Перекрестки наших дорог

Деревня приветствовала Наирэ привычными запахами навоза, преющей соломы, дыма. И тишиной. Не возилась в придорожной пыли шебутная детвора, которая часто встречается в таких местах, — неприкаянные дети, почти беспризорники при живых родителях. Не ходили по улицам бабы с полными корытами грязного белья и нагруженными коромыслами. Не гнали на прогалину у леса коров и коз молодые пастушкИ. В вечерний час ничего не нарушало покоя, кроме пустозвонящих редких собак то тут, то там и еле слышного гула корчмы: перестукивание ворот, крики и ругань набивающейся в тесное помещение толпы. Тропка, вьющаяся по траве навстречу косой околице и участку, густо поросшему полынью, с другой стороны ныряла в лес и уходила в чащу. К незаметной среди буйных зарослей почерневшей трубе. Та, обложив себя палой листвой и обугленными перекрытиями, высилась над жалкими, непонятно как пережившими огненную бурю, развалинами. Стоянка, на этот раз, не желала ни радовать своих постояльцев удобствами брошенного поместья, ни запугивать холодными стенами пещеры, которые продолжали терзать Наирэ во снах. Это был сгоревший домишко. Бездушный. Мертвый. Иорвет вывел их к нему как будто случайно. Облака, сбрызнутые розовой краской, словно румянцем, которые во время их сборов, клубились на горизонте, уже успели заполнить небо и спрятать солнечный диск. Ныла спина, от покачивающейся сумки горело бедро. Но Иорвет — хозяин нежного мужского самолюбия — не признавал, что не знает, где находится начерченный на самодельной карте дом, и наматывал круги по лесу. Эльф помнил местность до мельчайших подробностей: расположение деревьев, прогалину между кустов, цвет каким-то чудом выстоявшей трубы. Но вот на месте дороги осталась только застилающая сознание боль — тащил его туда Имон уже раненного. И когда сквозь расступающуюся листву проглянулись потемневшие кирпичи, Иорвет даже не вздохнул удивленно или счастливо. Шагнул вперед, рукой придерживая ветви, и Наирэ знала, пусть и видела только спину, что лицо его выражало спокойствие, словно часы поисков задумывались легкой оздоровительной прогулкой. Домик, видно, когда-то стоял на отшибе. Лес обнимал его сзади, но еще держалась ровно околица, наливались соком на ветках яблоки, торчали сквозь сорняки перья зеленого лука. Деревня шумела совсем близко, и, прислушавшись, Наирэ разобрала крики бабы, отгоняющей детвору от пасущейся буренки. Такое соседство пахло опасностью, но зато боль, которая вспыхивала с десятикратной силой, стоило Наирэ и Иорвету разойтись, обещала лишь колоть кожу, а не пронзать тело насквозь. Да и плотный бурьян медленно пожирал сгоревшее жилище и надежно прятал его от чужих глаз. По фундаменту, похожему на великанью обувную коробку, расползался плющ. Кирпич давно потрескался, кое-где порос мхом, и на следах гари четко проглядывались белые, похожие на тонких червей, корни растения. Иорвет проскользнул мимо раскидистых лап низкой елочки и цепучих кустарников ужом. Только пара листиков дрогнула, соприкоснувшись с рукавами рубахи, и чавкнула влажная, не успевшая просохнуть после дождей, земля. Он легко вскочил на фундамент, повел головой, оглядываясь, как филин, до хруста выворачивая шею. Наконец, Наирэ услышала от него облегченный, неаккуратно потерянный вздох. Но, как бы ей не хотелось едко прокомментировать многочасовые блуждания и эльфью забывчивость, только грустно мяукнула себе под нос проклятие, с боем прорываясь сквозь заросли. Так же легко, будто и вовсе не устал, Иорвет спрыгнул к обгорелым перекрытиям. Перешагивая обломки, прошелся, поковырял носком сапога в смеси прелой листвы, пепла и кирпичной крошки и обернулся, одаривая Наирэ насмешливой улыбкой, затронувшей, правда, только глаз. Стоило отдать эльфу должное, он не прокомментировал поцарапанный ветками лоб, застрявшие в волосах листья и капли пота, текущие по вискам. Театрально взмахнув рукой и согнувшись, как артист, в поклоне, Иорвет откинул крышку погреба, заглянул внутрь и, будто только убедившись, что место действительно то, подманил Наирэ рукой, как собачонку. — Спрыгнешь следом, — она не успела кивнуть, глядя на темноволосую макушку, исчезающую в дыре. Лестница в погребе была. Лежала сгнившими, покрытыми беловатой плесенью, обломками в дальнем углу. Плотная, тянущаяся будто патока темнота, сгущалась у стен земляной каморки, и ступеньки проступали из нее лишь слегка. Самыми кончиками обломанных зазубринами краев. Свет вползал в люк стеснительно и не уходил дальше порога. От спрыгнувшего Иорвета остались силуэт да протянутые вверх беловатые руки со сползшими до локтей рукавами. — Аккуратно, beanna. Не убейся, — снизу раздался смешок, и, только Наирэ села на край люка, пальцы эльфа впились под коленками. Шершавая кожа, его кожа, с дорожками незаметных обычно шрамов, с мозолями от мечей чувствовалась странно. Юбка, как назло, задралась, и голые ноги, молочно-белые в окружающей темноте погреба, покрытые редкими волосками, висели у Иорвета перед лицом. Незнамо от чего засмущавшись, Наирэ попыталась одернуть подол, на котором крепко сидела, но руки уже потащили ее вниз. Она взвизгнула, ухнув в люк, и тут же зависла в воздухе, испуганно стискивая мужские плечи. Пальцы под юбкой пришли в движение. Бесстыже скользнули по бедрам, добрались до пояса, сжали. Иорвет выпутался из вороха ткани, все еще придерживая Наирэ навесу, и только потом, прихватив за талию уже через рубашку, опустил на пол. Прошла лишь пара секунд. Волна стыдливого румянца омывала щеки и грозилась убить Наирэ повышенным давлением. Иорвет же ни разу не изменился в лице. — И… что дальше? — она блеяла, как овца, шедшая на заклание, но ничего не могла поделать с предательским голосом. Эльф молча ткнул в угол пальцем и вытащил из-за пазухи свернутую карту. Щурясь в скудных лучах света, он покрутил ее у лица. Постоял хмурый, то ли прислушиваясь к шуму деревни, то ли раздумывая. — Чего ты боишься больше всего, Naire? Впервые с мясорубки в зимнем лесу он произнес это слово. Имя? Или оскорбление? От шока, Наирэ чуть не ляпнула: «Тебя!» — но вовремя прикусила язык. — Я… не знаю? — Главное, что не темноты. Крышка люка грохнула, закрываясь. Обрубила толкущимся на пятачке лучам ноги. Силуэт Иорвета растворился, и слышалось лишь, как снаружи скрежещет тяжелое, служившее ручкой, заржавевшее кольцо. — Пойдешь в деревню ночью, — голос раздался совсем близко неожиданно, Наирэ и не услышала, как эльф подошел, — днем в корчме нечего делать. Все местные работают, а путешественники только байки и могут рассказывать. Твоя задача, beanna, слиться с деревенскими. Потом, когда уйдешь, никто не должен вспомнить, где видел тебя в последний или первый раз. — Хорошо. А что говорить? Нужна какая-нибудь легенда, наверное, — темнота заставляла шептать, и ее голос из-за этого звучал болезненно, будто сорванный многочасовыми криками. — Сама придумай. Ты баба, а вы легко втираетесь в доверие. Иорвет вряд ли знал, как тяжело втираться в доверие, когда не знаешь, что происходит, пугаешься и заикаешься, словно умалишенная. Адела бы рассказала ему об этом в красочных подробностях, но Адела была далеко. И Наирэ, сидящая на холодной земле в чернющем погребе, могла лишь надеяться, что бывший командир не отправит ее в деревню к «bloede dh`oine» без инструкций. И к вечеру расщедрится на пару советов. Но когда с ним все было так просто? Лишь спустя сотню вопросов, Наирэ узнала, когда возвращаются с пахоты деревенские мужики, к кому стоит подсаживаться, а к кому нет, да совет говорить «Neen elaine» — «нехорошо», который она для себя перевела, как «по-бедняцки». Все это еще больше разволновало, и Иорвет, устав, видимо, от дрожащего голоска и попыток побродить по погребу, разрешил подремать, но в холодной клубящейся вокруг темноте закрывать глаза было страшно. Над головой поскрипывал потолок, что-то нет-нет, да шуршало, постукивало и ворочалось будто бы внутри стен. Хотелось жара костра, снопа искр, вырывающихся из разогретой древесины, убаюкивающего треска. Но дым грозил им обоим удушьем, поэтому и оставалось представлять, как развеяли бы стылую тьму языки пламени. — Мне взять с собой всю сумку? — по шумному дыханию рядом, она догадалась, что Иорвет нервничает не меньше и уже начинает злиться, но заткнуться не было сил. — Да. — А…? — Просто спи, — чеканя слова обрубил эльф. — А если кто-то захочет обменяться? И что делать с ножом? Вдруг он кого-нибудь напугает? — Если кто-то захочет обменяться, отдашь тетрадь. Нож спрячь под тряпки. А теперь замолчи. От тона Иорвета стало будто еще холоднее. Наирэ поежилась и, понимая, что задремать не получится, потянулась к ремню на поясе. Нож отстегнулся легко, гораздо легче, чем пристегнулся пару дней назад. На ощупь она провела по рукояти пальцами, оглаживая металлические заклепки. Проследила стежки грубой нити на простых кожаных ножнах. Еще в первый раз у шва нашлось три зарубки. Неглубокие, они сошли бы за случайные царапины, если бы не удивительная симметричность. Что это за метки Иорвет не знал или не захотел рассказывать. Наирэ теперь могла выдумать в голове любую историю об Имоне, «подарившем» ей нож, и от этого становилось особенно грустно. — Иорвет? Можно еще кое-что сказать? Это не вопрос. — Ты уже сказала. И задала вопрос. Два вопроса. Наирэ ничуть не удивилась такому ответу. Только разволновалась сильнее, поэтому, стоило ей открыть рот, голос треснул и сорвался. Некрасиво взвизгнув на конце фразы. — Это важно. — Либо говори сейчас, либо молчи вечно, beanna. — Сейчас, — она быстро сунула руку в сумку и, среди скромной парочки вещей, откопала нужную за секундочку, словно та ждала момента запрыгнуть на ладонь. — Вот, возьми. Ты только не сердись… и не смейся. Где ты? Наугад ткнув в бок и никого там не найдя, Наирэ засуетилась. Она все пыталась нащупать чужую руку, чтобы передать куценький браслетик из ниток, но пустота, издеваясь над ней, снова и снова прятала Иорвета. — Не мельтеши. Твои глаза должны были привыкнуть к темноте. Тотчас к ее бедру прижалось чужое, опаляя теплом, внезапным посреди холодной земляной ямы. Наирэ тихонько выдохнула и передала Иорвету вещицу. С удивлением поняв, что видит его очертания в темноте, хотя секунду назад ей чудилась вокруг только непроглядная темень. — Что это? — он повертел браслетик в руках, поднес ближе к лицу, но вряд ли смог разглядеть. — Браслет из ниток. Я обещала его Имону до того, как он… Когда он был жив. Мне хотелось сплести что-то красивое, но ничего кроме твоей куртки не нашлось… Браслет так себе. Но все равно, я хочу оставить его в лесу. Это, вроде как, похоже на прощание. Я только не знаю, как у вас все это принято… Вы что-то поете, кажется… Поэтому, не мог бы ты оставить браслет вместо меня? Чтобы все было правильно. И Имон точно, ну, получил весточку? Иорвет промолчал, но Наирэ показалось, что он кивнул, пусть темнота и могла спрятать реальность за завесу миража. Но движение, которым он убрал вещицу за пазуху было мягким и осторожным. Впервые захотелось увидеть его лицо, проследить за руками. Складочка на лбу, подергивание губ, натруженные ладони, жилистые руки, испещренные выступающими венами, огрубелые пальцы. Как много говорили о настроении Иорвета, оказывается, сущие мелочи. И когда Наирэ научилась подмечать тень злости, растерянности, удивления и одобрения в легком движении брови? До вечера она промаялась, как на иголках. И вылетела бы из подпола стрелой, будь там целая лестница. Ей даже хотелось быстрее оказаться в деревне, пусть та и напоминала ей оставленный дом. Аделу, пасущихся у колодца козочек, неприкосновенный огород. Ветерок нагонял облака, за которыми то и дело, стыдливо, скрывала пухлые щеки луна. На заброшенном участке шебуршала зарослями полыни кошка. Чуть дальше тропинка вливалась в широкую главную улицу, усеянную по бокам ровными домиками. Лишь в некоторых виднелись отсветы лучин, свечей и горящих очагов, у большинства местных же день заканчивался вместе с бодрствованием солнца. Но не у гостей увеселительного заведения. На окраине деревни корчма звучала далеким, надежно спрятанным меж берез, дубов и елей, ульем. Но с каждым шагом Наирэ различала все больше и больше звуков. Шум усиливался, раздавался вширь и заполнял собой сначала тонкую нитку улицы на три дома, потом главную дорогу с выхолощенными ради гостей заборчиками, четкими колеями от телег на влажной земле, аккуратными деревянными часовенками местного культа. Наирэ слышала, как гам превращается в пьяно танцующие голоса мужиков, скрип ворот, лошадиное ржание. Она не знала, гуляли ли местные так всегда (в ее деревне увеселительных заведений никто не строил), но казалось, что отмечают они, как минимум, завтрашний конец света. Главная дорога бежала дальше, а справа, прикрытая высоким забором из кольев, стояла корчма. Застеленная одеялом из сена, с печной трубой и несколькими факелами у дверей она могла бы быть гнездышком зажиточной купеческой семьи. Фантомное, подзабытое за недели путешествия, ощущение от обжигающей каши разлилось у Наирэ по желудку. Уютные отсветы свечей танцевали в окнах, над крышей вился молочный дымок. Неуверенность и страх ляпнуть глупость, попасться на лжи, подставить Иорвета рассеялись. Захотелось зайти внутрь, присесть за стол и, удалецки махнув рукой, запросить чарку кваса. Передернув плечами, стряхивая с себя остатки нерешительности, Наирэ подошла к воротам. Не дав гнетущим мыслям собраться в кучу, навалилась на тяжелую створку. На дворе толпились. В центре, освещенный факелами, бился конь. Черная шкура переливалась от пота, коротко подстриженная грива встала дыбом. Люди обступили его плотным кольцом и во все горло подбадривали мужика по имени Сивка. То и дело кто-то взвизгивал и заставлял толпу отшатнуться, когда животное переставало яростно крутиться и вскидывало задние ноги в тщетной попытке размозжить какому-нибудь зазевавшемуся кмету голову копытом. Теперь уж, в самом центре улья, шум сбивал с ног. Люд бесновался вокруг коня, из корчмы неслись крики и, прорывающаяся сквозь толщу голосов, музыка. Недалеко от ворот спал мужик, посвистывая носом и, с известным только ему интервалом, выдавая звучный храп. За секунду дом растерял гостеприимность, став, вдруг, центром пошлого неконтролируемого веселья. Не понимая, на что надеялась, Наирэ сильнее сжала концы самодельной сумки. Твердость в руках придала ей уверенности, и, поудобнее перехватив котомку, она шагнула вперед. Всеми силами делая вид, что перетянутые бечевой гениталии коня ее не шокируют, спящий на земле мужик в одном лапте и подранной рубахе не отвращает, а громогласная толпа не пугает. Она проскользнула мимо незамеченной. Обошла колодец — дыру, огороженную деревянным срубом без крыши, вступила в лужу, лишь бы не подходить близко к народу, прижалась к стеночке и доползла до двери почти на ощупь. Изнутри пахнуло спертым воздухом, бражкой и рвотой. Горели свечи. Маленькие огрызки, залитые матовыми слезами. За расставленными вдоль стен столами жрали, пили и громко, пытаясь перекричать соседей, разговаривали. На одном, как на сцене, восседал кудрявый парнишка с обмотками вместо лаптей и бренькал на лютне незамысловатую мелодию из серии «два прихлопа, два притопа». Наирэ заметила парочку краснолюдов — низкорослые и плотные, как бочонки, они матерились и отпускали грязные комментарии в адрес подавальщиц. Не обратил внимание бы на них только глухой. Со всех сторон неслись, сливаясь в громогласную свору, переругивания, на первый взгляд, на одну и ту же тему, хотя бесконечный поток аргументов спорщики вываливали на разных людей. Вечер только начался, и пока присутствующие еще могли похвастаться целыми лицами, но обещал перевоплотиться в кулачные бои, а может и бесконтрольную драку. С пьяными песнями, матершиной и треском ломающихся скул, челюстей и носовых перегородок. Попав в корчму первый раз, Наирэ засмотрелась. Не то растерявшись, не то забыв, зачем пришла. Она озиралась по сторонам, пытаясь впитать в себя происходящее. И любая мелочь выглядела для нее необычайно важной. Все требовалось запомнить и в красочных подробностях пересказать Иорвету. — Либо заходи, девка, либо я выйду и возьму тебя с собой, — в лицо дыхнули смесью кислого пива, чеснока и горького табаку. Мужик засмеялся, увидев, как от него отмахнулись. Розовый обветренный рот, все в кусочках торчащей мертвой кожи, оголил гнилые зубы. Эмаль, почти прозрачная, терялась среди смрадной рыхлой черноты. От дыхания что-то, отделившееся от одного из передних зубов, покачивалось и, кажется, хотело оторваться, пытаясь то ли сбежать, то ли переселиться на лицо Наирэ. У нее от запаха заслезились глаза, но отвести их от рта, то расползающегося в многоговорящей ухмылке, то зовущего выйти из корчмы и отправиться на сеновал, она не могла. Наирэ видела совсем другие губы — маленькие и тонкие. Те никогда не закрывались и исторгали из себя постоянные оскорбления. Лицо плыло из-за растворяющейся акварельной краской кожи, но запах — насыщенная вонь дешевого вина из картонной коробки — бил Наирэ под дых. Ей даже показалось, что она слышит поскуливание пса в другой комнате, шум телевизора с очередной вральской политической программой и грохот захлопывающейся железной двери в подъезде. Видение было таким настоящим, таким четким, если не считать плывущего в тумане лица, что Наирэ на секундочку подумала о Иорвете, Аделе, Имоне, как о видениях. Плоде воображения помешанного человека. — Вам бы п`оспаться, Фока, а не девок кад`ить. За спиной у мужика выросла дородная широкоплечая подавальщица. Личико у нее было, по сравнению с телом, совсем детское — при желании поместилось бы в ладони. Щеки румяные, на висках от беготни по залу выступил пот. Она смотрела открыто и даже наивно, и хмурость от разговора с подвыпившим постояльцем ее совсем не портила. Хотя и красоткой ее язык назвать не поворачивался. Слишком уж странно смотрелась маленькая темная головка, насаженная на бычью шею. — Не учи меня баб трахать, Збышка! — Подавальщица на это лишь подтолкнула пьянчугу в спину. Наирэ не удивилась, когда мужик вывалился из дверей и, пошатываясь, поплелся к оруще-визжащей толпе, наблюдающей за объездкой черного коня. Похоже залитая алкоголем до самых ушей душа требовала активного продолжения банкета и просто сидеть на лавке с кружкой ее не устраивало. А домогаться женского внимания было не с руки — Збышка внушала страх по-мужски широкими плечами, плотным телосложением и ростом. Наирэ могла бы уткнуться носом в яремную впадинку, если бы решилась подойти поближе. Примерно так же было и с Иорветом, но даже он бы, наверное, смотрелся рядом с подавальщицей меньше. Та отличалась уж слишком «широкой костью». — Вы не местная. Куда ж ваш муж смот`ит, когда одну в такую темень в ко`чму отпускает. — Збышка качнула головкой и, уперев руки в боки, хлопнула пустым подносом по бедру. — Так вышло… Мне бы поесть с дороги. Подавальщица скользнула маленькими глазками от макушки Наирэ до самых пяток, убедилась в чем-то своем, кивнула и развернувшись осмотрела столы. За всеми сидел народ. Где-то совсем поддатый, где-то стремящийся добиться нужной кондиции. Женщины, видимо, не одаривали заведение своим присутствием, и отовсюду звучали только пьяные мужские выкрики и смех. В углу, где собрались ребята помоложе, еще можно было рассмотреть пару юбок и кос, но девушки не совались дальше стола и не успокаивали Наирэ своим присутствием. Она испугалась, что Збышка посадит ее под бок к какому-нибудь пьяному кмету и всю ночь придется вытягивать из того ответы на вопросы и терпеть потные руки, пытающиеся прихватить за ляжку. — Лучше вам в закуточек сесть. Вооон туды, — и подавальщица ткнула пальцем в противоположный от молодежи угол. — У нас там только детки всегда сидят, шоб их никто пугать не вздумал. А то, мужики эти, как напьются, так давай бедных нищенок зади`ать. Говорок у Збышки отличался от всего, что Наирэ когда-нибудь приходилось слышать. Подавальщица не картавила и не подменяла букву «р» другими, она будто не подозревала — в некоторый словах между гласными и согласными должно стоять что-то еще. — В закуток? Ладно. А.… и мне бы поговорить… По-бабски. Красная юбка, видать, все сказала Збышке. И руку прикладывать к животу не пришлось. Лицо у нее не изменило выражения, оставаясь все таким же нахмурено-доброжелательным. — Да поняла я. Че, думаешь, ду`а что-ли? Бабу с делами с`азу видно. Вот и гово`ю, муженек у тебя так себе, `аз одну отпускает. Легенда вокруг Наирэ рождалась сама. Откуда-то взялся муж, не особо заботливый и внимательный к болеющей жене. Наложился на долгую дорогу, потрепанный внешний вид, тряпки с чужого плеча. Оставалось только поддерживать сложившийся в голове у наблюдательной подавальщицы образ. — Супа тебе п`инесу. Суп для бабы всегда хо`ошо. Хоть, когда дела, хоть, когда нет. — Я только без денег, — непоколебимое лицо Збышки дрогнуло, и Наирэ поспешила ее успокоить. — Но я готова поработать. Любое задание выполню ради одной тарелки супа. Луну ничего горячего не ела! За спиной подавальщицы пьяный народ продолжал гудеть. Тощий длинный кмет с куцыми нечёсаными усами послал краснолюда из-за соседнего стола «лизать коровье гузно», и тот рвался бить морды и человеку, и своим товарищам, которые пытались усадить его на скамью. Мальчишка с лютней усиленно дергал струны, устроившись на столе, словно курица на насесте, но не мог заглушить разрастающейся брани. Молодняк это не останавливало, и одна из девок — маленькая и полная, будто кастрюлька, с копной рыжих волос — явно красуясь, танцевала. — Доб`о. `аз уж мужик за тобой не п`исмат`ивает, то я за плату п`исмат`ю. Под нарастающий, словно расходящаяся гроза, шум, Збышка двинулась к стойке, за которой дышал паром на белокаменной печи котел. Ягодицы заметно покачивались, поднос не переставая стучал по бедру. Стоило ей приблизиться к закутку, где творилась магия приготовления одного единственного блюда (скорее всего, оно было бессменным долгие-долгие годы), ей на встречу вывалился краснолюд. Широченный, в ярко-красных сапогах по колено, смотрящихся на нем, как чулки, с аккуратно подрезанной бородой и пышными усищами, кончики которых гордо торчали вверх и блестели от жира. Он так же, как и его соплеменники, был мастак надрывать глотку и материться, но делал это безыскусно и, можно сказать, без огонька. Никаких посылов в дальние эротические путешествия и херов обвисших. — Трындишь, свиристелка? А работать за тебя кто будет? Покойный папаша? Да он даже мать твою трахал, трахал, а получилась все равно поебень какая-то! Марш на кухню! Марш обслуживать столы! Что ты зенки вылупила, как корова на подое?! Збышка просочилась за стойку, старательно огибая стоящего на пути хозяина (а в том, что это был именно хозяин не приходилось сомневаться), насколько могла просочиться дама ее комплекции мимо широкоплечего краснолюда. Тот не отошел и не выказал желания подвинуться, продолжая загораживать путь, еще и растопырил локти в придачу. Бегущей на кухню второй подавальщице пришлось притормозить. Она тут же получила шлепок по заднице огромной ручищей и, огласив криком всю корчму, чуть не уронила поднос с пустыми кружками. — Вы меня разорить хотите? Вы не в борделе чтобы жопами крутить! Ходят как на прогулке в парке, ты погляди на них! От двери Наирэ видела подавальщиц, недовольно шепчущихся между собой, но хозяину их было не слышно. Он орал до хрипоты и вряд ли мог расслышать сам себя из-за звона в ушах. Продолжая распекать нерадивых работниц, краснолюд вразвалочку прошествовал к одному из столов и угнездился там, подложив на низенькую скамью подушку. Хлопнув, не здороваясь с собутыльниками, кружку пива (белая пена шапкой возвышалась над краями), он разразился новыми криками. Про баб, которые только и думают, как бы нажиться за его счет, трахнуться с мужиком побогаче, да начать рожать свиноматкой. И больше, конечно же, никогда не работать. Старик в красной хламиде угрюмо ковырялся в миске, смахивая длиннющей седой бородой крошки со стола, и молчал. Мужик напротив, жирный боров, поддакивал и при каждом слове, вылетающем изо рта, по его подбородкам проходила дрожь, и они тряслись, будто сделанные из желе. Отвлекшись на странную тройку мужиков, сидящих отдельно от сброда деревенских, Наирэ пропустила окончание ссоры с коровьим гузном. Она только уловила музыку, зазвучавшую из-за стихших криков громче. Приосанившийся лютнист улыбался и притопывал в такт незамысловатому мотивчику, молодежь, особенно «кастрюлька», пустилась в пляс и весело гикала, когда кто-то из компании выписывал ногами замысловатый пируэт. Наирэ прошла к своему закутку, не отрывая глаз от танцев. Те удавались местным с какой-то необычной, деревенской простотой. Никакие тренировки не подарили бы такую легкость движений кому-нибудь вроде неуверенной Наирэ. Но, несмотря на общую слаженность, рыжеволосая девушка выделялась, как яркое цветное пятно на белой, только выкрашенной стене. Она взмахивала юбками, вилась вокруг парня в синем камзоле, трепала ему волосы, гладила шею, пару раз отходила, чтобы потрясти грудью, красиво поднимающейся над туго затянутым корсетом. Сильное гибкое тело извивалось, руки скользили по бедрам, голова запрокидывалась. Эротичное представление, достойное подмостков любого борделя, было адресовано только одному мужчине. Но тот словно и не замечал всех попыток девушки завлечь его. Он даже не поднялся от стола, продолжая прикладываться к кружке и запихивать за щеку кусочки печеной курицы. Наирэ все смотрела на танец, и красота происходящего ускользала от нее сквозь свечной дым через то и дело открывающуюся дверь. Что-то смущало. Не давало насладиться видами, позавидовать пышным ладным формам, полюбоваться чувственными движениями. — Эй, лоханка, шо ты встала? Садись, в ногах правды нет! — Наирэ обернулась, встречаясь глазами с одним из «деток». — Али бздишь? Парнишка с лицом, усыпанным ярко-красными воспаленными угрями, паскудно улыбнулся. Выглядел он лет на тринадцать, но был мелковат, хотя руки, явно опережающие рост тела, висели, казалось, ниже колен. Другие дети, сидящие за столом, заулыбались, но неуверенно. Поглядывая на своего «главаря» вопросительно, с затаенной надеждой на похвалу. Единственная девчонка, в замызганном платье, прижалась к его боку и, показательно, погладила пальчиками по щеке. Лет ей было около десяти. — Танцует красиво, — Наирэ махнула рукой за спину и села, заставляя двух мальчишек подвинуться. — А я думал немочь бабья не дает. Пацан вел себя нагло. Сплевывал на пол, лыбился, показывая сломанные гнилые зубы, тискал девчушку за плоскую грудь. Другие дети, глядя на него совсем расслабились и заржали уже всерьез. Наирэ смутилась бы, если бы не острая жалость к худющим, как жертвы голодной многолетней осады, детям. Наверно, подумалось ей, на стоянке подполом по юбке растеклось огромное красное пятно, стоп-сигналом теперь освещающее на всю корчму ее беду. И опять получалось злиться лишь на себя, а не на Иорвета, оставившего это без комментариев, и не на пацаненка, умеющего только нападать первым. — Застала в дороге, — поделилась Наирэ доверительно и улыбнулась, — никуда от этой немочи не деться. Твоя девочка, поди, уже об этом знает? — Я не девочка! И все я знаю. — Может тогда тряпками поможешь? — Самой не хватает! — девчушка огрызнулась и снова, с остервенением, принялась терзать щеку главаря пальцами. — Понимаю. Меня, кстати, Наирэ зовут. Дети переглянулись. Один из мальчишек, сидящих рядом, потянулся почесать нос, длиннорукий пацан на это, отпустив несуществующую грудь подружки, дернул мочку правого уха. Наирэ поняла, что «детки», обижаемые местными пьяницами, уже решили, как именно будут ее грабить. — Я Бедка, а это мой муж — Кот. Справа от тебя, немочь, Рербик, а дальше Вячко — он у нас недавно. Что из этого было именами, а что кличками Наирэ не догадалась бы, даже будь у нее с собой словарик беспризорного жаргона. Только от Кота слишком явно пахло придуманным именем, которое он еще и взял себе сам. Выбрал покрасивше, хотя напоминал больше не кота, пусть и уличного, а безродного не пойми от каких кровей рожденного пса. Нескладный, с ввалившимися огромными карими глазами, взлохмаченный и грязный. Не представляя, что ответить (не говорить же: «Приятно познакомиться, ребята!»), Наирэ только тянула губы в улыбке и кивала. Она все оглядывала стол, пытаясь подобрать тему разговора. Но кроме пустых мисок на нем ничего не было. — Вкусно тут готовят? — брякнула она, уже совсем растерявшись. — Кишки набить можно, — ответил Кот, вальяжно откинувшись на стену, — нам тут жуй за просто так наливают. Хозяин батушный. Грешки молодости все искупляет, да никак не искупит. Вишь, — он дернул головой, и грязные патлы взметнулись единой шапкой, — со святым людом теперь водится. А раньше… — У него хвост до Синих гор, — голос Вячко зазвучал справа тихонечко, почти шепотом. — До Драконьих, бажбан! Бедка бросила мучить мужью щеку. Привалилась к его плечу и сидела с закрытыми глазами. А гаркнув последнюю фразу, окончательно сползла вниз, укладываясь на скамью. Видать, после еды, да в пышущей жаром корчме, ее разморило. Беседа не клеилась. Дети смотрели на Наирэ с усмешкой, выжидательно пялились, старательно заговаривали зубы. Половина слов звучала, как когда-то эльфский — неясный набор звуков, несущий за собой только ярко-белую пустоту в мозгах. — А вы, что, прямо здесь и ночуете? Может и мне можно будет на скамье ночку провести? — Не, немочь, мы в город. У нас там малина, — Кот улыбнулся, и прыщи запрыгали у него по лицу. — Не поздновато? Ворота, наверное, уже закрыли? — А мы ходы знаем! — на этот раз Вячко сказал свое слово громко, с пышущей во все стороны гордостью. И тут же получил в челюсть от Рербика. Да так смачно, что чуть не свалился со скамьи. Наирэ учуяла шанс и сразу, пока ребятишки не успели прикинуться дурачками, пошла в наступление. — Значит так, пацаны и дамы. У меня для вас деловое предложение. В лесу сидит мой мужик, и у него тоже — как вы там говорите? — хвост до самых гор. Трупами можно мостовые выкладывать. И ему очень нужно в город. Бедка поднялась, вперившись маленькими внимательными глазками в лицо Наирэ. Та почувствовала, как с нее буквально снимают скальп. Девчонка с удовольствием бы залезла ей в мозги и покопалась там, отыскивая правду и про мужика, и про трупы. С Кота же схлынула вся вальяжность. Он сжался, став еще меньше, подтянул к груди длинные ручищи и даже немного отстранился от стола, будто это малюсенькое расстояние могло спасти его от авторитета покрупнее. Наирэ была очень убедительной, зная, что Иорвет уже макал бы главаренка головой в местный нужник. И Кот будто чувствовал: с неизвестным «хвостатым» ему тягаться еще не под силу. — Мне нужна информация, как попасть в город ночью. В обход стражи. Естественно, я заплачу, — Наирэ выдержала паузу. — Говорите, чего надо принести. И завтра, в это же время, я принесу. Дети молча переглядывались. У потерянного Кота уже никто не искал одобрения, не смотрел благоговейно в рот. Рербик и Вячко проскользнули под столом поближе к Бедке. Уселись на скамью, зажав девчонку боками, оттесняя главаря. И не зная, что делать, все трое притиснулись друг к другу, как котята, и глядели на Наирэ испуганными настороженными глазами. Когда тишина стала почти громогласно непристойной в шумной, наполненной криками и музыкой, корчме, Кот встал. — Мы своих секретов кому попало не выдаем, — грозно сведя брови отрапортовал он, — но, раз хорошему человеку надобно в город, то я скажу. Но… либо пусть сам приходит, обкашляем, либо приноси сухофрукты. Нормально так, кулек. Жменьку не возьму. Усвоила? Наирэ кивнула и Кот, еще раз окинув ее всю, с головы до пяток, взглядом, стащил Вятко со скамьи и толкнул в проход. Остальные повскакивали следом. И даже Бедка растеряла всю аристократично-босячную манеру томно оглаживать прыщи своего мужа пальчиком. — Уходим, шпана. До свидания, — Кот кивнул, прощаясь, и неуверенно улыбнулся. — Сухофруктов бы засахаренных… — и не говоря больше ни слова, удалился следом за своими ребятами, ждущими его около дверей. Выдохнув, Наирэ вдруг поняла, что последние минуты разговора почти не дышала. Да и звуки корчмы, громкие, бьющие по ушам, носились так далеко на заднем плане, что было и не дотянуться. Теперь снова затренькала лютня, в умелых руках молодого менестреля, заголосили подавальщицы то предлагая пива, то разнимая драчунов, застучали об стол чарки и миски. Затанцевала «кастрюлька». Взглянув на нее теперь, Наирэ с легкостью поняла, что не так. Волосы девушки не двигались, как бы она не вертелась, словно их прибили. Лишь кончики переброшенных через плечи кос покачивались в такт движениям, но выпущенные из прически локоны, подколотые у висков художественными завитушками, сидели на голове настолько непоколебимо, словно так и выросли. Наблюдать за ней и ее «возлюбленным» было забавно, в большей степени, из-за парня. Он не выказывал соблазнительнице благосклонности. Ни жестом, ни взглядом, ни даже капелькой заинтересованности к ее прикосновениям или трепещущему в танце телу. Его не завлекали ни оголявшиеся ноги, ни готовая вот-вот вывалиться из корсета грудь. Парень пил, ел, смеялся и разговаривал, пританцовывал на месте в так музыке, но ни явно увлеченная им барышня, ни другие девы за столом не интересовали его настолько, чтобы отвлечься от миски с супом, тарелки с запеченной курятиной и сыром, кружки пива. Девушка обижалась, притворно сильно надувала пухлые обкусанные до красноты губы, топала ножками, но не бросала своих попыток увлечь равнодушного парня хоть чем-нибудь. Даже если это что-то — откровенные притирания грудью и полушутливые поцелуи ненаглядного в испачканные пеной и жиром бульона губы. Наирэ пронаблюдала за ними весь вечер. Ей миска супа не досталась — подбежавшая в запале работы раскрасневшаяся вспотевшая Збышка шепнула, что хозяин сегодня не в духе и кормить бесплатно она не рискнет, пока он не оставит их убираться и не уйдет наверх спать. Но зато принесла много свежего сена, больше волнуясь за испорченную кровью скамью, чем за юбку гостьи. К концу вечера, когда самых пьяных вынесли в двери товарищи покрепче, хозяин, обпившись и обблевав стол, уполз спать на второй этаж, а менестрель, перехватив оставшийся от добрых слушателей кусок курятины, подобрал набросанные монетки и, расцеловав худую и фигуристую подавальщицу в щеки, ускакал стелить себе на кухне сено на ночь. Наирэ могла дать руку на отсечение, что рыжеволосая танцунья — эльфка, а парень в камзоле либо в принципе не заинтересован в женских прелестях, либо просто импотент. Девчонка была пухленькой и коротконогой, слишком одаренной природой для представительницы прекрасной ушастой расы — Адела описывала их, как тонкокостных изящных созданий, а Наирэ видела перед собой обычную молодую бабу: сексуально-уверенную, до самых краев, в своей неотразимости, но при этом слишком низенькую, толстенькую и круглолицую для эльфки. Но с острыми ушами, которые и прикрывала старательно зафиксированная прическа. Видимо, ее ненаглядному те уши не нравились. За вечер девчонка добилась только парочки жидких аплодисментов и почти презрительную улыбку в спину. Парня в ней не заинтересовала даже неприличная для местных готовность раздвинуть ноги в тени за корчмой, и «кастрюлька», с горя, махнула залпом кружку пива и ушла расстроенная. Остальная молодежь рассосалась следом. Да так быстро, словно кто-то повернул рубильник, выключающий способность заливаться водкой, обжиматься и дергаться в танце. Когда за столами остались самые упорные (или просто спящие) господа, подавальщицы затушили свечи, заменив их на лампадки — наполненные жиром крупные осколки от глиняной посуды. Наирэ так и сидела, дожидаясь обещанного супа. Вторая подавальщица протирала столы, Збышка поднимала на них скамейки. Никто не пытался указать Наирэ на дверь, и она, мучаясь неуверенностью и стыдом за свое вымогательство и предстоящую ложь, молча наблюдала за их работой. В общении с Иорветом она вывела для себя простенькую закономерность — лживая уверенность тоже уверенность. Стоит лишь получше спрятаться за маской, посаженной на клей. — Супчик или па`аботаешь? Збышка бросила скамьи и подошла, возвышаясь над Наирэ на добрый метр. Она опять упиралась кулачками в талию, видимо это была самая любимая (или просто удобная?) ее поза. Румяное улыбчивое лицо внушало только доверие и казалось даже красивым, но размашистая фигура с растопыренными локтями навевала мысли об увечьях, которые могут нанести эти ручищи и ножищи в случае страшной обиды их хозяйки. Наирэ заранее надеялась избежать расправы, хотя пока и не была уверена, что миролюбиво настроенная подавальщица на это способна. Отчего-то казалось, что такое большое тело хранит в себе непроходимые многокилометровые топи, и черти в них живут страх какие голодные. — Я бы сначала поела, Збышка. Мы с мужем шли лесом три недели, и я ну такая измотанная! Еще чуть-чуть и рухну прям вам под стол. Мой, конечно, хороший охотник. С трех метров белке в глаз попадет, но все равно… Ты же понимаешь, дорога — это тяжело. Да еще и… Дела бабьи не вовремя начались… — Наирэ улыбнулась уголками губ и, словно стесняясь, опустила глаза. — Не помню, шоб называлась, — голос Збышки прозвучал удивленно, да и на простом крестьянском лице отразились все мыслительные потуги вспомнить, откуда гостья может знать ее имя. Наирэ этого не увидела, продолжая разглядывать столешницу, но смятение почувствовала затылком. — Тот мужик в дверях так тебя назвал. А я запомнила. Ты ведь мне помочь согласилась, поэтому я подумала, что имя моей благодетельницы — это важно. Тебя зовут как-то по-другому? Если я тебя обидела… — Збышка я. П`ально все. Сейчас супа п`инесу. Подавальщица развернулась и, слегка переваливаясь и почти не поднимая ног (шутка ли, за вечер ни разу не присесть с таким весом), проковыляла к кухне. Бряцнула крышка котла, загремела глиняная посуда. Развалившийся за стойкой менестрель неразборчиво выругался, Збышка в ответ посоветовала: «Не `аскидывать где попало свои хлебосочные ходули!» Обратно она вернулась, держа наполненную до краев миску с густой наваристой похлебкой, ложка торчала между грудей, засунутая за кромку корсета рукояткой. — Ешь. Только не тяни кота за яйца. Нам еще солому менять, а это всегда на полночи затягивается. Наирэ молча отхлебнула, стараясь не принюхиваться. Запахи в опустевшей корчме смешивались и вокруг стола пахло и рвотой, и мочой, и дешевой водкой. И слегка, если втянуть воздух поглубже, мясом с овощами. Да и цвет у супа был странный — серовато-коричневое варево напоминало кашу, но елось на ура. Тепло медленно стекало в желудок с каждой съеденной ложкой, и внутри постепенно раскочегаривалась печь. Разом захотелось и жить, и спать, и не откладывать выполнения дела в долгий ящик. Тем более что Збышка присела напротив, вытянула длинные ноги и уставилась на Наирэ в упор, не стесняясь и не думая скрывать интерес. По глазам ее было видно, что вопросы давно сформировались в этой маленькой головке и приготовились сорваться с языка. Просто пока хозяйка еще не поймала подходящего момента, чтобы обстрелять ими гостью и, как боевой трофей, унести с собой выпавшие ответы. — Задавай любые вопросы, ты ведь мне помогла. — Наирэ снова улыбнулась, выражая необъятную благодарность. — Муж твой, — сразу пошла в наступление Збышка, — где? Почему не с тобой в ко`чме? Одну отпустил в темноте по чужой де`евне ша`иться. — В лесу остался. Он у меня… покалеченный. Ну, знаешь, урод. Не любит, когда на него смотрят, стесняется. А я подумала, вдруг в город не пропустят и придется обратно идти. Еще луну одних зайцев жевать. Сил уже нет. Скамья напротив заскрипела, стол дрогнул — Збышка, заинтересованная, качнулась ближе, а вместе с ней и вся мебель. — П`ям совсем-совсем у`од? И ты с ним все равно… того? В мире Наирэ у женщин было множество интересов. Они учились, работали, смотрели фильмы, проваливались в книги по самое темечко, путешествовали и могли за всю недолгую человеческую жизнь сходить на тысячи мастер-классов, записаться на сотни курсов и получить десятки дипломов. Здесь разнообразия не предоставляли и «сильному полу». Этот мир для многих сужался до одной деревеньки, одного дома и одной койки. Мужики пахали землю и надирались после тяжелой работы до галлюцинаций, женщины рожали пока «бог дает» и плакали в подушку, когда защитник семейного очага и любовь всей жизни блевал в сенях дешевой водкой. Сыновья у них мечтали попасть на войну и стать героями баллад, а дочери жили с уверенностью, что вот-вот и прискачет принц, заберет в свою деревню и жизнь у них будет совсем не такой. И мечтали. Все детство и молодость мечтали повесить себе на шею ярмо потяжелее. Чтобы «как в сказке». Чтобы «пока смерть не разлучит нас». Наирэ не удивилась, что Збышка сгорала от любопытства такого толка. Ребенок эпохи, она тоже хотела побыстрее перейти из «мазельки» в «милсдарыню». — У него ожог. На лице. Но для меня он все равно красивый. Я ведь его люблю. Вранье сорвалось с губ легко и непринужденно. Настоящий шрам стал ожогом, ненавистный эльф любимым мужем, а проклятие — сказкой, удивительно вспыхнувшим чувством. Из реальности осталась одна Наирэ, перекручивающая факты и выдумывающая небылицы. Лишь бы получилось покрасивее да поудалее. Чтобы ни один стражник, до которого вскоре докатится столь романтичный рассказ, не узнал в герое-любовнике неизвестной бабы из корчмы, вполне известного эльфа, раненного неподалеку месяц назад. Но вранье нисколько не испортило Збышке впечатления. От фразы о любви она совсем поплыла и, стараясь стать еще ближе к Наирэ, практически легла на стол. — Ст`ашный ожог? — Ему прижгли глаз факелом. Подавальщица ахнула, зажимая ладонью рот. Небольшие глазки расширились, и в свете одинокого огонька лампадки удалось разглядеть их золотисто-карий цвет. — Великая Мелитэле. Так он еще и слепец… Хо`ошая ты жинка, д`угая бы убёгла. Збышка, как рыбка, зацепилась губами за крючок, и оставалось только, не теряя времени, подсекать и вытягивать ее на воздух, чтобы не начала трепыхаться. Задай Наирэ ненужный вопрос, и она бы тут же сорвалась. Безвозвратно. — Он потерял глаз до свадьбы, — она постаралась изменить стеснительную улыбку на мечтательную, — спасал меня от скотоэлей и их командира… Да что рассказывать об этом… Только рану бередить, а ты, наверно, в корчме и не таких баек наслушалась. Не поверишь мне. — `асказывай! Шо ты! Я туты и не балакаю ни с кем. Оден и не позволяет нам `ассиживаться и языком чесать с гостями. А исто`ия всегда наст`оение поднять может, особенно если ноги уже не ходют. Да и… п`о любовь кто тут `асскажет? Только сест`а моя и этот музыкантишка. Будь он неладен. Эмоции на лице подавальщицы менялись со скоростью проносящегося мимо станции поезда. Она то пучила глаза, пытаясь показать, как интересно ей послушать историю, то хмурилась, вспоминая о хозяине, то алела при слове «любовь» и совсем раскисала, теребя руками край фартука и кусая губы, говоря о сестре и лютнисте. С нее можно было писать картины, и на каждой представал бы совсем иной человек, настолько малейшее движение мышц меняло Збышку. Не составляло труда читать ее, как книгу. Все шло даже слишком хорошо, и не было для Наирэ, наверное, лучшего варианта. Только наблюдать и говорить поубедительнее. — Случилось все осенью. Стояла такая прекрасная погода, знаешь. Уже не первый сентябрьский холодок, но и не затяжные октябрьские дожди. Утром мамка тулупчик-то натягивала, конечно, но прям на летние платье. Я такое времечко просто обожаю. И не холодно, и не жарко. Знай, маши себе тяпкой сколько влезет. А в лес ходить — одно удовольствие. Тропа сухая, листья вокруг то желтые, то красные, где-то еще зелень проглядывается. Ну загляденье же, — Наирэ замолкла, давая подавальщице время проникнуться выдумкой, и махнула остатки похлебки через край. — Я, вообще-то, одна гулять не очень люблю. Парни иногда засядут в кустах у тропы и так напугают… Белой останешься, но мамка моя — она травница — если пошлет, то тут уж не отвертеться никак. А то и битой можно остаться, или вообще… с козами неделю жить. Поэтому-то и шла я по лесу. Искала травку одну. Бабам разродиться помогает. И такая была хорошая погода, так легко ноги несли, что ушла я в страшную глушь. Смотрю: Ба! а тропинки то нема. Впереди бурелом, камни какие-то навалены, словно и не в лесу я. Тут-то они меня и взяли… Збышка нетерпеливо заерзала, но Наирэ остановилась, раздувая, как угли в очаге, занимающийся в подавальщице интерес. В тишине корчмы слышались только шебуршания залегшей за печью парочки и еле слышные, прорывающиеся сквозь пальцы стоны. Пьяный вдрызг краснолюд наверху так отличался от своих соплеменников, что даже, по-видимому, не умел храпеть. О его наличии можно было и забыть — из-под крыши не доносилось ни единого звука. — Кто? — впечатлившись Збышка заговорила шепотом и даже не зарделась от творящегося под боком непотребства ее сестрицы. — Скотоели. Я, наверно, зашла на их территорию. Говорят, ельфы эти, проклятые, везде ставят охрану, так что попасть к ним в лагерь без стрелы промеж глаз ну попросту невозможно. Не знаю, правда ли это, но я ни одного ушастого ублюдка не заметила, когда мимо прошла. Только по стрелам и поняла, что все… вот она моя смерть. — Ну, а муж твой? Он значится в этот момент появился и все стрелы отбил? — Отбил? Нет, — Наирэ с трудом не рассмеялась над такой наивностью. — Меня ранили в плечо, и щеку сильно оцарапали. Вот, шрамик остался, я его волосами прикрываю. А муж мой, будущий, среди них был… И не захотел он, чтобы другие ельфы меня убили. Понравилась я ему, да и кричала жалобно слишком. Вот он и полез на командира драться. Они, ельфы эти, дурные совсем, когда влюбленные. Не чета людям. Хочешь — убьют кого, хочешь — звезду с неба достанут. Страшные романтики. Ну и боролись они, боролись. Никто из банды лезть не спешил — это вроде как, унижение для главаря-то. Потом можно и повиснуть на ближайшем суку. И тут, смотрю я, мой спаситель побеждать начал, завалил уже противника на землю, в горло вцепился, а тот как возьмет палку из костра, да как ткнет ему в лицо… — А дальше? Дальше что было? Ты его выхаживала потом то, а? В плену? — В плену? Нет. Обо мне в суматохе все забыли, а я взяла да за камушек спряталась, и просидела там до ночи. Ну, а по темноте и от скотоелей легко уйти, особенно когда они пытками, да судом заняты. Да-да, не смотри на меня так. Это я ельфу понравилась, а он мне совсем нет. Его били сильно, хотели повесить. Предатель как никак, ну не кидаться же мне на вооруженных мужиков с кулаками. Я и сбежала оттуда. Потом стыдно было да и жалко его, так уж пронзительно он кричал, когда ему ногти вырывали, но своя жизнь-то дороже. Добежала я, в общем, до дому. Кинулась мамке в ноги, расплакалась, рассказала обо всем. Она мне плечо залечила, ранку на щеке зашила. И стали мы снова жить, как прежде. В лес я больше не ходила — страшно было очень. Только подойду к тропинке, так меня всю колотить начинает, аж корзинку удержать не могу. Перед глазами летящие стрелы встают, а в ушах этот ельф кричит и кричит, кричит и кричит. Прошло пару месяцев, выпал снег. Холодно, на улицу просто так не выйдешь, а в доме печка топится, душно, жарко, хоть из окна в сугроб выпрыгивай. И вот бегаю я туда-сюда — то открою дверь, то закрою. То к крыльцу, то к печи. Мамка в деревне, то какой бабе помогает разрешиться, то дитятю лечит, то просто по домам ходит микстурки от кашля, да насморка продает. А я в хате сижу. И, как-то раз, снега тогда уже по колено было, не меньше, мороз лютый стоял, смотрю, на тропинке мелькнуло что-то. Ну, думаю, показалось. Кто ж в такую погоду в лес пойдет, там же ж и зверья-то не встретишь, все по норам прячутся. Да и темнело уже. Сготовилась у меня каша, стало быть, час точно прошел. Я снова к окну, может мамка из деревни идет, а там со стороны леса мелькнуло. Будто что-то между кустов ходит. Страшно мне стало, я давай вглядываться во все зенки, а сама к топору тянусь. Ну, думаю, если кто из парней придуриваться решил, то я его обухом-то по хребту и огрею, чтоб больше неповадно было. Ну и смотрела я, смотрела, а там ничего больше. Тишина, и ни одна веточка не шелохнется. Дай, думаю, выйду и крикну. Если уж наши парни, то откликнутся, а если медведь к деревне близко подошел, то авось испугается эха и убежит. — Ду`а что-ли? — возмутилась Збышка, но все еще таинственным шепотом. На лице у нее, в этот момент, происходила эмоциональная война. Заинтересованность и негодование боролись за право стать полноправным владельцем территории. Наирэ, до этого успешно сдерживавшая смех, не удержалась и расхохоталась. И от вопроса, и от яркой мимики подавальщицы. — Я, когда боюсь совершенно не могу думать. Всегда глупость какую сотворю, и тогда тоже, придумала себе, что меня кто-то испугается, если я с топором на крыльцо выйду. Ну так ты дальше слушай! Вышла я, значит, на улицу и как заору: «Кто здесь? А ну выходи!». Эхо аж до деревни долетело, мне мамка потом рассказывала, что меня и у Прокофьева сына слышно было и у бабы Савельи тоже. Стою я, босая и в одной рубахе, и с топором, жду, что отзовется кто или треск послышится, когда медведь побежит через лес. Но ничего в ответ не происходит, только тишина стоит такая, словно умерли все, а я одна в деревне осталась. Испугалась я еще пуще, и тут из леса он. Проскочил поле за секундочку, я даже отшатнуться не успела, бухнулся передо мной на колени и как давай стенать. Любит меня, значит, жить не может, от братьев своих сбежал, чтобы со мною быть, и если я позволю, то он хоть сейчас во всех грехах матери Мелитэле покается, кольца найдет, и станем мы мужем и женою. — А ты что? — А я в дом прыгнула и дверь заперла. Вдруг больной какой-то. Но потом согласилась, конечно. Меня ж никто замуж не звал, все думали, что мамка моя ведьма, а тут такое признание красивое, как не устоять. Да и сильный он, с командиром своим так дрался… Как волк! А то, что глаза нет, да и черт с ним. Я ж не за глаза замуж пошла. Толпа за окнами разбрелась. Слышалось, как фырчит на дворе усталое перепуганное сборищем животное. Волнительно бьет копытом. В корчме парочка у печки уснула. Менестрель мелодично похрапывал. Его дама сердца не издавала ни звука, даже во сне скрываясь от случайных зрителей. Збышка вытирала скупые слезки передником и хлюпала носом. О чужой и своей любви, которая никогда не будет такой же красивой. О потерянном глазу незнакомого ей эльфа. О смелости и самоотверженности влюбленных. Наирэ смотрела в черное стекло окна, в котором отражалась как в зеркале. Следила за подрагивающими отсветами лампадок. Те тускло рассеивали мрак желтоватыми всполохами пламени, и в корчме от них создавались уютные теплые сумерки. В душе ее, несмотря на съеденную похлебку, крышу над головой на ночь и мягкое сухое сено на скамье, разливался колючий холод злого торжества. Она пыталась загнать поглубже некрасивую победную ухмылку и все отворачивалась от Збышки, прикрывала лицо руками, словно тоже плакала от накативших болезненных воспоминаний. — Шо ж ты, баба, его одного в лесу оставила? П`ивела б, поел но`мально, спать здесь лег! А то сидит там один… на холоде… Майская ночь радовала деревенских чистым небом, пузатой луной и любовно потирающимся о голую кожу теплом. Под окнами стрекотали кузнечики, вдалеке, то и дело, ухал сыч, в полях ближе пел соловей. Но глуповатая подавальщица разом ослепла и оглохла. Ей застилали глаза романтические слезы. А в ушах все звучали и звучали красивые признания в любви. Обмануть ее было так просто, словно она больше жизни хотела обмануться. — Не плачь, — Наирэ взяла ее за руки и легонько погладила костяшки пальцем, успокаивая. — Не хочет он лицо людям показывать. Стыдно ему. Как же ж я б его уговорила? Силой тащить? Он и в город заходить не желает. Я, честно сказать, надеялась, что где-то в деревне найду куртку новую или плащ… Ты не знаешь, Збышка, может у кого тут есть вещичка ненужная? Это бы нам с мужем очень помогло. Получив утвердительный кивок и глядя в радостное лицо подавальщицы, все еще залитое слезами, Наирэ чувствовала только восторг. Ей было ни капли не стыдно.