Перекрестки наших дорог

Охота будоражит. Привычная тяжесть лука, пение натянутой тетивы, скрип снега под ногами убегающей жертвы. Иорвет слышит ее стоны, знает, как заплетаются ноги, мешается тяжелая юбка с множеством зимних поддевок. Следы петляют между деревьями, на ветвях ельника трепыхается клок шерсти, выдранный из платка. Запах еще не пролитой крови густой и терпкий. Все, что нужно делать — идти. Скоро жертва устанет. Рухнет в снег. И получит в спину давно наложенную на тетиву стрелу. Обострившийся слух ловит шаги, и Иорвет вскидывает руку. Отряд замирает единым, натренированным организмом. Подчиняется его жестам, как охотничий пес. Пришлось попотеть, чтобы стать полноправным командиром. Доказать: идти за ним их последний шанс. Сбить с некоторых спесь. И работа не закончена, нет. Он знает, стоит ему оставить лагерь, как отряд рассыпается по лесу. Бросает дела, тренировки, дозор. Только жрут, спят и трахаются. Жалкие любители удовольствий. Утратившие честь и гордость предков. Мечтающие о тараканьем существовании людей. Но он переупрямит их. Заставит следовать правилам. Замуштрует до смерти, если будет нужно. Но не сейчас. Сейчас перед глазами цель. Маленькая и слабая жертва, петляющая между засыпанных снегом веток. Охота подходит к концу. Иорвет любит выслеживать, идти на вонь терпкого пота и слез. Запахи человеческого страха. Удушающие, хорошо слышимые чутким нюхом. Особое удовольствие — держать в кулаке судьбу жалкого существа. Играть, отставая на шаг. Пусть укрепится надежда на спасение, мышцы наполнятся силой. Так интереснее. Приятнее. Слаще. Лучшая награда на охоте — грустные затухающие глаза, из которых улетучивается вера. И только потом жизнь. Но молодняк хочет погони. Кровь бурлит, бьет в голову посильнее вина. Бежать, гикать, гнать на мечи, сыпать стрелами. Резать, бить, повалить в снег, задрать юбки и сунуть под крики нож между бедер. Иорвет не любит спешку, не наслаждается захлебывающимися рыданиями и тускнеющей от боли радужкой. Но он даст отряду поиграть. Позже. Когда получит собственную порцию удовольствия. Жертва слабеет. Он слышит сбивчивое дыхание, усталые хрипы. Следов становится все больше. Потерянный платок, словно островок ярко-зеленой весны в белом зимнем мареве, придавленный снег там, где женщина упала на колени, и запах. Становящийся с каждым шагом сильнее запах загнанного животного. — Сwelle i va, Iorveth. Киаран. Он опускает руку на плечо и шепчет в самое ухо. Подбадривает. Не отводя глаз с замершего между двух дубов тела, Иорвет натягивает тетиву. Остается прицелиться и разжать пальцы. Отработанный жест, который не требует сил. Он сотни раз пускал в полет стрелу. В животных, людей и даже эльфов. Весящий десяток грамм смертельный заряд, превращающий внутренности в кашу, ластится к руке. Киаран уже не шепчет, кричит. И вместе с ним кричит весь отряд. —Cwelle! — Cwelle i, aebedd! — Aespar, Iorveth! — Vrihedd! Многие из них не служили во Врихедд, не видели настоящей войны. Но Иорвет научил их так кричать. И это не все, чему он еще должен их научить. Он командир, пример, основа отряда. И пусть отчего-то сейчас не хочется стрелять. Лук непривычно тяжел, а от мыслей о тускнеющих, наполненных слезами глазах, мутится в голове. Пусть колет в бочине, прямо под ребрами. И предупреждающе быстро стучит сердце. Он должен. Стрела взвизгивая срывается с тетивы. Требуется секунда, чтобы она пронзила цель. Один вскрик, и жертва рухнет на колени, а потом и окончательно завалится в снег. Иорвет никогда не промахивается, и знает, куда стрелять. Проникающее ранение в живот даст отряду время на игры. Истекающая кровью женщина даже сможет найти в себе силы на визги. Поначалу, конечно. А потом сердце замедлится. Слишком, чтобы держать глаза и рот открытыми. Но этого хватит для желающих позабавиться. Правда Иорвет не станет смотреть. Он никогда не остается на игры молодняка. Трахать умирающего человека не менее мерзко, чем живого. Горячая кровь плавит снег, пробивает себе дороги-ручьи, но далеко не утекает. Стынет и впитывается. Ослепительно яркая в бесконечно белом мареве. Идти на красную метину еще приятнее, чем по следам. Отпускает тело напряжение охотника. Уши не ловят малейшие шорохи вокруг. Жертва сломлена, повержена и больше не сопротивляется. Не пытается бежать, путая следы, и вряд ли начнет отбиваться. От близости долгожданной цели екает в животе, но отчего-то сегодня Иорвет не чувствует радости и восторга. Сердце тревожится. Ноет и стонет у него в груди. Зато в бочине уже не колет. Только за ребрами хозяйничает пустота. Сжимает ледяными пальцами внутренности. Вокруг тихо. За спиной у Иорвета ни шепотка. Исчезла с плеча тяжелая рука Киарана. Дрожат нагруженные снегом ветки. Хлопья падают на голову. Сыпят на кровавые пятна между дубами. Но тела там нет. Одиночество вязкое. Растекается миражом. Путает местами небо и землю, искажает рябью стволы и сугробы. Отряд ждет приказа командира, убеждает себя Иорвет. Ни одного лишнего шага к добыче, пока вожак не возьмет свое. Он гипнотизирует взглядом пятна на снегу, не способный шевелить ногами. Впереди пустота, внутри пустота. И сзади, он знает, опять она. Безжалостная и неотвратимая, словно божественная кара. Заслуженность происходящего жжет легкие. Иорвет не помнит, в чем провинился, но знает, что это судилище. Расплата. Деревья двигаются вокруг. Шагают, вскидывая над снегом длинные корни. Закрывают протоптанную дорожку к дубам. Расступаются за спиной. Теперь ему некуда смотреть. Впереди лишь темные многовековые стволы. Они угрожающе надвигаются, трясут длинными голыми ветвями, словно розгами. Заставляют обернуться. Леса нет. Есть лагерь с пылающими кострами и раскинутыми палатками. Изрезанные пологи хлопают на ветру, торчат из-под снега ненужные колья. Расцветают ягодные метки, и запах крови кружит голову. У ног падает тело мальчика. Совсем ребенка. На грязной рубахе проступает розовая клякса. Тонкая кожа лопается на щеках с треском рассохшейся бумаги, оголяя переплетение мышц и желтые зубы. Но глаза живые. В них боль, осуждение и вопрос. Иорвет видел множество мертвых. Он знает, что мальчик хочет сказать ему напоследок. Что спросить. У него нет ответа. Чуть дальше Файоннуала дергается, загребая руками снег. На голом теле фиолетовые островки трупных пятен быстро сменяются черно-зелеными росчерками гниения. Они раскрываются с чавкающим звуком, выпуская на свободу струи гноя. Раздутый от газов живот выпирает, торчит из снега, словно сугроб. На ногах застыли от холода капли мочи. Иорвет не видит ее глаз, но знает, что в них уже ничего нет. От боли они выцвели до мутной серости. Лагерь воет. Смерть приходит за каждым. Не сразу. Притворяется охотником, давая фору. Мучительные последние минуты на вдохи и выдохи. Отправляется на Остров яблонь старый товарищ Риан. Тихо. Прижимая к ране в боку вывалившиеся кишки. Молодняк замолкает постепенно. Сбившись в кучу. Держась за руки. Растеряв мечи. Дозорные покачиваются на ветках. На них не надели мешков, и посиневшие лица с вывалившимися языками укоряюще глядят на Иорвета со всех углов лагеря. Эйлелль несвязанными руками тянется к шее, пытается ослабить веревки. Бордовые от крови глаза вылезли из орбит. Иорвет видит их у себя в голове. Ему не нужно осматривать поляну, заглядывать в разодранные палатки, лазить по кустам. Мертвые отпечатались на внутренней стороне век. Желая мучить и терзать его. Быть вечным напоминанием приговора. Но одного лица там нет. Жертва милостива. Она не хочет издеваться, выбивать слезы и бесчисленные извинения. Не хочет смотреть, как его рвет ненавистью к себе. Слабостью. Жалостью. Ее цель — искупление. Через муку. Через кровь. Иорвет знает. Он готов потерпеть. Опуститься на колени — легко. Ноги подкашиваются — и вот уже кожу холодит снег. Иорвет гол, как и весь отряд. При нем ни ножа, ни колчана со стрелами. Длинные волосы облепляют взмокшую спину, тонкая косица щекочет ключицу. Склоняя голову, он ждет, когда жертва сдвинется с места. Подойдет. Отпустит грехи. Она холодно наблюдает за ним из-за деревьев. Укутанная во множество юбок, покрытая зеленым платком. В руке бликует лезвием нож. — Ненавидишь меня? — Иорвет говорит, не поднимая глаз. Он готов, но страх не знает об этом. Выкручивает руки, стягивается хомутом на сердце. Жертва молчит и смотрит. По-птичьи склоняет голову на тонкой шейке. Подбородок у нее измазан в крови. Длинная нитка розовой слюны свисает с губ. Под грудиной торчит прошедшая насквозь стрела. Наконечник влажно блестит бурым. Она презрительно кривится и даже не думает застонать. Будто смерть не стоит у нее за спиной. Не ждет подходящего момента для последнего удара. Жертва всесильна. Здесь и сейчас есть ее желание и ничего больше. Косичка Иорвета дергается от резкого порыва ветра. Требуется меньше секунды, чтобы жертва возникла рядом. Заставила поднять голову грубой рукой. Смешанная со слюной кровь, срываясь, падает Иорвету на щеку. Он принимает это с благодарностью. Не смеет дернуться, чтобы стереть вязкий росчерк, ползущий по коже. Поднимая лицо навстречу карающему ножу, он раскрывает глаза. Пришло время искупить вину. Дать мертвым напиться крови, вытравить их хотя бы с поверхности одного века. Может, так они простят его. Отпустят. Позволят жить, без гложущего чувства вины. Жертва прихватывает пальцами подбородок. Расплывается в улыбке, показывая испачканные кровью зубы и пузырящуюся слюну. — У тебя красивые глаза, Iorveth, — его имя заканчивается присвистом. Очень верным, правильным звуком. Такой не может выдать ни один dh`oine. — Мне нравятся твои глаза. Выбирай. Правый или левый? — Мне все равно, — предательское дыхание учащается. — Тогда я заберу этот. Она оттягивает уголок правого глаза. Ласкает ухо. Играет косицей. Нож прижимается к нижнему веку уверенно, царапает слизистую. На лице жертвы ни грамма сомнений, только улыбка и потеки кровавой слюны. Она заводит острие внутрь, и Иорвет почти не чувствует боли. Лишь распирающее давление и ужас. Хочется зажмуриться, отдернуть лицо, но он смотрит в уверенные черты напротив и принимает все, что ему дают. Все, что назначено. Нож легко проскальзывает внутрь. Жертва только оттягивает веко пальцем. Неощутимое прикосновение почти успокаивает. Дает странную, необъяснимую надежду. Но Иорвет знает, пощады не будет. Слишком долго жертва ждала момента. Мечтала отомстить. И теперь не упустит своего. Лезвие царапает слизистую, прижимает к коже колючие, намокшие от слез, ресницы. По глазнице горячим воском растекается боль. Давление нарастает, и Иорвет чувствует, как кончик ножа скользит дальше. Как лезвие упирается во внешний уголок глаза. Пускает по щеке кровавую каплю. — Жаль, — жертва медленно вытягивает нож обратно, позволяя Иорвету уронить голову на грудь и зажмурить глаз. Расцепить заведенные за спину руки он не решается, — я хотела достать его полностью, но у меня не получится. Крови много. Она жжется, будто яд, подкатывая к веку из глубины глазницы и переливаясь через край. Капает на колени, раскрашивает снег. Иорвет почти счастлив, видя рябиновые пятна рядом с собой. Скромная, смешная лепта в случившуюся бойню. В глубине души он надеется, что все закончилось, но жертва снова сжимает его подбородок. Обхватывая запястья трясущимися пальцами, Иорвет говорит себе, что павших не удовлетворить такой малостью. Он должен дать больше. Воздух пахнет разгоряченным металлом. Вокруг толпятся мертвые. Вспухшие, перекошенные, потерявшие облик за последней смертельной маской. Они подползают, хлопают застывшими безжизненными глазами. Обступают. Ждут своего. Ждут дани. Раскаленный нож в твердой руке ослепительно белый в центре, и только края предупреждающе горят алым. Иорвет уверен, что не сможет вынести это. Он хотел бы принять наказание стойко, но глупое тело не слушается. Пытаясь избежать решающего удара подергивается, неконтролируемо танцует. Но у жертвы крепкая хватка. Подбородок на миг вспыхивает, на нем словно сжимаются тиски. — Ты сам в этом виноват, Iorveth, — она заставляет его запрокинуть голову, заносит нож. — Не пытайся зажмуриться. Это не похоже на боль от ранения. Это вообще не похоже на боль. Иорвет чувствует, как нож прокладывает себе путь. Сминает тонкую пленку, выпускает на свет влагу. Капли набухают на нижнем веке, склеивая ресницы. Срываясь. Заливают щеку и подбородок. Как слезы, но Иорвет знает, это не они. Жертва безжалостно ведет нож дальше, пробиваясь через ошметки и кровь. Ему кажется, она хочет добраться до мозга и вдоволь поковыряться в нем. Вытащить на свет страхи, тайны, причины и следствия. Бросить это на снег рядом с розовыми каплями от крови. Чтобы отряд посмотрел напоследок. И не принял его плату. Иорвет дрожит. Сердце в груди колотится панически. Испуганно бьется о ребра. Посылает по телу судороги. Чувств слишком много. И, одновременно, их как будто нет. Все сводится до точки на лице. Горящей, кровоточащей точки, в которой продолжает орудовать нож. Иорвету кажется, у него отнимаются ноги. Отказывают легкие. Западает в горло язык. Ослепляющая белизна в правом глазу меркнет, темнеет до пугающей черноты. Вечной. Боль тоже вечна. Жертва отмеряет ее не жалея. Держит за подбородок. Выскабливает остатки глаза. Не дает отстраниться. Спрятаться в складках юбки от десятка довольных мертвых лиц. Забвение — щедрый дар, и Иорвет его не заслуживает. Только потоки боли, растекающейся по затылку и челюсти. Стыд, вину и ненависть к себе. Поляна затихает. Перестают трясти ветками-розгами деревья, не колышется на ветру изрезанный полог. Мертвые тоже замолкают. Расступаются, будто хотят пустить на судилище свет. Иорвет чувствует, как властная рука соскальзывает с подбородка. Напоследок нежно оглаживая щеку, утирая слезы и кровь. Молчаливо дает разрешение осесть на пятки, расцепить стиснутые до синяков пальцы. Прижать их к лицу. Выколотый глаз похож на недожаренный яичный белок, измазанный в крови. Только зеленое пятно искалеченной радужки выбивается из общей картины. Иорвет не видит этого. Он прижимает дрожащие руки к лицу. Касается ввалившегося века и представляет, как теперь выглядит со стороны. Голый, застывший на испачканном кровью снегу. Сломанный. Но жертва еще не закончила. Жертве мало физической кары. Она показывает ему каждую смерть. Медленно. Издевательски возвращается к искаженным болью лицам. Иногда там мелькает и он. Со склоненной к груди головой. Он держит в руках убегающий сквозь пальцы яичный белок. Блевать тоже больно. Желчь набегает из глубины, жжет язык горечью, собирается за стиснутыми зубами. Голова трещит. Внутри булькает испепеляемый пыткой мозг. Иорвет сглатывает, зажимает рот, но остановить все набегающую и набегающую рвоту не в силах. Его гнет к земле, выворачивает и выкручивает, как половую тряпку. Раскаленные пятна с ярко-белой сердцевиной приплясывают, и он не знает, открыл ли второй глаз или продолжает жмурить его. Чувства выплескиваются в снег. Вместе с рвотой и кровью, все еще скатывающейся с ресниц. — Ну, не стоит так волноваться, — жертва запускает руку ему в волосы, нежно массирует затылок, убирает упавшие на лицо пряди, — это было не так уж и больно. Она помогает сесть, опереться на подоспевшее по мановению ее пальчика дерево. Мягкими касаниями убирает с его лица кровь и слизь. Проходится по щекам, подбородку, губам. Позволяет сплюнуть себе в ладонь. Целует в лоб и прижимает к груди. — Я больше на тебя не злюсь, Iorveth. Ты и сам знаешь, что провинился. Это нужно было сделать. Для твоего же блага. Я хочу тебе только добра. Стало ведь гораздо легче, правда? Мертвые мертвы, а ты жив. И я жива. Твоя вина в прошлом. Больше не будем об этом вспоминать. Жертва укачивает его на руках. Прижимает к груди и перебирает мокрые от пота волосы. Боль уходит с каждым новым движением. Убегает, испуганно поджав хвост. Оставляет после себя лишь удивление. Почему он дрожал еще секунду назад? В нежных любящих руках много силы. Устроившись в их кольце смешно вспоминать, как дергался, пытаясь избежать пустякового наказания. Надеялся на милость. Под щекой ткань юбки. Пахнущая жирной сметаной, жаром печи, деревом и пылью. Пахнущая семьей. Успокаивает. Иорвет засыпает спокойным. Мертвые мертвы. Он искупил вину. А жертва больше не злится. Просыпаясь, Иорвет привычно открывает один глаз. На втором веки давным-давно слиплись, и пусть атрофировавшиеся мышцы пытаются дергаться, это никогда ни к чему не приводит. Как бы он не надеялся почувствовать естественное движение справа. Даже боли там уже нет. Лишь стянутость изувеченной кожи дает о себе знать. Вокруг темно. Вокруг темно вечность, если не больше. В соседних камерах копошатся заключенные и крысы. Вторые попискивают, находя в соломе плевки каши, хлебные крошки и говно. Первые стонут. Бесконечно. Не затыкаясь ни на секунду. У них болят вывернутые плечи, перетруженные руки, спина и ноги. У них болит все, что может болеть. Иорвет не знает, люди ли с ним по-соседству, эльфы или краснолюды. Удивительно, но когда тебя пришпилили к стене, как бабочку, бездушную шкурку убитой дичи, важность рас стирается. Если живешь в непроглядной тьме и только на миг получаешь свободу, чтобы взять в руку ложку и справить нужду, становится плевать. Мысли в голове ворочаются. Тяжело переваливаются с боку на бок. Иорвет не помнит, как попал сюда. В чем просчитался. Был ли один или в соседних клетках сидят его бойцы. Он может думать только о минуте, когда рука плетью повиснет вдоль тела. Беспомощная, но скинувшая оковы. Слабая, но еще способная держать член. Иорвет плохо соображает, но чувства никуда не исчезли. Он знает, его тело скоро не сможет терпеть. С трудом сдерживаемая моча хлынет по ногам, и он умрет, разбив себе череп о каменную кладку. Просыпаясь, он пытается увидеть хоть что-то. Смотрит вперед, туда, где выплывают из темноты прутья клетки, когда появляется свет. Косит влево, высматривая соседа. Порой тот плачет. Его стенания разносятся по казематам и поднимают из глубины израненного изнемогшего тела волну ужаса. В такие моменты Иорвет осознает, что сил нет. Он давно сдался, и попытки найти выход заканчиваются с появлением света в конце коридора. Как пес, он с замирающим сердцем ждет свой паек и возможность отлить в уголке камеры. Но темнота дарует приятные мгновения самообмана. Иорвету кажется, его ноги все такие же сильные, а ум цепкий. Он представляет, как украдет нож у стражи, вскроет глотки и сбежит. Промчится вихрем по коридорам тюрьмы, раздобудет оружие и одежду, напьется вдоволь, наестся всласть. Но скрипит несмазанными петлями тяжелая дверь. Появляется всполох рыжего Света. Заключенные дергаются в оковах, пыхтят, стонут, просят пощады. И мысли исчезают из головы. Остается только надежда, что в этот раз отстегнут именно его. Дадут каши, позволят облегчиться. Иорвет не знает, как выглядит клетка. Он не успевает запомнить, потому что замечает лишь Свет. Приятный. Теплый. Ласкающий глаз. Свет. В темноте он щупает стены и полы. Если отставить ногу вправо, найдутся три щербины. Погладить кладку слева — отколотый уголок. Водя пальцем по камню, Иорвет обещает себе не отвлекаться на Свет. Смотреть, запоминать, искать пути спасения. Но тот застилает ему глаз красотой. Несет радость. Снимает боль. Дает зыбкую обманчивую надежду. В углу камеры капает вода. Просачивается сквозь трещины, звонко бьется об пол. Иорвет отмеряет время. Пока капля набухает проходит, примерно, минута. Но прислушиваться долго нет сил. Один раз он выдержал полчаса. Теперь же может досчитать лишь до восьми. Сосредоточиться невозможно. Ни писки, ни стоны, ни звон капели не удерживают рассеянное внимание. Голова тяжелая и пустая. Внутри гудит рой мух, как над подготовленным к погребению телом. Там тьма. Будто в клетке, которую Иорвет не надеется покинуть. Протяжный скрип петель заставляет его зажмуриться. Рефлекс. Он знает, за открывающейся дверью прячутся факелы. Злые и жалящие. Они напоминают всем заключенным их место, тыкают носом в беспомощность и вечную боль. За ними в казематы обязательно зайдут добрые и ласковые собратья. Те, что дают теплый Свет, но пока лучше не напрашиваться на наказание. Лучше отвернуться. Но сегодня свет не теплеет. Сегодня он холодный, колючий и молчаливый. Он делает Иорвету больно. Гораздо больнее, чем кандалы на руках, измученный желудок и угрожающий разорваться мочевой пузырь. По казематам разлетается гам. Новички ругаются. У них еще есть для этого силы. Доказывают невиновность. Запугивают. Измученные долгожители камер, их пожизненные владельцы, только тянутся к свету. Молча, как Иорвет. Или заклиная стражу не проходить мимо. Те гогочут, пихают сквозь прутья факелы, гремят ключами. Руки пусты. Тарелки с кашей они оставили за тяжелой дубовой дверью. Кормежки не будет. Не будет и облегчения. Иорвет понимает это по довольным лицам. Никакой брезгливости, отвращения, ненависти. Эмоций, привычно окатывающих, когда стражник подносит ключ к замочной скважине камеры. Сегодня радость, яркая и жгучая, будто свет факелов. Хочется отвернуться. Зажмурить глаз, но Иорвет проигрывает и здесь. Как и все заключенные. Все мужчины. Связанные, прикованные к стене, свободные от кандалов и веревок. Стража держит дверь, втаскивает тело. Вначале Иорвет слышит лишь визг петель и видит рыжие всполохи. Они приближаются, словно хотят сожрать его. Неумолимо ползут по камням, хватаются за прутья клеток. Тело не сопротивляется. Позволяет тащить себя по коридору вслед за прожорливым светом. Оно не дергается и не стенает. Послушно перебирает ногами. Молча склоняя бритую голову. Зато заключенные визжат и плачут. Долгожданный свет ничего не принес с собой. Он жесток сегодня. Обещает следующее звено в бесконечной цепи тьмы. Голодной. Безрадостной. Страшной. Только тело немного развеивает муки. Новый заключенный. Которому предстоит понять, куда он попал. Прочувствовать приговор. В пристанище болезненной темноты. На него интересно посмотреть. Радостно крикнуть колкость. Пообещать мучения, пытки и смерть. Вглядеться полуслепыми глазами в испуганное лицо. В прожорливое чрево каземат, привели женщину. Бритая голова сбивает с толку. Поначалу заключенные утихнув всматриваются. Глазеют на высокую грудь, раздавшиеся бедра. Стражники несут насмешливую околесицу. Обещают вместе с кашей каждому выдать по бабе. Ржут и оскорбляют. Ее лицо Иорвету смутно знакомо. Но бритая голова ломает образ, и вспомнить никак не удается. Белое тело, с ярко-алой каймой от света факелов, видно из любого угла каземат. Свободные заключенные тянут руки сквозь прутья. Трогают. Стража не препятствует, только гадливо ухмыляются, когда женщина, дергаясь, пытается увернуться. Еще не сдавшиеся прикованные орут и трясут цепями. Иорвет не разбирает слов, но ему и не надо. Он знает, что за потоком несвязных звуков скрывается грязь. Бесконечная гадкая грязь, которую еле знакомая женщина не заслуживает. Клетка напротив пуста. Каменные полы блестят от влаги. В лужицах танцуют всполохи факелов. Женщину толкают. Бросают прямиком на голую кладку. Беснующиеся заключенные никак не заткнутся, и от их криков ломит виски. Вывернутые руки тоже болят. Иорвет не способен удержать непокорное тело на месте. Он рвется из кандалов, но силы давно иссякли. Цепи лишь слабо позвякивают. Звук бесследно растворяется в непривычно шумных казематах. Страже плевать. Возбуждение заключенных их только подбадривает. Со смехом они запирают камеру за своими спинами. Вешают факелы, приспускают штаны. У Иорвета над головой трясется потолок. Перекрытия грохочут, плюются щепками. Капель в углу превращается в водопад. Он согласен принять на себя удар каменной плиты. Быть раздавленным. Размозженным. Умереть под завалами. Лишь бы не видеть того, что происходит напротив. Свет яркий. Он озаряет залитое молчаливыми слезами белое лицо. Синяки, разорванный уголок губы. Ссадины, порезы и ожоги. Безжалостный свет не утаивает крови на бедрах, отпечаток руки на горле и бордовые, запекшиеся, символы на спине. Вокруг улюлюкают. Даже плаксивый сосед позабыл о боли. Весь взмыленный и застывший в цепях, он пыхтит и пускает слюни на происходящее. Чужие страдания уменьшают свои, но на Иорвета это не работает. Его мутит и ломает. Так сильно, что хочется выколоть единственный глаз. Женщину вертят и передают из рук в руки. Стражников трое. Они берут ее по очереди, елозя по каменной кладке. Опухший рот распахнут, но криков не слышно. Их перекрывает рев заключенных. К рубиновым каплям крови присоединяются розовые. Они ползут по ногам, когда женщину вздергивают с пола и вжимают в прутья клетки. Она смотрит прямо на Иорвета. В заплаканных глазах осуждение и ненависть. Громогласные. Легко читаемые. Направленные не на стражу. Один из них наваливается сверху, резко дергает бедрами, сжимая руку на горле. Но взгляд не меняется. Хлесткий, он выжигает на коже Иорвета тавро предателя. Стражники берут ее втроем. Один за уши натягивает горлом на член. До упора. Отпуская, когда глаза начинают закатываться. Женщину рвет под хохот палачей и невольных зрителей. В поджимающийся живот прилетает подкованным сапогом, и она падает, не удержавшись на трясущихся руках. Ее возят в луже лицом и оставляют на полу камеры. Подтягивая портки и перебрасываясь веселыми фразочками стража гремит ключами. Визжит дверью. Иорвет поднимает голову. Разглядывает трещинку в кладке. Вслушивается в капель. Та снова отсчитывает минуты. Он бы предпочел, чтобы потолок упал. Но тот непоколебимо возвышается сверху. Заключенные успокаиваются. Начинают звучать привычные стоны. Кто-то в конце коридора плачет и просит стражу о помиловании. И каше. Рыжие всполохи уходят. Отползают к двери. Плюются в камеры темнотой. Свет гаснет.