет, — как будто совершенно не слушая ее, сказал эльф. — Мы все еще связаны. А у тебя плечо размером с мою ляжку и горит. Нижняя часть тела у нее всегда была тяжелее, чем верхняя. Девчонки в школе, прячась на задних партах и листая журнальчик на скучном уроке психологии, обсуждали, что красивые модельные ноги могут быть у каждой и совершенно неважно какого ты размера сверху. Главное, чтобы три дыры наблюдалось не только в промежности. По мнению одноклассниц, да и сама Наирэ прислушивалась к подтянутым и давящим улыбку женщинам с обложек, ляжки должны лишь немного соприкасаться, образуя красивый объем, и плавно перетекать в две тоненькие палочки, встречающиеся в следующий раз только в области коленок. Глядя в зеркало, владелицы «модельных ног» видят не жирные телеса, трущиеся друг об друга, а пространство у себя за спиной, открывающееся в просветах между ногами. Наирэ на идеал не тянула и в дни совсем раннего детства — колени не сходились, «соблазнительный объем» начинался слишком высоко, но теперь из-за ежедневной тяжелой работы, марш-бросков на большие расстояния и недоедания, ее ноги вполне могли посоревноваться с лучшими из лучших модельного бизнеса. Жаль, что сверху она тоже похудела — плечи стали квадратными, грудь плоской, живот впал, и ребра выпирали из-под кожи уродливой птичьей клеткой. Но надо было признать, сравнение распухшего плеча Иорвета, нездорово красного и в кровавых потеках, со своей ляжкой теперь не соответствовало действительности. Тело болело не так сильно, как во время прошлого ранения. Оно хотя бы позволяло держать себя вертикально. Сознание не уплывало, колени не подгибались. Только иногда, стоило Иорвету пошевелиться, от свербящего ощущения в плече, будто болт снова по миллиметру вытаскивали из раны, начинали трястись руки. В такие моменты хотелось сесть или прижаться к стене и переждать внезапно накативший приступ. Она искала траву все утро. Шла, боясь, что запнется в потемках, растянется на земле, и сила воли откажется от сотрудничества, махнет рукой и вылетит в широкий проход в конце коридора на помощь кому-нибудь поспособнее. Останавливалась, прижималась горячим лбом к влажным сводам, проклинала Иорвета, который посмел отключиться (хотя он был, конечно, не виноват), и опять шла дальше. Опытной травнице ранение эльфа показалось бы пустяковым — работы на пару часов. Адела бы не дала ему потерять сознание, не допустила бы такой кровопотери и, конечно, вычистила бы рану, учитывая, в каких условиях проводилась «операция». Так что, нагибаясь за тоненьким и еле живым ростком донника, Наирэ винила в случившемся только свою глупость — у нее хватило времени погавкаться с раненным мужиком, но не хватило мозгов посмотреть, не попала ли в дыру грязь. Ей не хотелось повторять наполненный болью, головокружением и приступами трясучки поход, но теперь, когда плечо было обработано и все, что они с Иорветом могли — это ждать, не мешало найти еды, воды и дров. И оттащить все (включая эльфа и себя) в другой тупик. — Здесь растут грибы, — она сорвала один, торчащий из стены прямо за головой Иорвета. — Это слезный, например. Адела объясняла, что их можно найти там, где пролились слезы. Бред. Здесь просто комфортная температура и влажность, а еще потолок и стены не целиком каменные, поэтому грибница пролезла. А название такое, наверное, из-за шляпки. Эти белые точки похожи на капли воды. Иорвет молчал, но выразительно приподнял бровь на внезапный поток слов. — Отец много рассказывал мне про грибы, когда я была маленькой, — грустно улыбнувшись Наирэ продолжила. — Прости, больше не буду отвлекаться… Они съедобны, хотя на вкус, как пустоту жевать. И в коридоре я еще видела паутинник, можно собрать и зажарить. На небольшой костер веточек я наберу. Есть идеи, что делать с водой? Подставить что-нибудь к стене не вариант. У нас только твой мех. Вся посуда там же, где и сумка. — Тебе нужно лечь. Резкую фразу с трудом удалось разобрать сквозь шум неутихающей воды. Иорвет произнес ее хрипло, но настолько жестко, насколько смог. И она вполне потянула бы на приказ, если бы эльф не давил из себя звуки, сражаясь с телом, которое пыталось затрястись в продолжении ночной горячки. — Я хочу есть больше, чем лежать. И тебе тоже нужна еда! Ты вторые сутки на голодном пайке. Такими темпами мои примочки не помогут, и ты свалишься окончательно. — Такими темпами, женщина, ты рухнешь где-нибудь и разобьешь свою глупую голову о камни. Упрямство Иорвета (или это была мутировавшая самоуверенность?) не знало границ. Он, лежа раненный на влажной земле, разводил спор ради спора. Что звучало логичнее, чем предложение о поиске еды, когда двигаться дальше они все равно не могли? По мнению Наирэ, не особо сведущей в военных делах, нормальный рацион мог спасти их не только от смерти от истощения, но и повысить регенерацию Иорвета. Питательные вещества — это не чахлая ветка донника, которая того и гляди помрет раньше пациента. — Ну куда мне до тебя. Действительно. Она огрызнулась и тут же пожалела, что снова не сдержалась. Переспорить Иорвета было попросту невозможно. Если он чувствовал приближающийся проигрыш, то делал финт острыми ушами — мастерски сворачивал с темы, припоминая любой промах оппонента на выбор (надо отдать ему должное, выбирал он случаи, максимально подходящие под текущую дискуссию), и, построив на отвлеченной теме неплохую аргументацию, бил на поражение в самое слабое место, пока второй участник спора судорожно пытался понять, что произошло. А если условный проигрыш даже не начинал мелькать на горизонте, то цель остановить Иорвета и доказать его неправоту была обречена на провал еще до начала официального противостояния. Наирэ напомнила себе — рассудительность ее главный козырь при общении с буйным эльфом. Внутри него, мучаясь чувством вины, пронзал себя тысячами мечей несостоявшийся командир. После смерти Имона он, должно быть, со дня на день собирался отсечь свою дурную голову, чтобы больше ни один доверившийся ему мальчишка не погиб от рук ненавистных людей. С гноящейся раной в плече Иорвет боролся с собой, выжимая остатки приказного голоса и уверенности видавшего дерьмо вояки, а не с женщиной, которая вознамерилась тащиться собирать грибы на трясущихся ногах. — Давай найдем компромисс, — предложила она, вглядываясь в белое лицо эльфа. — Я лежу, пока боль в плече не станет меньше, а потом иду за дровами и едой. Так ты меня отпустишь? Иорвет не изменился в лице. Не дернулась бровь, которую он любил задирать, чтобы выразить крайнюю степень насмешливости. Не прищурился глаз. Наирэ посмотрела на него внимательнее и поняла, что эльф с точно таким же любопытством и оценкой вглядывается в ее лицо в ответ, и смутилась. Ей казалось, что только она здесь хочет найти верный подход к своему внезапному компаньону. — Идет, — прокаркал Иорвет и с трудом оторвал ладонь от земли для рукопожатия. — Мне казалось, в такие моменты предписано снимать перчатку, — попыталась отшутиться Наирэ, которую сдавило внезапно потяжелевшей атмосферой. В тупичке стало торжественно тихо. Даже шум дождя скрылся за ближайшим поворотом, чтобы не мешать свершаться акту взаимного принятия человека и эльфа. — Женщинам не пожимают рук, amadan. Правила ни одного известного мне этикета такого не предписывают. — Ну да, мы ведь нечто среднее между домашним животным и ребенком. — Мужчина может только поцеловать даме ручку, — Иорвет ухмыльнулся, и верхняя губа некрасиво дернулась, словно у эльфа начался нервный тик. — Но, извини, я ограничусь тем, что осчастливлю тебя рукопожатием в перчатке. Наирэ наклонилась над ним, чтобы подхватить ослабевшие зависшие в воздухе пальцы, обтянутые грубой, в некоторых местах потрескавшейся, кожей. Иорвет сжал ее руку, ни на секунду не отводя с ее лица единственного глаза. Смотрел он со странным выражением. Так дети смотрят на появившегося на пороге отца с младенцем на руках. Интересно, и вроде тебе постоянно рассказывали, что этот пухлощекий комок в ворохе одеял надо любить, но смотришь на него и ничего кроме слабо мерцающего внутри отвращения не испытываешь. От пристального взгляда Наирэ захотелось поскорее сбежать из тупика, но они только что заключили мировое соглашение (по важности не меньшее, чем-то, что подписывают короли на границе двух враждующих стран), и обещанное надо было исполнять. А иначе и Иорвет мог, не задумываясь пренебречь ее советами и желаниями. С него сталось бы.

***

Дождь продолжал капать снаружи, то разгоняясь, то перетекая в слабую противную морось, только глядя на которую хотелось зябко поежиться. В их тупичке с потолка, не поддаваясь на темп падающих с неба капель, текло. Из-за воды разжечь костер вышло только с третьего раза — в каком бы углу Наирэ ни пыталась его сложить, на начинающие заниматься веточки попадали безжалостные брызги. Слабые искорки сдавались под их натиском, гасли и только еле заметным дымком показывали, что еще секунду назад собирались устроить здесь пожар. На том огне, что все-таки вышло развести, грибы получились полувареные, полусырые. Склизкие, чересчур влажные и совершенно безвкусные. Иорвет принял свою порцию без комментариев и съел все, напоследок, не стесняясь, облизав прутик, на который Наирэ нанизала две шляпки паутинника и одну шляпку слезного гриба. Разделавшись с едой и заметно порозовев, то ли от прилива сил, то ли от соседства со слабым, но костром, эльф отхлебнул из меха и передал сумку с водой, постепенно зеленеющей Наирэ. Грибы были отвратительными. Желудок, даже бурчащий от голода и напоминающий о своем незавидном существовании болезненными спазмами, отказывался принимать в себя эту непонятную склизкую массу. По ощущениям во рту, шляпки были похожи на загустевшие сопли, и Наирэ меняла расцветку от кипенно-белого до ярко-зеленого, когда пыталась это проглотить. Воду она взяла с благодарностью, которую не способна была выразить словами — боялась, что если откроет рот, то ее стошнит на лежащего рядом эльфа, и такую подставу он уж точно не переживет. — Ты совершенно не приспособлена ко всему происходящему. Голос Иорвета звучал устало, и в нем отчетливо можно было услышать нотки безнадежности (это точно передавал приветы из глубин искалеченной души неудавшийся командир), но гораздо живее, чем утром после горячки. Болезненная хрипота пропала, громкость повысилась, и исчезло ощущение, будто эльф выталкивает слова из схлопнувшихся легких. — Я была совершенно тепличной, пока не оказалась у Аделы, — без намека на обиду откликнулась Наирэ. — Готовить в печи не умела, костер разжечь не могла, подходить к козам боялась. Меня Адела не выгнала только потому, что приняла за больную. Ну… умалишенную. Поила всякими настойками, пока я не взбунтовалась. — Надо было пить все, что дают. Наирэ хмыкнула на его безапелляционный тон и продолжила: — Это удивительно, но ты прав. Я считала себя жутко несчастной тогда. Моя семья… собственно, сейчас это неважно… Аделина забота мне действительно помогала, а травки успокаивали, сон улучшали. — Что с семьей? — Говорю же, это уже не имеет значения. — Когда в отряд попадают новобранцы, — начал Иорвет издалека голосом, которым отчитывают нассавшего в тапки кота, — то с них обязательно спрашивают за прошлое. Семья, жена, дети. Где жил, как кормился. Знаешь зачем? — Знания сплачивают? — В первую очередь, beanna, знания дают командиру преимущество. Но ты права. Новобранец всегда оказывается на отшибе. К нему относятся с недоверием. Он ест один, спит на самом краю лагеря и несет вахту, слушая, как другие из его отряда травят байки. Это быстро приводит к разочарованию. Никто не пойдет умирать за него, да и он не горит желанием бросаться грудью на мечи ради братьев, которые не приняли его в семью. Поэтому любой командир разузнает о новобранце все, а потом отдаст часть информации на корм отряду. Через пару дней новичка кто-нибудь из авторитетных обязательно возьмет под крыло. — Но ты уже взял меня под крыло. У тебя не было выбора. Так что я не получу никакой выгоды от ответов на твои вопросы. — Я отвечу на твои. Наирэ ненавидела торговаться, но Иорвет буквально сам напрашивался. Он говорил так, как надавливают языком на шатающийся зуб — с непоколебимостью мазохиста. — Есть запрещенные темы? Иорвет хмыкнул с плохо скрываемым торжеством, словно говоря: «Я знал, что ты купишься. Все бабы такие!». Как будто не первым начал выспрашивать информацию, просто прикрывая любопытство байками о сплочении отряда. — Нет. Только если ты не хочешь возвести между нами еще пару стен. «Какой же ты умный ублюдок.» — подумала Наирэ, смотря, как на лице Иорвета змеей расползается принимающая заслуженную победу ликующая улыбка. Даже понимая, что эльф просто поймал ее на крючок и, довольно топорно, пытается манипулировать (на манипуляциях, спасибо маме, она собаку съела еще в детстве), Наирэ не могла отказаться от возможности задать вопросы. А вдруг это правда бы перекинуло над пропастью между ними пару тонюсеньких дощечек? — Ладно, если ты так хочешь послушать о моей семье… Только я не буду задавать свои вопросы сразу! Я хочу узнать что-нибудь действительно важное! Получив от Иорвета кивок (при этом на его лице мелькнуло что-то отдаленно похожее на уважение) она начала рассказывать о пьющей матери, сдавшемся отца и самоубийстве, которое окрестила ничего не объясняющим словом побег. Эльф слушал, не задавая вопросов, и когда рассказ закончился эффектным появлением Аделы, никак не прокомментировал историю. Вряд ли он мог представить, насколько далеко живет семья, от которой Наирэ «сбежала». —… она взялась учить меня травничать да и просто следить за домом. Я, когда впервые топила печь, почти сожгла себе брови, — Наирэ засмеялась, удивляясь, с какой легкостью рассказала о своем прошлом, — а доить козу Адела меня гнала половой тряпкой. Я боялась, что вымя оторву. Такая глупость, конечно. И как только в голову пришло. — Топить печь ты, видимо, так и не научилась. Иорвет скептически глянул на уже потухший костерок, но в голосе звучало разгорающееся веселье. Наирэ почувствовала, как напряжение, все время витающее между ними и не дающее разглядеть собеседника хорошенько, словно плотный туман, рассеивается. — Я умею. Правда. Только тут слишком влажно и вода течет из всех щелей. — Тогда это твоя обязанность. Разжигать костер, свежевать туши и готовить. Звучало, как приказ, и Наирэ, борясь с желанием отдать честь (здесь вообще это было принято в армии?) и ответить громким: «Есть, сэр!», просто кивнула. — Попробуем перебраться в другой тупик? А то в этом околеем за ночь. Подняться сможешь? Иорвет пошевелился. По руке прокатилась горячая волна боли, пальцы прострелило, и тело непроизвольно содрогнулось. Наирэ зашипела и отшатнулась к стене. Превозмогая жгучее чувство в разрывающемся плече, стиснув зубы так, что те выдали отчетливый скрежет, эльф перевел себя в сидячее положение. Она с ужасом ожидала, что сейчас он начнет подниматься дальше, но Иорвет свесил голову на грудь и тяжело задышал, пережидая накатывающую девятым валом боль. — Подожди, — простонала она и, отлипнув от стены, подползла ближе. — Давай я тебя поддержу. Сквозь шумное дыхание послышалось с трудом выдавленное согласие, и Наирэ подхватила Иорвета под локоть. Он вставал, больше опираясь на стену, чем на подставленную руку, но все равно она чувствовала, что от боли и перенапряжения ее колени вот-вот подогнутся. Когда они поднялись, Иорвету потребовалась минута передышки. И, хотя Наирэ никто не просил и стоял эльф вполне сносно, она перекинула его руку себе на плечо и приобняла за талию, будто могла удержать взрослого мужчину, если бы он вознамерился рухнуть обратно. Они поплелись вон из тупичка, поддерживая друг друга, и боль, не желающая становиться слабее, заставляла их тормозить через каждый пяток шагов и прижиматься к стенам, чтобы перевести дух. В их новом месте стоянки — таком же тупике, только с целым потолком — было темно и тихо. Шум водопада утих, сквозь толщу земли не слышалось и мерное стрекотание дождя. Иорвет сполз по стене, явно стараясь держать себя ровно и не заваливаться на обхватившую его Наирэ, и улегся с плохо сдерживаемым вздохом облегчения. Прикрыв лицо рукой, он затих и перестал подавать признаки жизни. Весь день у эльфа ныл глаз и шрам на щеке (от влажности, резкой перемены погоды и стресса), и он одергивал себя, чтобы не начать растирать лицо. Постоянно шевелясь, он делал только хуже, и в плече не утихая ныло. Неприятно, но вполне терпимо. Теперь же в ране словно кто-то долбил перфоратором по лопатке. Как сосед, который начинает ремонт в девять утра в понедельник, показывая всем свой эгоизм, так и плечо сигнализировало, что ему плевать на общее состояние тела хозяина, если оно сказало лежать, значит надо лежать. Настроение Иорвета неумолимо портилось. Подстраиваясь под него, Наирэ не решилась спрашивать о самочувствии и затихла, стараясь не баюкать пульсирующую руку. Ей еще нужно было найти в себе силы прогуляться (скорее, проползти) по главному коридору пещеры и насобирать веток на костер. Ведь Иорвет отдал приказ, а она взяла на себя заботы о раненом командире. Только теперь, после трудного переселения в другой тупичок (а между ними не было и двадцати метров!), Наирэ поняла, что они действительно остались вдвоем. И если Иорвет не может заботиться о их безопасности и благосостоянии, то это должна делать она. Ведь больше некому.

***

— И потом ты отключился? — Заснул. Хотя это напоминало пьяный бред. Или транс. — Запах, цвет можешь вспомнить? — Цвет, как любой настойки на травах — желтоватый. А запах… больше трех лет прошло, vatt'gern. Я эльф, но запах дряни, которую пил единожды, не вспомню. Геральт задумчиво почесал заросшую щетиной бороду. Из рассказа Иорвета вытекало, что магичка сама слабо понимала, что делает. Суетилась, тянула время, вместо заклинания, которое быстро бы решило проблему, начала варить непонятную бурду с галлюциногенными свойствами. Было похоже, что работала она наобум и шла путем деревенских шептуний и ведьмаков. Странная какая-то баба… Любая знакомая Геральту магичка, например, Йеннифэр (особенно Йеннифэр!), скорее грохнула бы клиента и пустила труп плавать по канализации, чем призналась бы, что не знает нужного заклинания. Звучало это все… подозрительно. — Ладно, запах не помнишь, но реакцию-то свою описать сможешь? Пока, надо признаться, я слабо понимаю, что она с вами делала. — Мутило, в глазу дымка, а потом темнота. — Геральт не увидел, но почувствовал, что эльф пожал плечами. — На вкус дрянь дрянью. Горькая была и кровью пахла — Локуста накапала ее каждому в кружку. Женщина сразу отключилась, я с трудом поймал ее, когда она вознамерилась рухнуть со скамьи. — Иорвет заерзал в седле, пытаясь пересесть поудобнее, и на минуту его рассказ прервался. — А потом этот кошмар. Видимо, я тоже заснул. — Что привиделось? — Женщина. — Женщина? Та, которую ищешь? Тогда почему кошмар? Мне показалось, что ты… Когда я вижу во сне женщину, то радуюсь. — Я слышал, ты метался между Трисс и той черноволосой. Не староват для любовного треугольника? — Помолчал бы уж, эльф. Я сразу выбрал, просто за поисками Цири забыл сообщить. Иорвет показательно громко хохотнул, показывая, что не верит ни единому слову. — И кто счастливая обладательница твоего сердца, Gwynbleidd? Рыжая кобылка или черная? — Иорвет, — предупреждающе рыкнул Геральт, давая понять, что такие шутки ему не по душе. — Я любил и люблю Трисс Меригольд. Сзади раздалось ржание и быстрый перебор копыт. Иорвет подстегнул своего мерина и, обойдя Плотву слева, пристроился рядом с Геральтом. Теперь они ехали ноздря в ноздрю и разговаривать стало удобнее. — И какой она тебе снится? Возбужденная на шелковых простынях или растрепанная и раскрасневшаяся после соития? — Это не твоего ума дело. Иорвет пропустил ответ мимо ушей. Геральт скосил на него глаза и понял, что вопрос задавался даже не для проформы. Эльф ухнул в темноту своих воспоминаний и говорил сам с собой, хотя, если не обращать внимания на посмурневшее лицо, потерявший всякое выражение взгляд и ослабшие на поводьях руки, могло показаться, что он продолжает поддерживать разговор. И даже делает это вполне заинтересовано и искусно. — Может тебе снилось, как трое раздирают Трисс на части, а ты только и делаешь, что стоишь, прикованный к стене, и смотришь? Мне снилось, Gwynbleidd. Во сне ее заставили идти по тюремному коридору нагой. Там была одна пустая камера — клетка напротив моей, и она шла, со скованными за спиной руками от двери и до самого конца коридора, и все эти мерзкие твари… все они смотрели, причмокивали, тянулись, чтобы дотронутся до нее, отпускали тошнотворные комментарии. Я бы мог убить их всех, вскрыть их наполненные грязью черепные коробки, выдернуть комки плоти, что у них вместо сердца… но меня распяли у стены, как какого-нибудь беглого раба. — Иорвет чуть не порвал коню губы, натянув поводья, и Геральту пришлось вырывать их из намертво сжатых пальцев. — Ее впихнули в клетку. Ты бы видел это… Голая, обритая налысо… Как же я хотел убить их всех! Ее унизили, практически надругались… — он издал горький смешок, не замечая, как ведьмак нежно тормозит мерина. — Если бы я знал, что будет дальше! Она кусалась, царапалась, но куда ей, когда их трое. Ее вертели, как куклу. Трахали, как кусок мяса. Заставляли менять позы, ноги раздвигать, рот открывать. Все комментировали, чтобы я точно ничего не пропустил, даже если глаза закрою — в видении у меня их было два, совсем как раньше. Она плакала, но не кричала. А я знал, что ее не должно здесь быть. Что я безумно — безумно! — виноват, что она оказалась в клетке вместе со мной. И когда кто-то из них притащил веревку и ей на шею накинули петлю… А она смотрела на меня сквозь прутья решетки… — Иорвет! — гаркнул Геральт. Конь начал волноваться, чувствуя, что всадник потерял управление и просто болтается в седле мертвым грузом. Еще немного, и животное бы понесло галопом или взбрыкнуло. А ведьмак нанимался для поисков таинственной женщины, а не для того, чтобы переломанного эльфа было кому доставать из кустов, а потом еще и ловить его сбежавшего мерина. Иорвет, на счастье, встрепенулся и взял животное под контроль. Мотнул головой. Раз, другой и посмотрел на Геральта совершенно осмысленно. Ведьмак позволил себе отвести Плотву в сторону, чтобы она не напугала своей близостью всполошившегося коня, и пару минут они ехали в полной тишине. Иорвет, очевидно, пытался вернуться в мир живых целиком и скинуть с себя остатки давнего кошмара, а Геральт продумывал список вопросов наперед, чтобы больше не допустить таких провалов. По крайней мере, пока они оба будут верхом. — Что-то подобное тебе еще виделось? Сны, похожие на транс? — задал он вопрос, пытаясь одновременно смотреть на дорогу и контролировать реакцию непредсказуемого эльфа. — Нет. Только слишком реалистичные сны: поле с ненормально высокой рожью, дом с цветущей крышей и перекресток.