Перекрестки наших дорог

— Иорвет, пожалуйста, успокойся. На грязному полу валялись тускло-зеленые, будто припорошенные пеплом, листья ивы. Наирэ, закутавшись в колючее шерстяное одеяло, пыталась отодвинуться от эпицентра влажности, но набитый соломой матрас голодно впитывал кровь, и бурое мокрое пятно неудержимо расползалось вширь. Иорвет выглядел пришибленным и ошарашенным. И не откликался уже добрые пять минут. — Мне бы помыться, Иорвет! И найти пару тряпок. И одежду, — снова попробовала докричаться Наирэ. — Пожалуйста, притащи хотя бы ведро с водой. Все остальное я сама сделаю! Может и не стоило объяснять эльфу, почему листочки ивы, даже толченые в спирте, не помогут от болей в кишках. Но Наирэ ни на миг не пришло в голову солгать. Она не успела толком разлепить глаза, а признание уже вывалились изо рта и молниеносно накинулось на Иорвета. Тому оставалось лишь ухватить смысл и отторгнуть его всем «опозоренным» гадкой бабской болячкой существом. Одно слово, которое стоило придержать при себе. Одна ложь, которая послужила бы во благо нежно лелеемой мужественности. И конфуз на ферме забылся бы ими обоими через неделю. Но невозможно взять назад то, что больше не принадлежит тебе одному. С неаккуратно брошенными словами правило работает особенно часто. — Иорвет, это естественно. У любой женщины такое раз в месяц, только если она не постоянно беременная. Не знаю, может у эльфок иначе… Через пару дней ты и не вспомнишь… — Thaess aep! Эти боли… какая мерзость. — О, прости, что не могу заставить свою матку прекратить! — съязвила Наирэ. — Заканчивай драматизировать! Мы стрелу из тебя выковыривали, и ты терпел! О болезненности речи, конечно, не шло. Она это прекрасно понимала. Их обоих разрывало от раздражения. Вчерашнее умиротворение потухло, будто угли в камине, у которого все еще висели их тряпки. А шлейф добрососедской атмосферы, стремительно растворялся в очередной ссоре. Наирэ жаждала помыться и натянуть на задницу что-нибудь сухое, да хотя бы подняться с промокшего матраса и оставить уже одеяло, в которое куталась, как пристыженная шлюха. Она никогда не стеснялась своей вагины и естественных кровотечений. Деревенские выдумки в ней отзывались только веселостью да легонькой тоской о прогрессивном прошлом, но лицо Иорвета, перекошенное брезгливостью, заставило раскраснеться, будто преступницу. Наирэ и сама не понимала, отчего в ней закипает удушающий жар стыда. Это Иорвету стоило постесняться слова «мерзость» и отвращения, которое выплескивалось через край его яркой мимики. У нее аж руки зачесались, так хотелось дать ему по морде, а еще лучше швырнуть в голову тот подбитый сталью сундук, стоящий в углу, чтобы впредь не возникало желания болтать не думая. — Сколько баб было в твоем отряде? Парочка уж точно. Не поверю, что ты ни разу не видел, как они стирали свои тряпки или бегали на речку подмываться. И? Брезговал их за задницу хватать после этого? Уж точно нет. А сейчас вдруг животик заболел и все, мерзко стало? А хер в дырку совать не мерзко? Эльфы… Дети природы… Такие же вы, как обычные мужики, только ушами и отличаетесь. А Адела-то распиналась, красивые сказочки выдумывала! Наирэ ожидала встречу с безжалостным смерчем: крики, угрозы, оплеуха, рука, сжимающая шею, но Иорвет умел удивлять. Или не успел еще выбраться из кювета, в который вылетел из привычной колеи. С лица сползло отвращение, и сквозь по-командирски сведенные брови проступила надрывная не то усталость, не то крайняя степень растерянности. Он, наверное, хотел казаться самоуверенным и контролирующим ситуацию бравым воякой, но выглядел просто замученным. Щеки у него горели, и в сравнении с ними лоб смотрелся нездорово-белым, как у свежего мертвеца. Наирэ без труда могла разглядеть голубоватые ручейки вен у висков, а шрам и вовсе чернел извивающимся шнуром. — Ты никогда не думал, как женщины в твоем отряде решают такие вопросы, да? — Наирэ почувствовала болты, удерживающие на месте ее черепную коробку. Они расшатывались и выпадали с сумасшедшим визгом. Захотелось расхохотаться эльфу в лицо. — Ну, конечно, еще бы командиру об этом задумываться. Да, Иорвет, все происходит именно так. Кровь между ног и на заднице, живот болит, мужики смотрят на тебя, как на прокаженную, а еще хочется жрать и в туалет. Принеси мне гребаную воду, пока я матрас не обмочила! Иорвет внял просьбам и громко топая хлопнул дверью. Казалось, стоит чуть-чуть прислушаться и недовольное пыхтение сквозь зубы, станет так же отчетливо, как шебуршание мышей под половицами. А если подключить воображение, то и мечущиеся по извилинам мысли, подобные бешеной мошкаре, удастся рассмотреть. Наирэ могла поклясться, вместе с цепью от колодца Иорвет накрутит еще и себя и вернувшись просто вышибет дверь, влетит в неугасший спор и, если она попробует снова раскрыть рот, не удержится и вмажет ей. Плеваться зубами и кровью не хотелось (крови и без этого хватало), но Наирэ все равно перебирала аргументы, тщательно сортировала их по мысленным полочкам. Аккуратно откладывала в уголок нужные, чтобы вывалить их на Иорвета, точно из мешка. Пусть бы захлебнулся в бесконечных словах, которые видит впервые. Наирэ бы посмотрела, как, чувствуя себя полным идиотом, он бы после этого корчил свою покалеченную морду. Где-то за хлевом раздражающе скрипел несмазанным рычагом колодец. Из леса ветер доносил пересвистывания дроздов. Обычно красивые, но сейчас певцов хотелось только пристрелить. Все отзывалось внутри Наирэ недовольством. Ушам было недостаточно тихо, ногам тепло, заднице сухо. Сидеть на мокром, казалось, уже невмоготу, и она поднялась, еще терзаемая мыслями о внезапных месячных и эльфе, который чувствовал даже их. Адела бабскую болезнь именовала истечением. И справлялась с ней просто — поддевала особую нижнюю юбку из грубой холстины и задвигала белье подальше в шкаф. Татяна (или как звали эту тварь на самом деле?) без лишних слов надрала тряпочек из старых простыней и не пожалела соломы. Именно так Наирэ пережила свои последние крови — за пару дней до побега истечение напоминало о себе жалкой мазней, а потом прекратилось вовсе. Еще лежало на земле белое полотно, но уже блестящее в лучах солнца водой, а не острыми гранями снежинок. Днем припекало, и оно таяло, чтобы ночью замерзнуть и превратиться в каток. Наверно, это был конец марта. Теперь, на майском солнышке, все случившееся казалось книжной страшилкой — переверни страницу, и она забудется. Словно прошел не месяц, а год, за который Наирэ успела состариться. Превратилась в вечно ноющий, всем недовольный сморщенный урюк. Преждевременная старость могла послужить неплохим оправданием забывчивости, но что изменилось бы от вранья самой себе? Наирэ вывалилась из всякой жизни. Даже из жизни собственного тела. Вот почему истечение стало неожиданностью. Весь месяц ее заботили только проклятие и Иорвет. Куда там каким-то кровотечениям тягаться с подобными тяжеловесами? Когда смерть ласково обнимает за плечи, разве будешь думать о юбках, пятнах и тряпочках? Наирэ переживала из-за раны, горячки и возможного заражения крови. Облегчала чужую боль травками, собирала ветки на костер и давилась грибами, лишь бы Иорвета быстрее отпустило. Конечно, Наирэ делала это для себя. Но она, по крайней мере, не обвиняла его и не рассиживалась, сложив ручки. Эльф же ей такой милости не оказал. Еще обиднее было за потраченное время и выброшенные на ветер огрызки куртки. Возможность облегчить себе жизнь канула в бездейственную пустоту. Адела давно научила ее справляться подручными средствами. Поначалу Наирэ не знала, рыдать ей или хохотать над подъюбниками, просунутыми между ног (сесть и избежать пятна без них было невозможно), сне на непокрытой соломе (а как иначе не испачкать кровать?), страхе прикасаться к скотине, печь хлеб, заходить на огород (по мнению местных, рядом с «текущей» бабой все дохло) и отказу от трусов. Белье у деревенских напоминало панталоны — огромные серые, словно вся жизнь Наирэ, отрезы ткани, но они давали хотя бы каплю уверенности. Голая же задница в длинной юбке ощущалась совсем голой. Ветерок задувал под полы, трепал ткань, и хотелось вцепиться в нее руками и судорожно оглядываться, не сидит ли кто любопытный в кустах. А ежедневную стирку хлипкие трусы, перешитые из уже негодных нижних рубашек, попросту не выдержали бы — разошлись по швам. Хотела Наирэ или нет, а перенять деревенские обычаи пришлось. Истекая, она убирала белье, облачалась в темную юбку с грубым, колющимся подъюбником и обязательно повязывала красный передник, если шла торговать — он предупреждал всех мужчин о ее «болезни». Прикасаться к кровящей женщине считалось плохим знаком. Староста, особо верующий во всякие побасенки, отстранял от охоты и рыбалки уличенных в связи с истекающей, даже если вся связь заканчивалась на переданной из рук в руки склянки с мазью. На его заборе, с завидной регулярностью, появлялись все новые и новые небылицы. Одна, самая запоминающаяся, рассказывала о потусторонних «гостях», вселяющихся в женщину во время истечения (истечение было стыдливо замаскировано под «это») и только и ждущих, чтобы развратить их и заставить желать чужого мужчину. Наирэ смеялась до слез, когда Адела пересказывала содержимое филькиных грамот, но потом от бредовости начало сводить зубы. Тысячи женщин жили в постоянных унижениях, да еще и верили, что они им необходимы. Адела и сама давно смирилась с бабской участью и, не возмущаясь, щеголяла и без белья, и с чесучими подъюбниками, и в красном переднике. И постоянно напоминала Наирэ, что при истечении лучше не садиться, а если уж выбора нет, то класть рядом побольше соломы — так удавалось быстро и незаметно вытереть бедра и ляжки или убрать шлепнувшийся на пол кровавый сгусток. Прислушиваясь к тишине на улице, Наирэ посильнее запахнула одеяло и вымученно улыбнулась. Вспышка ярости и тирада разом показались ей жуткой глупостью. Не было ничего чуднОго в иорветовом неведении. Кровотечения, спазмы, грязные тряпки между ног, вера деревенских в глупые проклятья, специальные юбки и фартуки. Все это не было частью его жизни и никогда не могло стать. Иорвет проиграл в лотерею и, как любой мужик, лишился права принимать участие в ежемесячном приключении. Он, похоже, даже не знал, что такое матка, а о бабьих кровотечениях тем более никогда не задумывался. Снова хлопнула дверь. Эльф, втащил в дом два деревянных ведра воды, грохнул их на пороге, расплескав чуть не половину, нервным движением откинул с лица волосы. Лоб у него взмок, на истерзанной рубахе выступило мокрое пятно. Взглянув исподлобья на стоящую у очага Наирэ, босую и закутанную в одеяло, он снова подхватил ведра и, смотря прямо в глаза, двинулся вглубь дома. — Зачем встала? — Уже не могу сидеть, — Наирэ подавила в себе желание попятиться. По ее мнению, у эльфа не было ни права, ни причин так угрожающе на нее смотреть. — Поставь тут, а я дальше сама. Спасибо. Иорвет сделал вид, что не услышал и, подойдя к камину, слегка оттолкнул Наирэ плечом. — Сходи поищи котелок. И бабьи тряпки. Внутри домик был небольшой. Пара сундуков прятались под кроватями, один шкаф работал перегородкой и множество полочек, как грибы в лесу, бессистемно торчали из стен. Наверняка все ценные вещи уже нашли и унесли с собой те, кто лишил этот дом жизни — убил хозяев, и Наирэ не удивилась бы, узнав, что и Иорвет успел покопаться в утвари, до которой дотянулся ночью со своей койки. Около входа стояла широкая резная скамеечка. Выглядела она жалкой и создавала впечатление полудохлого облезлого пса, застывшего в ожидании последней хозяйской воли: «выгнать» против «пусть сдохнет в тепле». Некрашеное дерево потемнело и потрескалось. Одна ножка у лавки отличалась по цвету и форме: не тот узор, не такая потасканность, но и это не спасало от ощущения, что скамейка долго стояла на улице, пока ее не отремонтировали и не затащили в дом. Лишь петли, держащие крышку, слабо поблескивали металлом там, где их еще не сожрала ржавчина. Наирэ заглянула внутрь ни на что не надеясь. И правда, на дне обитали только паук, на удивительно ровном круге паутинки, и пара стоптанных туфель. Кожа потрескалась и стерлась на носках практически до дыр. О былой цене напоминали только игривые бантики и небольшой каблучок — никто бы не пошел бегать в такой обувке по лесу или собирать навоз. В ней могла щеголять какая-нибудь городская жительница, да и то, пару десятилетий назад. До того, как туфли стали настолько мягкими и растянулись до необъятности домашних тапочек. Носить их было невозможно, но находка дала Наирэ надежду — стоило поискать получше. Где-то в доме могли заваляться подходящие, как сказал Иорвет, бабьи тряпки. И ей повезло. Спустя три сундука, шкаф, десять полочек и найденный котелок она добралась до обители женских одежд. Их, на первый взгляд, никто не трогал. Но стоило присмотреться и нырнуть в вещички с головой, как стало понятно, что в ящике рылись. Все было перевернуто вверх дном и напоминало неаккуратно смотанную катушку ниток. Центром клубка из юбок и блуз оказалась тетрадь в твердом переплете. Наирэ скинула все на пол и вытянула находку на свет. Листочек к листочку, чистенькая, почти нетронутая, кожа на корешке и два засушенный цветка мирта выпавшие из середины — без сомнения, девчачий дневник, который прятали под одеждой. Удивительно, что на тетрадь никто не позарился, та выглядела ценной. — Тебе не нужна бумага? — спросила Наирэ эльфа, перелистывая страницы; почти все они были чистыми. — Вести список твоих долгов? Ответа на вопрос не требовалось, и Наирэ, фыркнув, заскользила глазами по строчкам, в попытках выцепить знакомые слова, но разобрала немногим больше наученного говорить попугая. С чтением у нее были проблемы. Адела пыталась заниматься с ней, и они даже прошли алфавит, выучили название трав, частые выражения, но дальше дело не ушло: язык местных напоминал абракадабру и никак не хотел укладываться у Наирэ в голове. Она старалась изо всех сил, ломала глаза у лучины каждый вечер, но читать научилась только по слогам. Медленно и отрывисто, как делают это маленькие дети, вместо азбуки, схватившие книгу посерьезнее. Почерк у неизвестной хозяйки дневника оставлял желать лучшего. Бледные линии букв словно дрожали, строчки скакали, то уплывая вверх, то резко ухая вниз, а частенько еще и сталкиваясь лбами друг с дружкой. Все это делало из текста сущую нелепицу. Из потока закорючек, не желающих складываться в слова и предложения, Наирэ разобрала только часть об Алеке — парне, что приходил чинить крышу из соседней деревни и подарил хозяйке тетради букетик, и описание куста с белым миртом — девушка хотела высадить их под своими окнами. Не нужно было читать дальше, чтобы понять какие цветы принес тогда Алек и откуда внезапный интерес к садоводству. Образы влюбленных встали у Наирэ перед глазами пепельной дымкой рассыпавшихся надежд. Широкоплечий сельский парень, еще не изуродованный нескончаемым тяжелым трудом и пьянством. Обветренная кожа, неровно подвернутые рукава простой рубахи, грязь под ногтями и выгоревшие волосы. Тоненькая девчушка, достающая ему лишь до плеча с кувшинчиком ряженки. Юбка подсобрана снизу, видны стоптанные домашние туфли, за ухом цветок из букета — белый мирт. Наирэ тряхнула головой, отгоняя от себя образы смущенной пары и их, устремленных друг на друга, жадных глаз, и отложила дневник. Девица гнила вместе со своими родителями в хлеву, и ей даже не светили нормальные похороны и отдельная могила. А Алек пока и не знает, что его теперь никогда не позовут в этот дом. Миражи, придуманные сознанием, только расстраивали. А Наирэ и так все утро хотелось то ли расплакаться, то ли убить кого-нибудь. С болью, словно занозу из-под ногтя, она вырвала из мыслей улыбающиеся молодые лица, сбрызнутые каплями румянца и обратила внимание на ворох тряпья. Штанов не было, но во время истечения они и не пригождались. Зато тройка юбок могли скрасить Наирэ этот день, если бы не их размеры. Бывшая хозяйка и правда отличалась тонкой фигуркой — даже на чертовски похудевшую Наирэ ее одежда, казалось, не налезет. — Вода готова. Извольте принимать ванны, ваше благородие. Наирэ почти успела забыть в каком виде расселась на полу. Голос Иорвета, как обычно насквозь пропитанный сарказмом, вырвал ее из грустного созерцания разноцветных юбок. Светло-зеленая, почти салатовая, казалась самой широкой в талии и выглядела ни разу нестиранной. Возможно, хозяйка мечтала об обновке, а потом даже не успела ее примерить. Зато бордовая, чуть поношенная владелица растрепавшегося подола, могла скрыть предательское пятно. — Я не влезу… — пожаловалась Наирэ, поднимая юбки, чтобы Иорвету стало лучше видно. Он как раз снял с огня котелок и поставил его внутрь опустевшего ведра. Обернулся, окинул взглядом две висящие тряпки и безразлично пожал плечами. — Не мои проблемы. Не найдешь себе новую одежду, отправишься в деревню в штанах. — Пятно видно будет, многие со мной даже здороваться не станут. — Значит повяжешь на задницу одеяло. Прости, beanna, не могу тебе ничем помочь. У меня сегодня первый раз, сама понимаешь, — Наирэ даже не надо было зажмуриваться, чтобы почувствовать, как от тона Иорвета по венам разливается яд. Недавние размышления растворились в нем. В голове помутилось. — Кто бы мог подумать, что ты такой обидчивый! Тебе полегчает, если я извинюсь? Наговорила ерунды. Ты считаешь все это отвратительным, я не удивлена. Мужчине и воину вроде тебя стыдно просто знать о женских болях, а уж чувствовать их и подавно. В целом то, что такое «баба»? Пара дырок. Куда нам до вас, обладателей хера! Девку за жопу прихватил, в подушку мордой ткнул и все! Ничего делать больше не надо, главное внимание на слезы и сопли не обращать! Извини, Иорвет. Истечения действительно страшно мерзки. Как я могла подумать, что ты поймешь. — Закончила? Водичка стынет. Иорвет не понимал. И не пытался. Наирэ ощутила жгучий прилив обиды. Слова эльфа, как снаряд, влетели ей в лоб, дробя кости и разрывая мягкие склизкие внутренности. Удивительное пренебрежение сквозило во всем — лице, позе, тоне. Иорвет как будто говорил: «Твои проблемы — дерьмо! Никто тут не собирается обращать на них внимание!». Она вздохнула, судорожно, проталкивая воздух сквозь сжавшуюся от обиды глотку, и отвернулась. Первые слезы налипли на ресницы, но не они были причиной. Пусть бы он и увидел их, не это ее пугало. Не хотелось, чтобы он понял, какое сильное разочарование затапливает ту дыру, что осталась во лбу после метко пущенных слов. — Ты ведь не собираешься рыдать? — Наирэ показалось, что его голос дрогнул на вопросе, но, конечно, этого не могло произойти. Не после случившегося. — Собираюсь! Плакать, рыдать и биться в истерике! А еще я собираюсь помыться. Будь так добр, уйди.

***

Весь день они больше не разговаривали. Иорвет делал вид, что путешествует один, и уцелевшая часть лица не выражала у него ничего кроме безразличия и железобетонного спокойствия. Пока Наирэ дрязгалась с котелком и ведрами, он сходил на охоту. Крепкий русак был освежеван и зажарен где-то в лесу. Там же от него остались два окорочка, которые принесли и молча положили на стол. Все происходящее напоминало ссору престарелой пары по большей части, конечно, из-за грубоватого внимания. Как бы оба ни хотели, они не могли его избежать. Иорвет может и подумывал оставить Наирэ голодной, чтобы больше не смела разевать на него рот, но проклятие крепко держало за яйца — не хватало к боли в кишках заработать и рези в желудке от голода или десятка съеденных соленых огурцов. В доме установилась натянутая тишина. За окном, словно пытаясь докричаться сквозь непреодолимую пустоту вспаханного поля, шумел лес. Ветер качал кроны далеко наверху, играл листвой, но внизу слышался только однородный шум, похожий на беспорядочное шлепанье ливня. Под полом продолжали возиться непуганые мыши. Скука пожирала мозги Наирэ и делала ее еще расстроеннее, еще плаксивее и еще накрученнее, чем утром. Ругаться уже не хотелось, запустить в Иорвета сундуком или ведром тоже. Смысл всего сказанного ускользал от нее, как ускользает иногда настоящее воспоминание, подменяясь приукрашенной версией случившегося. Эльф казался то правым до безобразия, то неправым до тошноты. Думая, что он совершенно ничего не понимает о женском теле, хотелось извиняться — уже по-настоящему, без сарказма, которого она у него и понахваталась, со всей искренностью, осознавшей свою неправоту женщины. Но стоило вспомнить брезгливо наморщенный нос, поджатые губы с выдвинувшимся вперед подбородком и застилающее глаз отвращение, и хотелось надуться, как обиженный ребенок, и никогда с ним больше не разговаривать. Еще неприятнее было при этом смотреть на Иорвета, спокойно раздирающего найденный девчачий дневник. Цветы полетели на пол, как мусор, стоило только ему взять тетрадь в руки. Исписанные листы были прочитаны (бегло и с явным презрением к выведенным там глупостям) и отложены в сторону. Наверное, на розжиг. Чистые страницы Иорвет вырывал аккуратно. По одному. Стараясь не повредить обложку. Он клал перед собой желтоватый неровный прямоугольник, брал в руки уголь и что-то чертил. Проходило несколько секунд, как лист летел на пол к цветам белого мирта, а новый опять выдирался и укладывался на изготовку. И так пока не стемнело. Наирэ не знала, что он делает и зачем, и не спешила спрашивать. Наблюдала из своего угла — благо матрас успел подсохнуть, — и терзалась скукой напополам с противоречивыми мыслями. Когда сквозь не зашторенные окна в дом пробрался вечер, сжимающийся вокруг тисками с каждой пройденной минутой, Иорвет отложил свои листочки, подобрал все, что валялось на полу, и бросил в очаг. Огонь затрещал, пожирая бумагу и дерево, подпитываемый невычищенными углями и золой. Непередаваемо запахло накалившимся камнем. Стало приятно жарко. Наирэ пропустила подол зеленой юбки между ног и легла. Живот ныл, редкая судорога простреливала поясницу. То ли из-за истечения, то ли от вновь разгоревшегося голода подташнивало, и, казалось, что заснуть, несмотря на убийственную скуку, не выйдет. Иорвет еще ходил по дому, двигал стулья, гремел сундуками и посудой, но Наирэ странным образом уже задремала, усыпленная тусклым светом огня, мерным скрипом половиц и разливающимся по дому жаром.

***

Шум был слишком сильным, чтобы не обращать на него внимания. Что-то вопило, хлюпало и тихонько скрежетало под окнами, раздирая на клочки сонливость. Наирэ распахнула глаза, стоило только понять, что странные звуки не остатки сна, не тонкие веревочки, удерживающие ее на границе с реальностью. Она лежала, уткнувшись в стенку носом. Сквозь темноту с трудом угадывались очертания бревен и забитая между ними пакля. Осознание сделало звук еще громче, а безжалостную ночь страшнее. С Наирэ разом слетели все обиды на Иорвета, как плохо держащаяся на луковице шелуха. Захотелось не просто его разбудить, чтобы он своим непроницаемым видом и пониманием происходящего внушил ей уверенность, а спрятаться за спину и не вылезать оттуда, пока жуткие звуки не прекратятся. Перед глазами сразу встали тела убитых, хоть Иорвет и не пустил ее на них посмотреть. Чернеющие гематомы там, где застоялась кровь, серовато-зеленая кожа, уже лопнувшая в некоторых местах, просвечивающее сквозь прорехи коричневое мясо — пир для бактерий. И запах. Нестерпимый, сладковато-тошнотворный запах разложения и гнили. Не долго терзаясь, она перевернулась, намереваясь доползти на пузе до другого конца дома (и плевать, что эльф подумает, увидев ее на карачках возле своей кровати) и попроситься под одеяло, как маленький ребенок к родителям, верящий, что в щелку между дверцами шкафа на него пялится монстр. Окно напротив словно испарилось, но другие отбрасывали на пол четкие белые прямоугольники, и Наирэ смогла разглядеть силуэт сидящего у ее кровати. — Иорвет? — слабо пискнула она, борясь с желанием разразиться визгом. — Проснулась, beanna? — Ты меня напугал… Я подумала… Черт, я чуть матрас не обмочила. — Уже второй раз. Надо что-то делать с твоим недержанием, — Иорвет хмыкнул, в голосе прозвучала явная веселость. Наирэ не обратила на издевку никакого внимания. — Скажи, что эта жуть мне мерещится. Пожалуйста. В миг, стоило ей раскрыть рот, скрежет, будто тысяча колодцев разом заработали, затолкал все слова обратно в глотку. Она сжалась, натягивая одеяло до подбородка и безотчетно почти вжимаясь лицом в шею сидящего эльфа. Иорвет напрягся, повернул голову в ее сторону и, кажется, придвинулся ближе к кровати. Но Наирэ заметила это мимоходом, с ужасом понимая, что окно напротив занавешено покрывалом, а из-под его края заглядывает в комнату слабый зеленый луч. В ушах, не желая утихать, бился о перепонки скрежет. — Что это? — прозвучало совсем жалко. — Дух, призрак. Называй, как хочешь. Наирэ ощутила свое сердце так, будто держала его в руках. Оно трепыхалось, плюясь кровью и сбиваясь с ритма. Вот-вот готовое остановиться. Зеленый луч, как взлетная полоса, прорывался сквозь занавеску. Он вполне годился в потусторонние проводники — дорожка на небеса, обещающая блаженства, или, увитая ядовитым плющом, тропка в преисподнюю. Теперь уже, наверное, варианта очнуться в лесу голой и начать все заново никто бы не предоставил. Наирэ уставилась на силуэт настолько широко распахнутыми глазами, что почувствовала, как до боли натягивается на нижних веках кожа. Секунду ее извилины переваривали мысль о бесплотном существе за одной жалкой стеной. Мимолетное мгновение, когда Наирэ еще казалось, что этого не может быть. Всего секунда ей потребовалась для понимания — Иорвет не шутит. — Почему он вдруг тут взялся? Вчера ведь все было тихо? Ответа не последовало. — Иорвет? Было же тихо, да? — Нет, — безжалостно сказал, как отрубил, он. — Просто кто-то слишком крепко спал. — Вот почему те оставили такое хорошее место… Тут водится нечисть. Тут гребаный призрак, который может убить. Мы должны были уйти сегодня. Зачем мы остались? А вдруг это зайдет? Вдруг это не только ночью тут? Ты видел что-нибудь странное днем? — D’yaebl. Thaess. У меня сейчас мозг закипит от потока твоих тупых вопросов. Существо снаружи опять заскрежетало. Деревянные стены совсем не глушили звуки, и в темноте казалось, что на улице все это слышится не так гулко. Зеленые отблески, мерно скользящие по полу и напоминающие дрейфующую в ветреную погоду легкий плотик, заметались и разгорелись ярче. Призрак приблизился к дому, и свечение, сдерживаемое одеялом и проникающее только в щелку между занавеской и подоконником, пыталось пробиться глубже, отвоевать побольше территории. — Иорвет… В этот раз Наирэ почти сползла с кровати. Одна нога свесилась с края, другая, еще спрятанная под покрывалом, цеплялась за деревянную раму, но пальцы уже зависли над полом. Ей хотелось почувствовать прикосновение и убедиться, что силуэт не примерещился спросонок или не стал игрой перекрученных от страха извилин. Но для этого нужно было прижаться самой или попросить. Удивительная вещь — гордость. Чувство собственного достоинства позволяло ей перерезать вены, лишь бы не мучаться, но не попросить помощи. О нет, ведь просить помощи — удел слабых. А ей так не хотелось признавать, что силы в ней не больше, чем пространства в ореховой скорлупке. — Он не зайдет в дом. Успокойся и постарайся заснуть, — по голосу казалось, что Иорвет смертельно устал. За тяжелым вздохом, которым эльф показал, как его утомили и призраки, и перепуганные бабы, последовала секунда, когда он, казалось, перестал дышать. Голова откинулась, короткий хвостик опалил Наирэ руку, и она судорожно отдернула ее от неожиданности. За окном продолжал бушевать призрак, гоняясь за тенями прошлого по недопаханному полю. Подвывал на луну, как волк, лязгал чем-то, словно на ногах и руках его висели древние заржавевшие намертво кандалы. А внутри дома, у кровати, Иорвет не дышал долгие секунды, у которых для Наирэ не было счета. Потерял сознание, с ужасом подумала она, но в следующий миг силуэт дрогнул, встряхнулся, покрутил шеей и издал короткое сдавленное «а», которое бывает у всех, когда давишь в себе зевок. Эльф, черт его дери, просто зевнул. — Ты ложился? — Она как-то внезапно устыдилась своих «тупых вопросов». — Нам завтра уходить, не рухнешь где-нибудь по дороге, надеюсь? — Я спал пару часов, — удивительно покладисто ответил Иорвет, но в голосе зазвучала уже не наигранная усталость. — Мало… Как думаешь, чего этому призраку надо? — Незаконченное дело. Они все никак не сдохнут из-за незаконченных дел. Ты собираешься спать, beanna, или нет? — Не хочу уже. Я могу посидеть, а ты подремли, — она хмыкнула, не то понимая, что Иорвет не согласится, не то от своих следующих слов. — Наверно, это хозяин. Сходит с ума — в такую погоду поле простаивает! Адела бы себе все волосы выдрала от ужаса. Шутка осталась неоцененной, и между ними снова повисла тишина. Уже не натянутая, как днем, а обычная — покладистая и мягкая, подобная куску ваты. Спать и правда не хотелось, от звуков снаружи, то и дело разбавляющих вполне дружелюбную атмосферу, судорожно поджимались все мышцы и опять приходилось бороться с желанием спрятаться за спину Иорвета. Но его усталая уверенность успокаивала. Не до конца, а как бывает в безвыходных ситуациях — после долго волнения, нервы становятся дубовыми и только сердце, чуть быстрее трепыхается, чем обычно. — Извини. За утро. Я наговорила много лишнего. Даже не знаю зачем. На деле она, конечно, знала зачем. Иорвета хотелось ударить, но получать по лицу от самой себя — не то, что поднимает настроение по утрам, да и Наирэ признавала: эльф в разы сильнее ее, а еще непредсказуемый, как дикое животное. Вчера клетка его не волновала, и он принимал мясо из рук, а сегодня, скаля окровавленную морду, доедает хозяйскую гортань. Нужна лишь маленькая искра, чтобы огромная бомба, начиненная сарказмом, ненавистью и каплей сумасшествия снесла Наирэ с ног, отрывая конечности, вспарывая живот и сдирая кожу с лица. Говорить с ним было уже не страшно, а вот трогать… Она еще не решалась прикасаться к тому, кто мог перерезать ей шею еле заметным движением руки. Но Иорвету этого говорить не стоило. Пусть бы думал о «не знаю», как о бабьей причуде. Лучше так, чем реальность с ее праведным гневом и желанием разбить эльфу голову сундуком. — Просто… С этим проклятием я забыла… Про все забыла. Не подготовилась, и тут ты еще со своим непониманием. Мир? — сердце застучало быстрее, но она все равно сунула Иорвету под нос вытянутый мизинец. — Хочешь, чтобы я приложился к твоей ручке, d`hoine? — Нет, — Наирэ мотнула головой, даже зная, что эльф этого не увидит. — У нас так мирятся дети. В том месте, где я родилась. Отберешь у соседки игрушку, а она тебя догонит и с кулаками лезет. Взрослые разнимают и заставляют дать друг другу пальцы. Это как рукопожатие, но только у самых маленьких. У меня подружка любила так мириться. Даже когда выросла. Я как-то на нее наорала, не помню за что, но сильно. Она расплакалась, потом несколько недель разговаривать не хотела. Но мизинчик все исправил. — Странный способ. — А у вас как дети мирятся? — руку Наирэ пришлось убрать, Иорвет на нее и не глянул даже. — Словами. Подходят и извиняются, представляешь, d`hoine? И такое бывает. Сарказм лился из эльфа, словно кто-то забыл перекрыть кран. Опять захотелось на него наорать, но лишь на секунду. Прямоугольники света на полу из кипенно-белых преобразились в желтоватые. Зеленый луч поблек и почти слился в одно с потертыми неокрашенными половицами, хотя его метания еще можно было разглядеть. Ночь подходила к концу, над лесами, розово-рыжими всполохами занимался рассвет, а это значило, что скоро придется встать, собрать вещи и снова идти. Наирэ чувствовала себя вымотанной и взмокшей, будто лошадь на финише необъяснимо важного забега. Уже не казалось, что тело ноет из-за длинного перехода, а желудок бурчит от голода. Весь организм словно отзывался на Иорвета. Это от него Наирэ так устала. — Киаран старше меня, по-вашему, лет на двенадцать, — вдруг начал эльф тоном, словно рассказывал о местоположении войск противника, — когда я родился, он уже считался достаточно взрослым, чтобы ходить на охоту, но еще недостаточно, чтобы выбирать женщину. Я только начал сосать сиську, а он кормил мать — его отец уже пару лет, как умер. У меня отца не было вовсе. Поэтому в соседском мальчишке я видел мужчину. Пример для подражания. Ходил за ним хвостом, разве что в рот не заглядывал. Матери умилялись, а Киаран бесился. Сейчас он не признается, но я уверен: тогда он меня ненавидел. Как ненавидят комара, жужжащего над ухом ночью, или муху, влипшую в мед. Мне было, по-вашему, лет шесть, когда Киаран согласился взять меня с собой на охоту. Я сходил с ума от счастья! Готовился весь вечер, рассказывал матери, какую дичь подстрелю. Она мной гордилась, я видел это по глазам и по улыбке, — Иорвет замолчал, будто вспоминая, или может просто ждал, пока Наирэ сползет с кровати и сядет рядом. Когда она устроилась на сухой части юбки, продолжил. — В тот раз Киаран меня потерял. Мы забрели в глушь, практически залезли в болото. Я впервые был так далеко от дома и, когда понял, что один, испугался. Чуть не утоп. Меня вывела флейта. Киаран неплохо играл, и я шел на звук и старался не провалиться в топь. Не знаю, специально ли он меня бросил или это получилось случайно. И начал ли играть, чтобы я откликнулся. Но потом он извинился. Почти через пятьдесят лет. На войне он отдал мне свою флейту, которую для него сделала жена. Никаких слов не прозвучало, но я понял и так. История была пронизана ностальгической болью и слишком личными воспоминаниями. Наирэ подумалось, что Иорвет дал ей залезть себе в голову или, еще хуже, в сердце и походить там, среди призраков прошлого, грязными ногами. Она не знала, должна ли сказать что-нибудь успокаивающее или подбадривающее. Надо ли вообще реагировать на историю со сроком годности в шесть десятков лет. — Киаран женат? — аккуратно ступила Наирэ на слишком зыбкую почву. Словно болото из рассказа разлилось по полу заброшенного дома. — Был. Его жену убили. — Люди? — Да. Как и отца Киарана, как и моего отца. Этот ответ кое-что объяснял. Хоть и прозвучал между делом и без намека на огнеопасную вспышку ненависти, которой обычно сопровождалось каждое упоминание человеческой жестокости. Наирэ задумалась, не скрываясь вглядываясь в четкий в рассветных сумерках профиль эльфа, и поняла, что Иорвет, наверное, видит лишь тени, давно оставшиеся позади. Где-то в прошлой жизни. Тяжело тосковать по отцу, который умер, когда ты и мог только заставлять мать пухнуть, как на дрожжах. — Мне жаль. Иорвет отмахнулся. — Я рассказал тебе это в обмен на вопрос. Не люблю быть должным. — Какой вопрос? — Наирэ не успела сменить пластинку и с трудом понимала, о чем он, ведь по всем правилам сейчас была очередь слезливых слов сочувствия. — Что?! Но это нечестно! — Моя личная история в обмен на твою. Мы квиты, beanna. — Но я не спрашивала твоей личной истории! Ты сам решил ее рассказать! Это обман. Эй, хватит! Прекрати смеяться! Эльф легко поднялся на ноги, оправил рубаху, стоя к Наирэ спиной, но по подрагивающим плечам было видно, что он продолжает зубоскалить. Без выкриков, задушенных вздохов и эмоциональных похлопываний по коленям, но он смеялся, наверняка наслаждаясь своей выходкой. — Был вопрос, и был ответ. Я не мог знать, что ты имеешь ввиду! — он развернулся к ней, уже успокоив подрагивающие уголки губ. Покалеченную часть лица еле заметно перекосило. — Ну ты и… — Кто, d`hoine? — Гад! — получилось не устрашающее и даже не оскорбительно. Наирэ только расписалась этим в собственной беспомощности, зная: переспорить Иорвета невозможно. — Неубедительно. В следующий раз попробуй что-нибудь хлесткое, — он вздернул бровь и сделал движение кистью рядом с головой, будто поэт, подбирающий удачную рифму, но подходящих слов с его губ так и не сорвалось. — Слышишь? Призрак ушел. Пора собираться, хватит греть задницу. Зеленое свечение у окна пропало. Остались только половые доски, сереющие в бесцветных лучах заглядывающего за одеяло солнца. Во второй части дома оно во всю било в стены, как огромный и неустанный прожектор. Со двора снова доносился шум далеких деревьев, трепещущих в объятиях свежего утреннего ветерка. Ночь закончилась. Призрак растаял вместе с темнотой и забрал с собой туда, где прячутся на день все монстры в обнимку с луной, вой, скрежет и лязг. Страх, который можно было пощупать, стал неосязаемым, еле уловимым и неожиданно показался Наирэ нарисованным. Глупая фантазия только на миг ставшая жуткой. Словно не метался по полю призрак, не шумел и не лучился потусторонним зеленым светом прямо в окно, напротив которого она спала. Удивительно, как шар в небе мог превратить огромный колючий комок ужаса в ничего. Жаль, что на кого-то вроде Иорвета — существа из плоти и крови, вооруженного не лязганьем и воплями, а сталью — это не действовало. Пока они собирались, с неба не успела сойти розово-рыжая вуаль проснувшегося солнца. Ничего удивительного: ни вещей, ни еды у них не было. В чистое одеяло, послужившее шторой, завернули котелок, тетрадь, штаны с бельем Наирэ и для нее же пару тряпок. Тащить с собой соленые огурцы Иорвет не позволил, хотя смотрел на них с плохо скрываемой тоской и напоследок перехватил парочку, вытирая руки об окровавленную зеленую юбку. Ее пришлось оставить — за ночь она обзавелась несколькими «яблоками» и стала походить на заляпанную скатерть. — Сойду за деревенскую? — Наирэ подняла руки и крутанулась. Красная ткань взвилась у ног куполом. Иорвет на это только вскинул бровь. — Ты закончила любоваться обновкой? Если да, то будь любезна, подойди и послушай меня. Не обращая внимания на новую порцию сарказма, она провела рукой по поясу юбки. — Жаль не нашли нитки. Надо бы ее перешить, а то в талии маловата. — Женщина… — намеки на грубоватую шутливости испарились, в голосе зазвучала угроза. Наирэ оставила юбку в покое и подошла ближе. Заглянула в протянутый листок, покивала, слушая объяснение, и постаралась запомнить все сказанное Иорветом. Про деревню, место стоянки в лесу, корчму и крепостные ворота. Они практически уже были там. Поднимались на мост через ров и готовились войти в Вызиму. Оставалось сделать последний рывок. Наирэ даже расчувствовалась от таких мыслей, и ей померещилось, что она видит бревенчатые одноэтажные домики с соломенными крышами, топочущих рядом кур и валяющихся в лужах у дороги свиней. В приступе обострившегося зрения она разглядела и каменную трубу корчмы с сизым, ползущим параллельно земле, дымком. От него пахло добротными сухими дровами и наваристым бульоном. Иорвет рассказал ей, как в прошлый раз у этой деревушки они с Имоном наткнулись на карателей. Тогда, в доме Аделы, придя в себя после ранения, он не соврал — до Вызимы им не хватило действительно всего-ничего. Буквально пары шажков. И теперь, вернувшись сюда повторно, эльф не мог войти в деревню. Наирэ не требовалось объяснений почему. Она и сама понимала, как это рискованно. Солдаты наверняка запомнили его лицо (ничего сложного с такой-то отметиной), и все деревенские спали и видели, как сдадут похожего изуродованного эльфа властям и получат вознаграждение. Поэтому ей предстояло пойти одной. Пойти и разузнать у местных, как проникнуть в Вызиму, не наткнувшись на кордоны и обдурить стражу у ворот. А еще найти что-то, чем можно прикрыть лицо. На заброшенной ферме не оказалось ничего подходящего. — Я буду ждать здесь, — Иорвет ткнул пальцем на угольный крест и свернул самодельную карту. — Спрячь и постарайся не потерять. Не хватало искать тебя по всему лесу, если ты даже до деревни дойти не сможешь. Они вышли сразу, как собрались. Небо на востоке еще розовело, но о недавнем возрождении солнечного света напоминали только слегка подкрашенные облака. Над головой, сквозь расступающиеся будто по волшебству ветки, проглядывало голубым. Иорвет, снова в скверном настроении, хмурился и стремительно шагал вперед. Наирэ с трудом за ним поспевала. Урывками, думая, что она не видит, он прижимал ладонь к животу, но терпел молча. Хмурился чуть больше обычного, да иногда притормаживал и прикрывал глаз. Явно от боли. Она ощущалась слишком непривычной. Чужеродной, стыдной и мерзкой. Ничего схожего с жгущей сталью меча. Иорвет еще не знал, как к ней приспособиться. Как уменьшить тянущее чувство, пережить спазм. Все это заставляло спящую глубоко внутри Наирэ вину шевелиться. Плешивая морда двигалась, принюхиваясь, когти впивались в сердце. И единственное, что еще могло заставить тварь угомониться, — надежда. Путешествие обещало закончиться, а проклятие остаться позади. Тем временем, до деревни было два часа ходу.