Перекрестки наших дорог

Боклер и Новиград разделяли два месяца неспешного путешествия. Геральт планировал ехать напрямик, особо не гнать, чтобы не измотать недавно купленную молодую кобылу, и не останавливаться без нужды. Поначалу, убеждая Трисс в ненужности ускорять процесс порталом, даже полагал, что не станет ввязываться в охоту на монстров, но в пути неожиданно, как-то по-стариковски, затосковал по прошедшим безвозвратно вольным холостым денькам. В предместьях Кагена избавил безымянное село от полуденницы, переправляясь через Яругу разобрался с тремя гнездами туманников — их развелось так много, что теплящаяся в окрестностях человеческая жизнь казалась поистине чудом. Во Вронницах от наместника Нильфгаарда Верона д`Арви — активно лысеющего невысокого мужчины в очках, напоминавшего старого знакомца Талера, — Геральт получил заказ на утопцев в Кривоуховых топях. Делать крюк и возвращаться на болота было не с руки, но жители отзывались о наместнике с благоговением. Он, дескать, и деревни, разрушенные войной, отстраивает, и беднякам свиней и кур дарует безвозмездно, и осужденных за дезертирство местных парней нет-нет да помилует. Внутри бродило, как качественное вино, желание еще немного помахать мечом, но здравый смысл напоминал, что в Новиграде ждут. А Трисс, если получит его обратно с новыми шрамами, как минимум еще десятилетие заставит путешествовать исключительно порталами. Там же, во Вронницах, Геральта и нашел Иорвет — тень в сером плаще с капюшоном, почти приказывающая явиться через две недели в убогую деревеньку Яворники. И если бы не вовремя подвернувшийся заказ от наместника, быть ему посланным в жопу со своими грустными историями и просьбами поработать за бесплатно ищейкой. Геральт бы и на старую дружбу не посмотрел. Поехал бы своей дорогой. Но срубить пару голов синюшным скользким тварям, дерущим детей и скот на болотах, ох как хотелось. И опоздав на два дня, чуть снова не отправившись на Остров Яблонь на когтях водяной бабы, Геральт приехал в Яворники, в новенькую ладную корчму, пока не обзаведшуюся названием. По его расчетам, до желанного Новиграда с банями, периной в Шалфее и Розмарине, балладами Лютика и крепким рукопожатием Золтана оставалась неделя пути. В худшем случае, на день больше. Но Иорвет, придерживаясь лишь ему известного плана, клал на геральтов расчет. Не желая говорить открыто, он лишь плел, что страшно необдуманно отказываться от владеющего мечом и луком напарника, когда им по дороге. Уж ведьмаку ли не знать, какие беды случаются с одинокими путниками. Геральт и незрячему не показался бы обычным путешественником, но Иорвет прилип похуже налакавшегося Лютика. Торговался, заговаривал зубы, то выдавая слишком личное, то снова прячась в скорлупу из сарказма и злости. Кое-что проницательный Геральт понял и по этим сбивчивым россказням. И в итоге сдался. Хотелось, конечно, вмазать эльфу за пошедшие прахом планы, но налет старой дружбы не позволял. И оставалось только слушать да задавать наводящие вопросы. Неделя дороги растянулась на две. Путь Геральта лежал через большак, с остановками на постоялых дворах и в корчмах. Путь Иорвета вел через непролазный лесной бурелом в обход любых населенных пунктов, даже тех, что не удостоились точки на карте. Лошадей приходилось вести под уздцы, иначе те переломали бы себе ноги, спать ложиться на голой земле и набивать брюхо одними сухарями. До Новиграда добирались, как говаривали кметы, верхом на накерах. Объезжать монстров Геральт не пробовал, но полагал, что удовольствия столько же. И по скорости — баба на сносях была бы побыстрее. Подбрасывая в костер ветки, Геральт думал и все никак не мог понять, когда он успел так отвыкнуть от дорожной жизни. На лошади с мечами за спиной он провел почти пять десятков лет и только год, как обрел настоящий дом. С кроватями, кухней, жарким зимой камином, глубокой бадьей для мытья. И все это было его. Ни на вечер, как в корчме, ни на неделю, как в Шалфее и Розмарине, ни на зиму, как в Каэр Морхене. Навсегда. Что-то в этом слове опаляло внутренности не приятным теплом, а болезненным жаром. Будто не заслужил. Геральт бросил взгляд на дремлющего Иорвета и представил, как тот находит свою женщину и обретает дом. Заброшенную хибарку в лесу, которую придется перестраивать, конечно — ни о какой квартире в Новиграде или нормальной хате в зажиточной деревне для известнейшего командира скоя`таэлей нечего было и говорить, но все-таки дом. Будет ли жечь его внутренности это необъяснимое словами чувство? В лесу что-то то и дело хрустело. Недалеко возилась в норе семья ночных грызунов, шуршала листвой маленькая, еще молодая, змейка. Геральт прислушивался, зная, что здесь, в такой близости от Понтара, могут устроить гнездо туманники. Река манила их сыростью, а местность, полная низин и оврагов, обещала плодотворную охоту и легкую добычу — уставших путников. Привал здесь пах риском, но от него не разило за версту смертью, как от переправы через бурную реку в ночных потьмах. Да и лошади устали вышагивать по кочкам, торчащим из земли корням и каменным насыпям. Иорвет тоже утомился, хоть и никогда бы не признал этого вслух. Но Геральт видел, как эльф потирает натруженную долгой дорогой в седле поясницу, зевает и пытается проморгаться, чтобы согнать с глаза пелену сна. Теперь он еле слышно сопел, посвистывая одной ноздрей, по другую сторону костра. И выглядел почти как пять лет назад — только закончившаяся победоносная для Саскии битва убрала с его лица болезненную остроту черт. Иорвет улыбался, расслабленно растирал забитые луком мышцы рук, потягивался. Видно, впереди брезжил для него свет долгожданной свободы от опостылевших лесов, от утратившей высокий смысл борьбы, от жизни впроголодь. Может уже тогда, в мечтах, и домик обустраивала не обезличенная хозяйка, а вполне конкретная женщина, которую оставалось только найти. Но все повернулось так, как повернулось — поиски пришлось отложить, а свобода, постоянная крыша над головой и курица с морковкой растворились в пучине жестокой действительности. Попытавшись представить в объятьях эльфа низенькую темноволосую женщину, Геральт увидел только окровавленный снег с ярким пятном отрезанной ушной раковины и сморщенных коричнево-черных существ — собирателей. Всплыли в голове и вопросы Иорвета, и, как казалось две недели назад, свои бесконечные ответы. Эльф сидел перед ним, почти как сейчас, только не в опостылевшем за дни путешествия лесу, а в доме. Заброшенная посреди дубравки лачуга привлекла их крышей над головой. Вполне целой и еще не сложившейся. Хотелось скрыться от надвигающейся бури, обещавшей залить окрестности с минуту на минуту неудержимыми потоками холодной воды. В округе Геральт не слышал порыкиваний гулей и шепотков, какие обычно издавали блуждающие неприкаянные души. Говном тварей тоже не пахло, так что они с Иорветом, ни минуты не сомневаясь при виде висящего на притолоке скелета с грязным мешком на месте головы, ввалились в шаткую, болтающуюся на одной нижней петле дверь. В бедняцкой хате не осталось ничего, что можно было бы сжечь — мебель вынесли, и о ней напоминали только следы на истлевшем и провалившемся полу, со стен оторвали доски. Внутри оказалось, что соломенная крыша просела и прямо над входом зияла дыра. Серая гниющая древесина Геральта угнетала. Вспомнилось, как тысячи раз приходилось ночевать в грязных жалких хибарах, почти в обнимку с трупами монстров, останками хозяев и грызунами. Лес, заливаемый крупными дождевыми каплями, показался не таким плохим вариантом, но Иорвет уже уперся ногой в стену и пытался отодрать ту редкую доску, что чем-то не приглянулась расхитителям чужого добра. На улице загрохотало. Близко и сильно. Показалось, дом не выдержит потрясения и сложится, погребая под собой и Геральта, так и стоящего у двери, и Иорвета, самозабвенно пытающегося дать ему вторую жизнь — в ласковых объятиях костра. Должен был и дождь припустить, но запаздывал. — Поищу поленницу пока только гремит. Может в ней что-нибудь осталось, — сказал Геральт и вышел, не дожидаясь ответа эльфа. Дров, конечно же, не было. Зато поленница совсем развалилась, и из ее остатков получилось собрать увесистую связку досок и щепы для розжига. Ветер качал тело над дверью, кости постукивали друг об друга, бились об узорчатый, бывший когда-то красным, но теперь выцветший до грязной желтизны, наличник. Мешок трепыхался в такт, и вместе с ним танцевали лоскуты и ползущие из них нитки. Замызганная ткань венчалась двумя дырами, сквозь которые виднелся череп и пустые глазницы. Геральту было достаточно темно-коричневых подтеков, чтобы почти как наяву увидеть птиц, прилетавших к дому несколько лет назад. Они вцеплялись лапками в мешок, драли его клювами, и в итоге их работа окупилась. Двумя еще свежими глазными яблоками. «Отвык!» — с тоской подумал Геральт и, примостив связку дров у порога, принялся снимать скелет. Больше для того, чтобы ночью, мотыляясь от силы бушующего ненастья, кости не громыхали и не мешали спать. Но и просто оставить все так, у дверей, отчего-то не смог. Оттащил в заросли крапивы поблизости. Внутри дома Иорвет вовсю трудился над розжигом. Ладная, еще не тронутая разрухой печка стояла, нереалистично белая и непоколебимая, в сереющих развалинах хаты. Из открытой дверцы тонко тянуло дымком. Внутри заходился трут: щепа и единственное, что эльф мог найти в доме для растопки — куски пакли. Геральт опустил рядом связку дров, наблюдая, как высекаются искры от удара кремня о кресало. — Заслонка? — вопрос был лишним, у печи хорошо чувствовалось, как тянет, почти засасывает воздух, дымоход, но молчание ощущалось тягостным и неуютным. Иорвет отмахнулся, показывая, что не забыл, и отложил в сторону аккуратный полукруглый кусочек стали. С витыми ручками, сделанными по форме ветвей и распустившимися листьями и цветами. Даже кресало у эльфов было с выдумкой. Когда только успевали мастерить красоту, прячась по лесам и голодая? Скоро совсем стемнело. И, хотя по ощущениям Геральта, время не перевалило за полдень, стояла страшная темень. На улице бушевала гроза. Трепала деревья в лесу, сшибая только начавшее желтеть оперение, ломало стоящие в одиночестве кусты волчьего глаза и берберки. Дом трясся под ударами стихии, пытаясь удержать желающую сорваться и улететь крышу. Дверь истошно визжала единственной петлей. На улице, привязанные к разросшейся яблоньке, сходили с ума лошади. Геральтова кобыла рвалась убежать, почти ломая себе челюсть. То и дело слышалось испуганное ржание, теряющееся на фоне бушующего леса. От звуков по спине бегали мурашки, и, когда гроза раздалась во всю ширь, Геральт с Иорветом выскочили во двор и, промокнув до нитки, втащили лошадей внутрь. Теперь все они, вчетвером, грелись у еле нагретой печи. — Есть у меня один вопрос, vatt'gern. Может хоть ты, убийца чудовищ, мне кое-что объяснишь. — Может и объясню, — Геральт пожал плечами, задумчиво рассматривая флягу в руках. Водки внутри было скромно — на пару глотков. И он все думал, греться ей или потерпеть. — Бабка тогда сказала мне, что я еще вернусь. Из-за своего одиночества. И я вот, Геральт, все думаю, могла ли она видеть будущее… — Тварь в образе женщины. — Да, — покладисто согласился Иорвет. — Тварь в образе бабки. Геральт вздохнул и откупорил флягу. Разговор предстоял долгий. — Не знаю. Может могла, а может не могла. — Гляньте-ка! Великий, воспетый десятками баллад, Gwynbleidd не знает что-то о чудовищах! Жаль здесь лишь я и лошади. Хорошо бы был бард. Пусть даже и твой бездарный Лютик. — Собиратели исчезли задолго до моего рождения. Так считалось, — Геральт пропустил замечание о Лютике мимо ушей, не желая нагнетать обстановку. — Я до сих пор не уверен, что ты видел собирателя. — По-твоему, у меня есть резон лгать, ведьмак? — По-моему, любой мог половины не увидеть, а другую половину додумать. Не пойми неправильно, Иорвет, но никому в точности неизвестно как выглядят собиратели. Достоверных источников нет. Весемир один раз, по пьянке, клялся, что своими глазами видел книгу о вымерших существах, и даже прочитал оттуда пару строк, но мне в это никогда не верилось. А если б хоть одна такая тварь еще обитала где-то неподалеку… Люд бы трезвонил об этом. На каждом углу бы орали, что наместники нихуя не делают, а только жрут, бухают да баб деревенских, тех, что покрасивее, ебут. Помолчали. На дворе гроза пошла на убыль. Перестала трещать крыша под ударами ветра, не шумела припадочно, словно напуганная, листва. Непогода отходила все дальше и дальше, забирая с собой гром и молнии, оставляя после себя разруху и мелкий, обещающий затянуться на пару дней, дождик. Геральт присматривался к Иорвету, но тот задумался о чем-то своем и, прислонившись одним боком к печке, покусывал мундштук незажженной трубки. Можно было бы встать и подкинуть дровишек, вывести лошадей на улицу, чтобы не слушать их испуганное ржание от каждого отзвука грома над самым ухом, расстелить на куске уцелевшего пола плащ, предложить эльфу пересменку и подремать хотя бы пару часов. Но отчего-то Геральт продолжал сидеть, вперившись взглядом в затихшего Иорвета, и молчать. В голове мельтешили разрозненные факты о древних чудовищах, и ни один, как назло, не хотел формироваться в понятное и логичное предположение. Ответ, который удовлетворил бы ухабистое сознание потерянного товарища. — Я их искал, — вдруг выдал Иорвет, не отрываясь от созерцания противоположной стены. — Старуху с внучкой. Обшарил весь лес — и ничего похожего. Ни дома, ни забора. Нихрена. — И хорошо. Послышался слабый, но отчетливый скрежет сжавшихся на мундштуке зубов. Эльф сидел, уставившись в противоположную голую стену, и могло показаться, что лицо его, совершенно бесстрастное, выражает спокойствие и смирение с судьбой. Но Геральт видел, как подрагивает расширившийся в темноте зрачок, как напряжены плечи. Иорвет походил на статую, будто навсегда застывшую в деланно расслабленной позе. Внутри у него что-то звучало так надрывно и болезненно-неправильно, словно готовая оборваться струна, и Геральт, как бы ни хотелось ему послать все в жопу и пуститься в Новиград нормальной дорогой, а не через ревущее течение Понтара, не мог отказаться. Не мог не говорить, не отвечать на вопросы, не вытаскивать на свет давно читанные строки из древних рассыпающихся в руках текстов. Глядя на эльфа, он видел себя, рыщущего по всем странам континента. Видел лица бесконечных кметов, купцов, горожан, чародеек, давно, казалось, утерянных друзей и знакомых. Сотни стертых подков, десятки сломанных мечей и порванных доспехов. Однообразные равнины и леса того путешествия смешались у Геральта в одну нескончаемую дорогу, конец которой окрашивался блестящим на ярком солнце серебром. Таким же, как цвет волос его названной дочери. — Этих тварей — Bailitheoir — принято относить к реликтам. Считается, что последняя особь была убита ведьмаком Виницием из Цидариса еще до восстания Фальки. Точный год неизвестен, — Геральт кашлянул и отпил из фляги, чувствуя себя не в своей тарелке. Иорвет продолжал прожигать дырку в стене, и непонятно было: эту ли информацию он хотел услышать. — В древних трактатах не упоминалось, как точно собиратели выглядели и как заманивали жертву. Единственное, на чем сошлись все авторы книг, которые мне довелось читать — твари искусно дурили мозги. И делали это с выебонами и размахом. Предположительно, они питались эмоциями жертв, а чтобы было легче залезать той в голову, просили что-то взамен, отсюда и название. — Да, — Иорвет отмер, хмыкнув, и это нехитрое действие пустило видимую дрожь по его застывшему телу. Он дотянулся до связки поленьев, отломил щепку и сунул ее в печь, собираясь разжечь трубку, — я видел эти подарочки. Зубы, ногти, волосы. Даже стеклянный глаз там был. Жаль, я не догадался позаимствовать такую редкость. Геральт пропустил поток ядовитого сарказма мимо ушей и продолжил. — Весемир рассказывал, что как-то спас купца, еще лет сто назад, и у того нашлась для него редкая книжка. Отдать совсем не мог, но почитать дал. И вот там говорилось, что собирателей притягивает смерть. Они, дескать, как гули, но только идут на запах самой смерти, а не гнилья. Что-то там в ауре меняется или вроде того. Я ведьмак, а не магичка из Аретузы, — Геральт пожал плечами и поболтал флягу. Водка внутри забулькала, и от звука внезапно затошнило. — Собиратели уже сотни лет никому не встречались, и наплести про них можно что угодно. Они и проклясть могут, и ауру видят, и иллюзии накладывают. Где правда хер разберешь. Заброшенный дом полнился звуками. Трещали под весом лошадей прогнившие полы, шуршала крыша, уже не пытающаяся сорваться с места под градом ударов стихии и улететь, но будто решившая во что бы то ни стало прилечь у печки. Геральту тоже хотелось растянуться на полу и одним движением век закончить этот бесконечный разговор. Отрезать себя от убожества обстановки и тоски попутчика. Но Цири все еще стояла перед глазами. То крошечная и нескладная, дотягивающая Геральту только до пояса, но уже острая на язык и рвущаяся навстречу подвигам и приключениям. То сжимающая в руках эфес настоящего, стального меча, а не деревянной тренировочной подделки. И в душе наступал штиль. Спокойствие брало свое, и даже вспыхивало на мгновение, как тлеющий в трубке Иорвета табак, желание помочь влюбленному идиоту. — А что, может и правда умеют эти твари накладывать иллюзии. Домик у них был, пусть и запущенный, но богатый. Два этажа, беседка, кирпичный забор, — эльф усмехнулся, и дым от трубки пошел носом. — Я вот это искал. Может следовало присмотреться к стойлам для скота? Или к таким вот развалюхам? — Если принимать все за чистую монету, то тварь привлек ты. Был при смерти, истекал кровью. От тебя несло, наверно, на весь лес. А мальчишка твой из отряда и женщина — сопутствующие потери. Какой бы идиот съел одну котлету, когда предлагают три? — D’yaebl! Vatt'gern… Я! — Иорвет ткнул себя мундштуком в грудь. — Я те сопутствующие потери. Ненадолго они оба замолчали. Геральт раздумывал над последними словами эльфа, мусоля в руках флягу. Металл нагрелся и неприятно скользил. Внутри плескалась водка, но пить не тянуло. Что угодно сейчас могло встать поперек горла. — На вот, хлебни, — он протянул Иорвету флягу, но тот отмахнулся. — Оставь свою жалость, ведьмак. Если бы я рассказал тебе все, ты бы не предлагал мне выпить. — Я много дерьмовых историй слышал. А видел своими глазами еще больше. Один кмет при мне полуденницу целовал. А у той язык до пупа висит. До сих пор, как вспомню, так жрать не могу. Тем более, бабу ж ты все-таки спас. Проявил благородство. — Я ушел в лес тут же, как на ноги встал. Каждое утро брал лук и убирался из дома. До вечера мог не возвращаться, иногда и ночевал на ветке. И вот, что я тебе скажу, Gwynbleidd. Если бы тварь отпустила меня, я бы ушел. Один или с Имоном. Сейчас уже неважно. D'yaebl… Все дороги вели обратно. Все до единой. Я сначала думал, что у меня мозги в кашу превратились. Мерещится, говорил я себе, вставал и уходил в лес. Но и с Имоном уйти далеко не вышло. Мы пытались ни один день, но в конце любой вылазки, будто из-под снега, на нас выпрыгивал этот чертов дом. A d'yaebl aep arse! — Значит собиратели и проклясть могут, и иллюзию наложить. Зараза, — ведьмак практически прорычал последнее слово. — Повторно не ушел бы. Скосоебило бы тебе мозги окончательно, забыл бы, как зовут и как баба твоя выглядит. У меня даже нет уверенности, что с тобой эта тварь сделала бы. Сожрала или, может, ебала, пока не подох? Хер знает. — Я тогда предположил, что старуха ведьма. Dana ее чем-то привлекла, а мы — способ держать ее при себе. Naire меня боялась. Тряслась от любого взгляда и лицо у нее каждый раз такое было, будто сейчас рыдать начнет. Она к бабке липла, ни на шаг от нее не отходила, только бы я не приближался. Пришлось вдолбить ей в голову, кто тут действительно опасен. И вскрыть твари горло. Геральт никогда не считал страх пороком. Он видел испуганных детей, серевших прямиком в исподнее, визжащих от любого звука баб, которые частенько так долго и искусно притворялись впечатлительными, что под старость лет и сами начинали в это верить и пугались мышиного писка. Он знавал и мужиков, дезертировавших исключительно из-за жуткого, пробирающего до костей ужаса умереть молодым. А монстров так вообще боялись все. Иногда и он сам в глазах деревенских становился монстром. Поэтому слушая Иорвета, Геральт с легкостью признался себе, что не хотел бы встретиться с собирателем. Образ спрятанных останков бабушки с внучкой в комнате, полной ногтей, зубов и волос, которые были когда-то обычными людьми нагоняли на него почти животный ужас. Геральт слушал рассказ Иорвета так внимательно, как мог, но эльф увяз в боли. Купался в женской крови, которую хотел пролить пару лет назад и каплей которой теперь так дорожил. События, бегущие как ручеек тонкой извилистой линией, в его голове сбились в кучу вокруг центра — Наирэ. Но и этого было достаточно, чтобы Геральт посочувствовал неудачливому товарищу. Вряд ли Иорвет смог убить тварь, просто резанув ей по горлу. Вряд ли Иорвет понимал, как близко в тот день смерть подобралась к нему. Она почти повисла на его шее, обвив ногами бедра. «Удачливый сукин сын, — тряхнул головой ведьмак, — даже от такой твари умудрился сбежать!» Рассуждая о смерти, Геральт с трудом понимал, каким кошмаром видит существование Иорвет. Как часто он выкладывает на стол, словно карты, свои грехи. Перебирает их, рассматривает и смакует самые отвратительные поступки. Когда был неправ, жесток или попросту несправедлив. Геральту ни разу за всю жизнь не приходилось задумываться так глубоко. Он не знал благодарить ли за это врожденные черты характера, мутации или ведьмачье воспитание. Любовь к Йениффер — болезненная, взращенная на неестественной страсти, — иссякла и оставила после себя лишь приятные воспоминания о годах, когда его тянуло ей навстречу ежеминутно, как привязанного. Любовь к Трисс — теплая, словно грибной дождик летним днем, — цвела полевой ромашкой. Скромно, ненавязчиво, без лишних эмоций. Может, иногда Геральт и вспоминал, как красотка Меригольд просительно заглядывала ему в глаза и искала там отголоски того чувства, что погребли под собой острые обломки чар джина. Но это было редкостью для сурового убийцы чудовищ. Не стремился он поднять со дна все дерьмо прошедших лет и вспомнить, каким же мудаком иногда бывал. Геральт отпускал это и шел дальше, стараясь построить рухнувшее, отмыть забрызганное грязью и перешагнуть ставшее прахом. Иорвет же получал удовольствие от боли. Копошился в нагромождении ошибок, выискивал фатальные и проживал их снова. День за днем, все глубже загоняя себя в уныние. Все сильнее убеждаясь, что люди правы — разбойник, убийца, психопат. Недостойный ничего, кроме как сдохнуть на потеху толпе, судорожно дергаясь в затягивающейся на шее удавке. — И все-таки хлебни, — Геральт снова протянул эльфу флягу, настойчиво впихивая ту в руку. — Что бы ты там не думал… Холера, как это глупо… Короче, баба уже твоя. Значит, ее все устраивало. Найдем, объяснишься, чего б ты там не сделал, и счастливо ускачете в закат. Иорвет крепко затянулся. Трубка вспыхнула, слабо освещая болезненно худые щеки. Лицо у него стало еще больше походить на череп. Тень под глазом напомнила провал, на скулах натянулась кожа, и Геральту показалось, ее давно уже нет. Он готов был поклясться, что видит землистого цвета кость. Молчание затягивалось. Дом неприятно шумел, словно живой. В печной трубе завывал ветер. Лошади терлись друг об друга боками, стучали копытами по дощатому полу, и Геральт, поняв, что не дождется ответа, поднялся. Распахнул дверь, высунул на улицу голову. Ее приятно обдало прохладой, сбрызнуло каплями мороси. Гроза стихла, оставив в напоминание о себе слякоть, сломанные кусты и разлетевшуюся по всему двору солому, сорванную с крыши целыми пластами. Тонкая яблонька, к которой они с эльфом поначалу привязали лошадей оказалась стойким солдатиком. Она гордо зеленела на фоне грязно-серых луж, отражающих летящие за ушедшим ненастьем стальные тучи. Геральт вышел, поднял лицо к небу и вздохнул. Напряжение, сковывающее тело во время разговора, отпустило. Мышцы расслабились, и даже накатившая тошнота перестала сдавливать горло. За спиной, немного заторможенно, скрипнула единственной петлей, закрываясь, дверь. И, стоило Геральту развернуться, вспомнив, что он хотел вывести на улицу лошадей, и взяться за ручку, из дома раздался смех. Тихий и надрывный. Напоминающий хруст ломающихся костей.

***

— Т`япка ста`енькая, но ничего. Тебе и мужу твоему как раз. Потом, если на об`атном пути вспомните о Збышке, вместе п`ийдете! Я вам супа налью! Суп — всегда хо`ошо, лучше пива и водки этой ду`ной, — подавальщица суетилась вокруг, отирая дородными боками стены стойла. Сквозь распахнутую дверь в хлев заглядывал новый день. Солнце парило почти по-летнему, и от плотного шерстяного плаща горели руки. Збышка улыбалась, демонстрируя еле заметную щель между зубами. Простая рубаха помялась и перекрутилась на боках, под мышками выступили пятна пота. Кожаный пояс, слишком нарядный для обслуживания выпивох в корчме, сполз с талии на бока и натянулся. Если бы он мог издавать звуки, то, наверное, закряхтел от натуги, но, не имея такого дара, безмолвно сносил надругательства. Збышка вся блестела, как добротно смазанный щедрой хозяйкой блин, и Наирэ, терпящая чужие руки, пытающиеся стряхнуть с ее юбки налипшую солому, догадалась — подавальщица бежала в корчму со всех ног. Работа во дворе кипела во всю. Слышались глухие удары топора, крики хозяина, наказывающего кому-то быть понежнее с бочонками пива, ржал несчастный, замученный за ночь конь. Но Збышка все продолжала говорить что-то невразумительное на своем собственном, странноватом наречии и вертеться вокруг Наирэ, то так, то эдак, пристраивая ей на плечи темно-синий шерстяной плащ. Бежала она, словно к новой подружке, а не в корчму. К противному и требовательному работодателю, любящему поорать и распустить руки. — Ну вот, тепе`ь с муженьком точно в го`од попадете. Никто вас не остановит, пусть он у тебя и похож на `азбойника, — подавальщица глубоко вздохнула, и по щекам у нее разлился румянец. — Достойного человека так и так видно, даже если у него и ш`амы во всю `яху! Я всегда это гово`ила. — Збышка, мне бы… — Поесть? — перебила ее подавальщица, почти преданно заглядывая в глаза. — Нет, нет. Спасибо за ужин, я больше ничего не смею просить. Ты ж никак не объяснишь это хозяину… Мне бы в деревню сходить. Выменять какую безделушку на булку хлеба. Муж тоже устал от одной зайчатины. От уличного гомона отделились слабенькие быстрее шажки. Кто-то выскочил из корчмы, тихонько прикрыв за собой дверь, и почти побежал к хлеву. Через секунду, не успела Збышка и рта раскрыть для ответа, в проеме возник силуэт. Высокий и тонкий, из-за солнечных лучей неестественно вытягивающийся, словно пластилиновый. — Вот вы где! — сестра Збышки скользнула внутрь. — Как ночка прошла? — Неплохо… Когда Збышка, впечатленная самоотверженностью придуманных влюбленных, пыталась угодить Наирэ, та чувствовала себя лучшей актрисой, что видывал этот мир. Но стоило в дверном проеме показаться еще одному человеку, и маска улыбчивой скромной женушки пошла трещинами. Пытаясь выглядеть приветливо, она почувствовала, как дрожат губы, растягивающиеся в неуверенной улыбке. Наирэ почти увидела себя со стороны с этой глупой гримасой и поняла, что похожа на малолетнюю девчушку, впервые попавшую в компанию модных девчонок постарше, а не на опытную мошенницу. Доверчивая подавальщица обманулась сама, для этого даже не пришлось напрягаться, но ее сестра, всю ночь предававшаяся любви с менестрелем, вряд ли бы клюнула на сплошь фальшивую историю о вероломном предателе-скоя`таэле. Та как раз подплыла ближе. Лицо ее, обрамленное белокурыми волосами, лучилось умиротворенной расслабленностью. Да и шла, как сказал вчера краснолюд: «Словно гуляя по парку». Даже быстрые движения, когда она забежала в хлев, не были резкими и порывистыми. Казалось, еще немного, и сестрица Збышки воспарит к потолку в своем простеньком коричневом платьице и где-то там отрастит крылья. По уши влюбленная, после ночи с милым сердцу менестрелем, она вся была свита из пережитого удовольствия. — Оден сейчас завизжит, аки кот, када ему яйца прижмешь. Заканчивай миловаться, Збыша, а не то усе подумают, шо вы тут того… любились, — подавальщица хихикнула, прикрывая рот кончиками пальцев. — Я так, шоб мне провалиться, не думаю. Но мужики, сами знаете, дети. Збышка неуверенно взглянула на Наирэ и, кивнув самой себе, вдруг схватила ту за руки и принялась трясти их, словно пытаясь выдернуть из сустава. — Я тебя поп`осить хотела. `аз уж ты в гор`од пойдешь, то, п`ошу, найди там Гисли. Он в га`низоне служит, может так статься, что у во`от вст`етитесь, а может и не его смена будет. Не знаю я под`обностей. Но ты скажи ему, что я все еще жду. И всегда буду ждать! Пока меня в г`об не положут! Сестра, стоящая у Збышки за спиной и, судя по блуждающей улыбочке, пребывающая в прекрасном мире ночных воспоминаний, расхохоталась. Звук, сорвавшийся с губ, взмыл вверх, срикошетил об стены, и эхом прокатился по всему хлеву, чуть не всколыхнув сено. Наирэ показалось, что ее ударили, настолько громко это прозвучало. И она, на секунду, потерялась, растерянно глядя на раскрытый в смехе рот. Почти падая, сестра Збышки оперлась на калитку стойла и шумно выдохнула, выпячивая грудь. Только тогда Наирэ почувствовала, что руки ее, до этого удерживаемые крепкими сухими ладонями, свободны. — Шо ты все никак не угомонишься, Збыша? Бедняга Гисли в город убег, лишь бы морду твою не видать. Папашу бросил, кузню. Отстань ты от него, ждунья! Збышка стояла, склонив голову, как провинившийся щенок. Румянец, до того раскрашивающий полные щеки, схлынул, оставляя после себя нездоровую розовинку. В защитном жесте она вцепилась в пояс, подтянула его одним резким движением, собирая юбку вокруг талии складками. Не обращая внимания на съехавшую вправо пряжку, Збышка вцепилась в декоративную вязь узора, сплетенного кожаными нитями, и принялась теребить верхнюю, будто намереваясь расплести замысловатый цветок. Пальцы у нее побелели, и Наирэ, на мгновение, стало жаль несчастную подавальщицу. Но какие бы добрые и светлые чувства не обуревали ее, она не собиралась вмешиваться и подвергать свое шаткое положение опасности. Поэтому шагнула назад, вглубь стойла, оставляя женщин самим разбираться в перипетиях деревенских слухов и кривотолков. — У нас любовь, — выдавила Збышка дрожащим голосом, словно оправдываясь. — У тебя к нему, стало быть, да. А у него к тебе токмо страх. Ты ж сразу портки с него сымала, как видела, при всем честном люде. Будто страхолюдина какая-то в тебя вселялась! Разве ж так делается? Хороший добротный поясок вдруг лопнул в мощных руках, издав при этом предсмертный треск. Наирэ вздрогнула, неверяще переводя глаза с бессердечной сестры на юбку Збышки. Кусок кожи грустно повис у нее в руках, покачивая десятками полосок, которые еще миг назад вязью сцеплялись между собой, а теперь, оборванные, бессмысленно болтались. — У нас любовь! — повторила Збышка, но на этот раз зло, и губы у нее затряслись, как будто готовые вывалить на собеседницу еще сотню другую слов погрубее. — Ну-таки тебе лучше знать, — почуяв, что запахло жареным залепетала сестра, — а я ж просто за людской молвой повторяю. Дурная ж я, да! А хозяин-то ждет. Дел уйма! И бес бы не разобрался! Она снова засеменила своими длинными ножками, но в движениях уже не читалась умиротворения и грации. На выходе, чуть не расшибив нос о порог, выругалась почти истерично и побежала. Подол взметнулся на секунду и тут же исчез за дверью. — Я передам, — осторожно, стараясь не взбесить зверя, проснувшегося в Збышке, сказала Наирэ. — Как там, говоришь, зовут твоего возлюбленного? — Гисли. Ему отец со мной не `азрешил. Бедная я. Не чета таким господам. Невестку ему нашел. В го`оде. Но я все `авно Гисли люблю. И ждать буду. — Это правильно. За счастье надо бороться. Тебе бы, может, самой к нему сходить. Супчика бы отнесла, кто знает, что он за дрянь там ест. — Это ты п`авильно говоришь! За счастье бо`оться надобно! Я вчера так же подумала, когда ты исто`ию свою `ассказывала. Простая, как метла в углу, Збышка, слов про суп и не услышала даже. Поблескивая довольными глазами, она поначалу лепетала про счастье и борьбу неуверенно, поглядывая на Наирэ в попытках отыскать в ней одобрение. Но, то ли разойдясь от собственных речей, то ли уловив в смущенной новой подруге искорку борьбы, уверенно зачастила. Заискивания и щенячий взгляд обратились прахом, а на их месте, как феникс, восстала угроза. — Невестка, она ж не вечная… П`авильно я гово`ю? Накинутый на плечи теплый плащ вдруг начал ощущаться совсем иначе. Колючим и тяжелым, почти заставляющим пригнуться к земле. Да и знойные солнечные лучи, раскрашивающие хлев пятнами золотой краски, уменьшились до жалких точек. Свет померк, на улице, в видимости дверного проема, трава пожухла, словно кто-то накрыл корчму колпаком, и все тут же умерло, отрезанное от воздуха. — Правильно, — Наирэ потупилась и скинула плащ, чтобы занять руки. — Мне бы в деревеньку сходить. За хлебом или… еще чем. Меняются тут у вас или все за деньги? — Меняются. Отчего же не меняться? Хозяин наш мать `одную обменяет. Только то`говаться любит, т`и шку`ы спустит, прежде чем догово`итесь. И мужик еще п`иходит. Из го`ода. Вот он монетки уважает, да и к нему как не п`идешь, так е`унда какая-то лежит — книжек стопка, безделушки бабские, часы. На кой-хрен мне, сп`ашивается, часы? Да еще и за такие суммы, сказать не могу, боюсь язык отсохнет. Но ты все р`авно сходи, авось тебе что п`иглянется. И по деревне нашей погуляешь, потом с муженьком останетесь у нас. Мы эльфов не милуем, но твой хо`оший, п`иживется. Будет мальчишек учить на мечах биться, чтоб нас, девок, защищали. Хлынувший из Збышки поток невозможно было остановить. Слова хлестали изо рта неконтролируемо, и, когда Наирэ казалось, что вот сейчас подавальщице потребуется воздух, и в перерыве можно будет распрощаться и уйти, у той открывалось второе дыхание. И разговор заходил на новый круг. Она строила и строила частоколы из слов и предложений, все дальше уходя от темы, будто участвовала в конкурсе на самого говорливого человека деревни. И Наирэ снова пришлось, дружелюбно улыбаясь, и держа разошедшуюся девушку под руку, врать и увиливать. Придумывать новые дела в Вызиме, красочно расписывать свои переживания — ведь муж сидит там в лесу совсем один, наверное даже голодный! — клясться, что потом, как только их путешествие закончится, они вернутся в корчму уже вместе и найдут себе домик в этой прекрасной милой деревушке, где живет такая отзывчивая подавальщица Збышка. Доведя растроганную очередной порцией лжи подругу до дверей корчмы, Наирэ чмокнула ее в щеку и сбежала. Она надеялась, что вечером, когда придется вернуться в грязное пропахшее бедностью и горестями местных заведение на встречу с Котом, Збышка будет занята работой. И проморгает ее среди набившихся любителей покутить. Свою роль подавальщица выполнила — плащ, который должен был скрыть приметное лицо Иорвета от стражи Вызимы, свернутым лежал в сумке. Та, теперь забитая до отказа, приятно оттягивала плечо чувством завершенного дела. И, если бы не чертовы дети, затребовавшие сухофрукты, Наирэ уже сбежала бы в, ставший почти родным, лес. Стена из вечно темно-зеленых сосен и только распустившейся салатовой листвы березок и дубов, закрывала деревню с одной стороны. С другой, из-за разномастных крыш, высились серые башни города, увенчанные золотистыми флюгерами. Предместье, с корчмой, с деревянными домишками на главной улице и каменными в глубине, с детворой и трудящимся на огородах людьми, с коровами, курами, овцами и свиньями, будто застыло между двумя армиями, давно воюющими друг с другом. Песчаная дорога сменялась брусчаткой. Уныло-серая кладка и черепица заменяла побеленные ставни и наличники. На месте грядок вырастали аккуратные здания, дворики, сплошь усеянные цветочными клумбами. Ярко светило солнце, ветерок, слабенький, приносил запах скотины и хлеба. Никто не обращал на Наирэ внимания. Попадающиеся на дороге местные были то слишком заняты своим делом, то, привыкшие к гостям, бросали мимолетный взгляд и тут же отворачивались, не заприметив ничего интересного. Только дети важно, как господа голубых кровей, кивали при встрече. В домах у корчмы две бабы чесали языками за полосканием и развешиванием белья. За ними виднелась хата, у которой рослый мужик с седыми усами мастерил табуретку. То и дело встречались мальчишки-пастухи, сгоняющие на выпас скот, и девки с коромыслами. Все лучилось зажиточностью и благоденствием. Деревня будто вошла в свой, только ей известный, ритм давным-давно и теперь замечательно существовала в нем. Каждый житель был здесь на своем месте и знал, что от него требуется, чтобы мир не покидал их дом как можно дольше. Были и нелюди. Несколько раз Наирэ видела одних и тех же краснолюдов. Те, матерясь на всю улицу, пытались приладить к телеге отвалившееся колесо. Помогало ненадолго. Через пару минут, стоило им скрыться за поворотом, раздавались грохот и новый поток брани. То на телегу, то на лошадь, слишком прытко дернувшуюся вперед, то друг на друга. Гуляя, Наирэ заметила и девчонку, так красиво плясавшую ночью в корчме. Случайно глаз зацепился за ярко-рыжие, почти оранжевые, волосы недалеко от дороги. О чем-то переговариваясь с пожилой женщиной, она похлестывала корову прутиком по крупу и сплевывала на землю шелуху от семечек. Морщилась, но грызла. Видимо прошлогодний урожай успел подгнить за зиму, и рот, то и дело, обжигало горечью. Уши и сейчас были скрыты, но уже не такой искусной прической. В свете дня эльфка оказалась еще миловиднее. Курносая, вся в россыпи капель-веснушек и с пухлыми щеками, она походила на куклу и так выбивалась из представлений о прекрасной ушастой расе, что отвести взгляд от столь необычной внешности было непросто. От вида ее двигающихся челюстей и исчезающих во рту горсток семечек, Наирэ вспомнила о Иорвете. В ее животе, еще со вчерашнего дня, приятно ощущалась наваристая похлебка. Есть совсем не хотелось, но перед глазами вдруг появился образ, который она так настойчиво вкладывала в голову Збышке — несчастный влюбленный по уши эльф, дожидающийся в лесу свою жену. На миг, когда фантазия взяла верх над логикой, ей показалось, что Иорвет и вправду голодный. Сидит один в погребе, мучается неизвестностью и от терзающих его мыслей не в силах встать и пойти поохотиться. Сложившийся образ был настолько глуп и неправдоподобен, что Наирэ чуть не рассмеялась в голос прямо посреди улицы. Фыркая себе под нос и кусая губы, в попытке не привлекать лишнего внимания, Наирэ петляла по маленьким улочкам деревни, разглядывая жителей, дома, попадающуюся по дороге скотину. Наслаждалась погодой и чувством безопасности. Никому не было дела, кто она, откуда и зачем пришла. Редкий прохожий бросал на нее взгляд, отвлекаясь от своих дел. И уж точно никто не преследовал, не гнался по пятам, угрожая убить, не гремел фонарем и не обещал взыскать по счетам после снятия проклятия. Наирэ сливалась с местными в своей грязной юбке и с котомкой на плечах и привлекала столько же внимания, как валяющаяся на дороге свинья. Она терялась среди деревенских, и на этот короткий миг ей почти захотелось остаться здесь навсегда. Если бы не осознание, как много, порой, скрывается за чистыми, выкрашенными яркой краской, ставнями. И если бы не боль в плече. Напоминание, что Иорвет — не придуманный муж, от которого так уж легко отмахнуться. Как бы ни хотелось Наирэ подольше насладиться приятным спокойствием предместья, все пути вели к крепостным стенам. Куда бы она ни шла, город вырастал перед ней, приближался, пряча башни в голубой высоте неба. Каменные глыбы, местами неровно нагроможденные друг на друга, почти черные, создавали видимость цельной скалы. Будто кто-то выточил из нее и стены, и дома, и ведущие к ним мосты. Те были из того же камня и, перекинутые через ров, вели к гигантским деревянным воротам. В это время суток, распахнутые, они открывали вид на живший под их сводами город. Наирэ смотрела на рыжую черепицу крыш, где-то подернутую мхом и грязью, а где-то расцветающую одуванчиками и зеленеющую от побегов. На каменные дома с распахнутыми окнами, развешанные в переулках рубахи и панталоны, торговцев, разместившихся на одеялах со своим товаром прямо посередине улицы. Впечатляющий размерами проход манил, и казалось, что можно без труда преодолеть мост, перешагнуть условную сейчас границу и влиться в жизнь странного для Наирэ, но все-таки города. Большой каменной точки на карте, а не задрипанного села на три дома, где она у всех на слуху, потому что шалая. Там, под великаньими сводами, жизнь была будто привычнее и культурнее, а люди ученее. Но у ворот стояла стража — по двое у каждой створки. Один то и дело заглядывал в приоткрытую дверь башни и с кем-то переговаривался. На другом берегу рва это оставалось тайной, но ничего не мешало додумать еще десяток вооруженных мужиков, отдыхающих перед дежурством. — Вам что-нибудь подсказать, милсдарыня? — зыбкий мираж рассеялся, и Наирэ увидела свою ногу, готовую встать на мост. — У меня помада свежая, только сегодня сделал. Сережечки вот, с камешком. Красота, сам бы носил, покуда женщиной бы уродился. А если такие глупости вас не интересуют, так у меня и еды достаточно. Путнику самое то! Посмотрите получше, милсдарыня. Авось что пригодится. Город, стоило немного отвлечься, посерел на глазах. Наирэ разозлилась на себя за глупые мечтания о месте, в котором никогда не была. Новая жизнь заставляла ее отказываться от принципов, забывать о морали. Все представления о мире здесь шли прахом. К любой твари, даже если она говорила и не держала нож у горла, лучше было не приближаться без нужды. Любое место, пусть внутри и блестел начищенным золотым боком самовар, могло оказаться притоном бандитов или гнездом чудовища. Ничего нельзя было принимать на веру. Все хотели тебя облапошить или убить. Доверие собственным глазам, ушам и ощущениям могла оказаться чреватым. — Я с долгой дороги. Может, что ваше мне и пригодится, — Наирэ повернулась к торговцу и слегка подергала лямку самодельной сумку показывая, как тяжко было добраться до Вызимы. — Что на прилавке — все ваше, милсдарыня. Не стесняйтесь, трогайте, примеряйте. А ежели чего не нравится, так можете и в меня кинуть. Я красивым девушкам многое позволяю, знаете ли. Торговцем был низенький мужчина лет тридцати. Лоб его уже расчертили морщины, на висках проклюнулась седина. Но улыбался он широко и обезоруживающе. И глаза, стоило шутке сорваться с губ, начинали мерцать почти детским блеском. Словно не с покупателем он разговаривал, а с мальчишкой постарше, который никогда не хотел с ним играть, а сейчас вдруг сам предложил побегать по крышам и погонять соседских куриц. — Главное, чтобы муж не узнал, что мне добрый торговец многое позволял. — А мы ему не расскажем, — он подмигнул и расхохотался, громко и безудержно, откидывая голову. — Ну, милсдарыня, что-нибудь приглядели себе? Все-таки обратите внимание на сережечки. Местные девки их с руками оторвут, как увидят, но вам они больше пойдут. К вашим прекрасным глазам, дорогая, будет очень, очень хорошо! Серьги, активно продаваемые торговцем, видимо, не шли у него не первый месяц и набили оскомину не только самому торгашу, но и всем деревенским мужикам и бабам, у которых на безделицу не было ни денег, ни повода. Зато на прилавке нашлось несколько редких травок — Адела продала бы за них и саму Наирэ, и Иорвета вручила в довесок. Рядом лежали и перья, и старая чернильница с отколовшимся горлышком, и пара носков крупной вязки, кругляшок пенсне без цепочки, потрепанная жизнью кукла с одним глазом и еда. Среди никому ненужного мусора, кусков хлеба, бутербродов с ветчиной и одинокого ломтя сыра, ополовиненных бутылок с вином и водкой, нашлись и сухофрукты. Настолько скромный кулек, что его и мышам бросить было стыдно. — Вы меняетесь? Я бы взяла сухофрукты, но последние деньги, как назло, прошлой ночью оставила в корчме. Веселье выветрилось из глаз торговца. Он продолжал улыбаться, но уже без прежнего дружелюбия. Наирэ поняла, что здесь ее красавицей больше не назовут. — В исключительных случаях. Зависит от вашего предложения. — Тетрадь? Хорошая тетрадь в кожаном переплете. За нее не меньше тридцати оренов можно выручить, если вы профессионал, конечно. А вы, я вижу, давно в деле. — Покажите тетрадь, тогда поговорим, — торговец усмехнулся, красочно демонстрируя, что вранье его нисколько не тронуло. Неудавшаяся лесть внезапно заставила Наирэ разволноваться. Дыхание участилось, в горле возник неприятный склизкий комок, руки вспотели. Она обтерла их о юбку, не подумав скрыть это от торгаша, и полезла за тетрадью. Плащ, который еще десять минут назад приятно оттягивал плечо, теперь мешался. Грубая ткань занимала все пространство и не давала пролезть к самому дну и лежащим там мелким вещам. Можно было бы вывалить все прямо на землю, но Наирэ боялась, что нож или зеркало приглянуться торгашу и тогда ей придется либо распрощаться с подарками Имона, либо уйти без сухофруктов. Оба варианта ее не устраивали. Тетрадь упорно не хотела попадаться в руки, словно чувствовала, что на прилавке ей понравится меньше, чем в удобной котомке. Чуть не перевернув всю сумку вверх дном, Наирэ все-таки зацепила искомое и вытащила на свет. Еще раз, на всякий случай, она провела по переплету пальцами, ощутила шероховатую поверхность кожи и передала тетрадь торговцу. У того на лице отразилось удивление, и он, нетерпеливо притопывая, выхватил ее из рук. В запале человека, нашедшего нечто поразительное, он почти понюхал обложку, потеребил пальцами листы, словно брал не бумагу, обернутую в кусок кожи, а наркотик, да еще и у неизвестного поставщика. — Так уж и быть, — он положил тетрадь на прилавок и взял оттуда кулек с сухофруктами, — возьму. — Сухофрукты и орехи. Смешайте мне их, пожалуйста. — Какая наглость, люди добрые, вы только поглядите! В вашей тетрадке паршивой первых листов нет! И сухофрукты подавай, и орехи… Честного человека обобрать хотите? — Но она все равно хорошая и стоит больше, чем горсть чернослива. Сколько на это ушло слив? Штук пять? — Наирэ уже принялась было считать количество черносливин, но торговец отдернул руку. Темные густые брови, с росчерками серебряных волосков, сошлись на переносице. — Будь вы местной, я бы еще подумал, но… Мало ли что было написано на вырванных листах? Может там замышляли убийство короля. Вы, значит, уйдете себе, а мне потом объясняйся?! — Но они ведь вырваны! — Только открыв рот Наирэ поняла, что спор бесполезен и торговец придумает еще сотню другую причин, лишь бы не отдавать орехи. — Хорошо, пусть будут только сухофрукты. — Приятно было иметь с вами дело, милсдарыня. Будете снова в нашем чудесном городе, обязательно заходите! Торговец разулыбался и, похихикивая, передал ей в руки несчастные пять черносливин, завернутые в бумагу. Наирэ приняла их, не скрывая раздражения, почти вырвав из рук, и мысленно пожелала торгашу не заработать ни гроша на тетради, сережках и другом хламе, который тот то ли подобрал где-то, то ли выкупил за бесценок. Уходя, Наирэ думала, что, если когда-нибудь ей еще раз придется проворачивать нечто подобное, она пойдет на воровство. И больше не будет пытаться договориться с торгашами.

***

До вечера Наирэ так и гуляла по деревне. А стоило сгуститься сумеркам и зажечься первой звезде, направилась в корчму. Гостей там уже было пруд пруди, и издалека снова слышался гул множества голосов. Проскользнув в закуточек как можно незаметнее, чтобы не встретиться со Збышкой, она устроилась у стены, спиной к залу, и начала ждать Кота с его бандой. Хлопала входная дверь, грохотали столы и стулья, бились друг об друга десятки кружек и чарок, масса людей то разрасталась до необъятной величины, то высыпала на улицу, оставляя внутри только пару человек. А детей не было. Время текло, с каждой минутой все ускоряя бег, и куча глупостей лезла в голову: Наирэ казалось, что детям ничего не стоило ее обмануть. А может она напугала их слишком сильно, и теперь, пусть даже мечтающие о сухофруктах, Кот с шайкой не станут рисковать шкурами ради кулька с засушенными ягодами. Наирэ все больше понимала, дети не появятся в обещанное время. Она вздрагивала от каждого шороха за спиной, боясь, что на плечо опустится тяжелая рука Збышки и придется опять выдумывать небылицы про себя, мужа, чертов плащ, лежащий в сумке. На хлопки двери ей хотелось вскидываться, выглядывать из своего угла и любого вошедшего подвергать самому пристрастному осмотру. Казалось, увидь она на пороге прыщавую морду Кота или кого-то из его банды, вскочит и начнет выяснять отношения прямиком при всей корчме, так сильно не давала ей усидеть на месте тревога. Она даже не чувствовала, как тянет под ложечкой от голода — вчерашняя похлебка испарилась из тела, и снова хотелось есть. — Приветствую, немочь, — когда сзади раздался высокий голос подростка, Наирэ почти заплакала, — уговор выполнила? Наирэ молча кинула на стол маленький кулек, следя за Котом. Пацан прошествовал к своему месту, не обращая внимания на добычу. С важным видом кивнул семенящим за ним преданным мальчишкам-оруженосцам и наконец-то сел, растопыривая локти и надменно ухмыляясь. — И это все? Я предупреждал, что жменьку не возьму! Жаронуть меня решила, а? После вчерашнего Кот, видно почувствовал себя важным и серьезным криминальным авторитетом. Возомнил в своей голове редкие и ценные знания. Под стать взлетевшей самооценке, поза его, и так до безобразия разнузданная, превратилась в карикатуру на зазнавшегося глуповатого королька на троне. Кот развалился на лавке, наслаждаясь произведенным задержкой эффектом и восхищенными взглядами своих подданных. Мальчишки неуверенно опустились на краешек скамьи и, если бы это соответствовало их придуманному статусу, обнялись бы. Но поза главаря обязывала, и они сидели с идеально ровными спинами и бессмысленно наблюдали за веселящимся людом. То ли впечатленные вчерашней историей Наирэ, то ли не понимающие, что они забыли в корчме. Девчонка, например, вообще не почтила собравшихся своим присутствием. — Это затравка. Остальное отдам, когда расскажешь, как в город попасть, — она расправила плечи и обвела шпану взглядом, задерживаясь на Рербике и Вятко. — И быстрее давай. Меня ждет тот, кто очень не любит ждать. — Кто же это, а, свистунья? — Кот засмеялся — Двинула мне на уши, но я-то не глупый, совсем не глупый. Пока не отдашь все, о чем договаривались, ничего не скажу. А коли так охота, то веди меня в лес, я сам с твоим другом дела обкашляю. — Обделаешься. — Я?! Да я, знаешь, сколько таких видел?! На улице, знаешь, сколько живу? В тюрьме, знаешь, сколько раз бывал? — Подавальщицу видишь? Толстую такую? Это Збышка, всю ночь у меня выспрашивала, с кем я пришла да зачем. Так пойди прямо сейчас и спроси, кто мой муж и почему ему в город через главные ворота нельзя. А я твоим друзьям пока расскажу, как он глаз потерял. Занятная история. И так напуганные товарищи Кота совсем побелели. Одного даже затошнило, и он прижал ко рту руку, борясь с подкатывающей отрыжкой. Главарь как-то поник весь, с сомнением взглянул на лежащий на столе кулек и, оценив риски, вздохнул. Представил, наверное, силу замелькавшей на горизонте проблемы. У которой репутация была настолько увесиста, что мосты в город могли и не выдержать. — В Вызиму есть три пути. Один далеко — надо лындать через болота к эльфам. Вообще-то, там яма устроена, чтобы остроухие не разбежались. Но все знают — если со своими на месте перетереть, то они разменяются и ходки покажут. Я там никогда не был, так что раскладку, че там и как, не дам. Второй и третий ход — через мосты. У ближнего — если к мельнице идти — без шансов. Всегда шмира стоит. А вот у дальнего служит отряд Гойника. Там все, как один, вместе с паханом, раздолбаи знатные. Любят ночью нажраться и бока отлеживать в башне, а некоторые даже в бардак бегают лохудр сношать. Оставляют деда Варди сидеть у запертой калитки. Вот он нас и выручает. Мы ему наплетем, что сиротки из приюта и к комендантскому часу опоздали, он нас и впускает. Корчма продолжала радостно гудеть. Люди и нелюди выкрикивали тосты, тренькал сидя на своем насесте менестрель, грохала входная дверь, пыхтел не утихающий даже на ночь котел с похлебкой. Но Наирэ будто заложило уши. Она только слышала, как на повторе, последние слова Кота. Про стражников, старого деда и калитку. — И это все?! Ты предлагаешь мне дожидаться пока солдаты пойдут ебать шлюх? — еле сдерживаясь чтобы не закричать, Наирэ почти легла грудью на стол, уставившись в огромные глаза мальчишки, окруженные синяками. — Думаешь, я тебе за это заплачу? Даже местный идиот рассказал бы мне больше! Кот попытался отдернуться и чуть не рухнул со скамьи. В последний момент он ухватился длиннющей рукой за рубаху Ребрика и подтянул себя обратно, переводя дух. Неуверенно глядя на Наирэ, которая уже не контролировала лица и явственно чувствовала, что мимика выдает ее желание вцепиться в шею мальчишки до белеющий ногтей, он потянулся за кульком с черносливом. — А чего ты ждала? Тайны подземных туннелей? — голос дрожал, но рука уверенно путешествовала по столу, на ощупь пытаясь найти добычу. Не отвечая, Наирэ поднялась. От резкого движения скамья с грохотом проскользила по полу, сгребая в кучу соломенный настил. Несколько человек за ближайшими столами повернулись, но, увидев детей и женщину тут же потеряли к возможной перепалке интерес, возвращаясь к недопитому пиву и тарелкам с сыром и курятиной. Ребрик и Вятко пялились в столешницу и только вслушивались в жалкий лепет главаря, который пытался отбить несуществующие горы сухофруктов. — Мы всего лишь дети. Сама знала, с кем базар держишь! А теперь хочешь просто уйти и кинуть меня?! — Ты, Кот, хотел с моим мужем поговорить? Так он тебя найдет в городе. Я обещаю. Шпана, вдруг вспомнившая свой возраст, осталась сидеть за столом. Поникшие и перепуганные, они почти сползли под лавку и с тоской провожали глазами уходящую Наирэ. Та выскользнула за дверь, убирая в сумку многострадальный чернослив, и, напоследок, обернулась, чтобы увидеть, как подавальщицы носятся между столами, краснолюд в ярко-красных сапогах опять надирается вместе с достопочтенными лицами предместья, а вчерашняя молодежь пляшет, но уже без рыжей полненькой эльфки.

***

Деревня провожала Наирэ шумом приближающегося леса, удаляющимся гвалтом корчмы, от которого, как оказалось, успела разболеться голова, и шебуршащей травой кошкой у крайней заброшенной хаты. Почти любовно ветки сомкнулись за спиной, в вышине зашепталась листва, а в нос ударил запах влажной земли. Переводя дух, Наирэ оперлась о ближайший ствол и выдохнула, всматриваясь в темноту. Обступающие со всех сторон разлапистые ветви уже не пугали так, как раньше. Не чудилось, что из черноты вот-вот выскочит разбойник с ножом, не мерещились желтые волчьи глаза и рычание монстров, обещающее долгие мгновения боли и смерть. Хотелось, наоборот, бежать вперед, к пожарищу и скрытому под завалами погребу, зная, что Иорвет ждет. И можно будет, наконец-то, говорить, не боясь сказать лишнее лживое слово, которое разрушит возведенную красивую, но не имеющую ничего общего с реальностью, выдумку. Дорогу к месту стоянки Наирэ помнила, словно Иорвет вырезал карту на внутренней стороне ее век. В темноте, на ощупь и даже слепой, сейчас, после многочасового парада непрекращающегося напряжения, она легко бы дошла туда. С радостью покидая деревеньку. Еле заметная тропинка бежала вперед, петляя между низкими кустарниками, взбираясь на холмики и ухая вниз, в овраги, оставшиеся от выкорчеванных ветром деревьев. Корни их торчали во все стороны, в темноте напоминая морды древних подводных существ, но Наирэ чувствовала себя удивительно спокойной в лесу и, чем ближе подбиралась к сгоревшему дому, тем сильнее ускоряла шаг, только потому, что ей не терпелось спуститься в погреб и рассказать Иорвету всю собранную за часы разлуки информацию. Когда на фоне темного, в россыпи звезд, неба стали заметны чернеющие очертания трубы, одно из деревьев подозрительно зашелестело листвой. Громкий звук, словно кто-то тряс ветки специально, прокатился по ночной тишине, почти напугав. Но, не успела Наирэ придумать себе притаившихся недалеко от стоянки карателей, как сверху раздался знакомый голос: — Не пугайся, beanna. — Иорвет, — улыбка сама собой растянула Наирэ губы, — почему ты на дереве? Эльф мягко спрыгнул на землю, и на этот раз листва зашуршала чуть слышно, будто тронутая ветерком. — Браслет висит на самом верху. Теперь, если Имон добрался до Острова Яблонь, птицы принесут ему твой дар. — Спасибо, — Наирэ задрала голову, хотя понимала, что ничего не увидит. — Это эльфская легенда? Про птиц. — У эльфов было много легенд о смерти, по одной из них, достойных воинов на Остров Яблонь носят птицы на своих крыльях. Ты узнала, как обойти солдат? Над головой ветер качал кроны деревьев. То и дело несколько листиков срывались вниз и в темноте походили на крупные снежинки. Иорвет стоял напротив, откинувшись на дерево и скрестив ноги, и его тон, что на рассказе о легенде, что во время вопроса, был скучающим, словно ответ Наирэ — самая ненужная информация в жизни. — Кое-что узнала. — Пошли, расскажешь на месте. Наирэ надеялась, Иорвет не погонит их к воротам, как только прознает про пьющих и гулящих солдат. Подождет еще день, дав ей возможность отдохнуть и переварить случившееся. Осознать, что до снятия проклятия рукой подать. Замешкавшись на секунду, погрязнув в переживаниях, Наирэ упустила момент, когда Иорвет отлип от дерева и широкими шагами двинулся в сторону сгоревшего дома, опять напрямик, словно зеленого трепещущего от ветра моря, хватающегося за одежду, царапающего руки и норовившего ударить по лицу, не существовало. Спохватившись, Наирэ бросилась за ним, на ходу поправляя соскользнувшую с плеча сумку. — А еда у нас есть? Я голодная. — Найдем, — Иорвет бросил взгляд за спину, — ты только шевелись, Naire. Шевелись.