Перекрестки наших дорог

— Бедный, бедный эльф, — хрипло гундел Лютик из-за стены, прерываясь на всхлипы и отрыжку. — Несчастный влюбленный старик. Иорвет только закончил рассказ. Над верхней губой у него выступили крупные капли пота, на щеках алел болезненный румянец. Лучи солнца, бьющие в окна, падали как раз на лицо, и Геральт видел груз прошедших пяти минут, которые будто придавили эльфа к табурету. В доме стояла оглушительная тишина. Острая. Нездоровая. Онейромантка Корина Тилли задумчиво катала по столу хлебный шарик и, кажется, сожалела, что решилась впустить в дом троих мужчин. От легкого сквозняка постукивал полог из бусин, закрывающий проход в другую комнату, слышались из подвала визги Сары, гоняющей крыс. Но в приемной магички молчали. Иорвет широким движением отер блестящее влагой лицо и отвернулся к стене. Как бы от луча, норовившего ударить прямо в единственный глаз, но Геральт сомневался, что дело именно в нем. Корина продолжала раздумывать. От рассказа эльфа она побледнела. Тяжело оперевшись на стол, спряталась за волосами. Вздрогнула, когда из-за стены раздались булькающие звуки. Лютик снова начал блевать в подставленное для этих дел ведро. Геральту происходящее откровенно не нравилось. Доведя Иорвета до пригорода Новиграда, он страстно желал попрощаться и заняться тем, ради чего приехал. Намятые от долгих дней в седле ноги требовали отдыха. Хотелось помыться, провести ночь на нормальной койке, решить мелкие лютиковы проблемы, которые тот собирал словно ягоды или грибы, и отчалить домой. Там ждала наверняка взгрустнувшая в одиночестве Трисс. Должна была вот-вот приехать Цири. В вечноцветущем Туссенте сейчас как раз начинали собирать виноград. Любимое время дочери. Она не пропустила еще ни одного сезона. Наведывалась к названному отцу с подарками, рассказывала о подвигах, жрала урожай в три горла и снова улетала кромсать тварей на большак и помогать несчастным и обездоленным. У Геральта не было в запасе недель, чтобы разбираться с проблемами эльфа. Да и не договаривались они об этом, если то, как Иорвет навязал свое сопровождение, могло сойти за договор. Но судьба упорно поворачивалась к Геральту гузном. Точнее, ее упорно поворачивали чужие руки. Знакомые, умеющие искусно перебирать струны лютни. Гребаный Лютик остепенился. Обзавелся женой, двумя белокурыми детишками и первой, еще стыдливо прячущейся сединой на висках. Но остался таким же громким, раздражающим и эгоистичным идиотом. Проблемным. И слишком «себе на уме». С годами Лютик не обзавелся способностью стратегически мыслить. Геральту иногда казалось, что мышление в какой бы то ни было форме в принципе обошло его талантливую творческую голову стороной. Три месяца назад в Боклер пришло письмо. Гонец, худющий и мелкий мальчишка, заикаясь и приквакивая, просил читать его тут же. На аккуратно запечатанном сургучом конверте расплывчато значилось: «От барда, владельца успешного кабаре, в прошлом завидного жениха и просто хорошего друга Юлиана Альфреда Панкраца виконт де Леттенхофа ведьмаку Геральту из Ривии в солнечный Туссент на виллу Корво Бьянко». Пока взмыленную лошадь отпаивали, а гонца кормили супом, Трисс распечатала и приступила к чтению письма. Миловидное личико усыпанное веснушками то темнело, то озарялось радостью, и Геральт, и так не надеющийся на милость богов, пытался смириться с мыслью, что Лютик опять где-то облажался. Но на этот раз хотя бы не по-крупному — Трисс не рванулась открывать портал с первых строк. Письмо заканчивалось горячечной просьбой выезжать сейчас же. В приписке неугомонный, явно наложивший раньше времени кучу бард расписывал прелести жизни в «Шалфее и Розмарине». Геральту, как старому другу, обещались зажаренные в яблоках утки и кабанчики, кристальная водка из погребов, заморские финики. Все, конечно же, совершенно бесплатно. К щедрым яствами прилагалась койка, банька по вечерам, хорошие песни в исполнении лично хозяина кабаре и просто беседы за жизнь столько раз, сколько Геральту захочется. За подобные богатства Лютик требовал всего ничего. В письме свою просьбу он обозначил так: «Я знаю тебя, Геральт, кажется, тысячу лет. Сколько битв мы прошли рука об руку? Даже мой талант не способен объять этакого опыта. Ни в одной балладе не смог я передать ту мощь, которую излучаешь ты, прекрасный друг, в моменты, когда пальцы стискивают эфес меча. Когда рвется чужая плоть и кровь орошает землю у твоих ног. Не важно, монстр ли пред тобой или человек. И кому, как не мне, знать, что никогда ты не поднимешь оружие на невиновного. Ты всегда был слишком добр и рассудителен, мой милый друг. И знаменитые ведьмачьи мутации не вытравили из твоей прекрасной души тяги к справедливости. Но теперь я вынужден просить тебя поступиться принципами. Нет! Я не прошу, Геральт! Я умоляю. Я пишу это письмо, стоя на коленях, чтобы передать всю степень отчаяния, обуревающую меня. Не волнуйся слишком сильно. Тебе это свойственно, волноваться за твоего лучшего друга, я знаю. Но сначала выслушай всю историю. Ты узришь проблему и сразу же поймешь, отчего так сильно взволнован я, когда пишу эти строки. Недавно открылась по-соседству с моим кабаре корчма. Хозяин там пренеприятнейший тип. Поговаривают, он связан с бандой Толстого Горри и якшается с храмовой стражей. Цены ломит, подает на стол тухлятину. Естественно, к нему никто не ходит. Люди не дураки, они знают, что у Лютика в «Шалфее и Розмарине» лучшее вино и самые веселые песни. «У порося» не конкурент моему кабаре, и эта свинья понимают всю степень своего бессилия. И играет грязно. Меня пытаются выжить, мой друг. Вчера под одним из столов я нашел разбитую бутылку. Таких у нас никогда не водилось. Это явный намёк. Меня убьют, Геральт. Кабаре сожгут. Что будет с Присциллой и детьми, если самый страшный кошмар обратится явью? Теперь уже ничего нет в моей жизни более важного, чем любимое дело и семья. Я знаю, какие пересуды ходят по городу. Вижу, кто шныряет мимо дверей моего детища по ночам. Они смотрят недобро, Геральт. Что-то затевается. Что-то страшное, и уж никогда не был я так уверен, нет в происходящем моей вины. Я прошу тебя, добрый друг, приехать и спасти кабаре. Спасти меня. Страшно подумать, что Новиград да и весь Север, могут потерять такого талантливого поэта. Спаси Присциллу и детей, боюсь над ними тоже сгустились тучи. Срази своим мечом человека. Он виновен. Я уверяю тебя. Твой верный друг, Лютик». Отвечать Геральт не стал. Гонцу дали отоспаться в конюшнях и отправили назад. Как он ни пытался получить для своего нанимателя четкий ответ, ничего не вышло. Союз ведьмака и магички, да еще и чересчур доброжелательных, мальчишку пугал. Пару раз проблеяв: «Что я скажу своему господину?», он пришпорил коня и скрылся за пригорком без четкого ответа. Наверняка почувствовав облегчение. Выехал в путь Геральт через несколько дней. Торопиться не видел смысла, хоть и не имел желания проучить или обидеть Лютика. Будучи знакомым с бардом далеко не первый год, он знал, письмо сильно преувеличено, написано на эмоциях и сам Лютик уже не видит проблему столь серьезной. От внезапного приглашения ведьмак решил взять максимум. В глубине души он знал, шанса проделать такой путь в одиночестве больше не представится. Трисс отпускала неохотно. Не из ревности. Волновалась. Спустя годы постоянных сражений и ожидания, мирная жизнь подействовала на нее смягчающее. Боевая магичка размякла и одомашнилась. Не желала далеко отъезжать от виллы, разлюбила балы и званые вечера, иногда куксилась по пустякам и чересчур часто забивала голову глупостями. Новое путешествие казалось Трисс страшно опасным. Она рьяно настаивала на портале, почти доведя себя до истерики. Ей чудилось, в этот раз Геральт уж точно не выйдет из затеи живым. Останется на болотах по воле монстров или, что страшнее, людей. Успокаивая ее, он поклялся не вмешиваться в чужие жизни, пытаясь решить проблемы кметов, наместников, скоя`таэлей, солдат, дворянчиков и прочего безымянного сброда.  — Туда и обратно, — сказал он, целуя Трисс в лоб. Обещания, конечно, не выполнил. Да и знал, она все равно ему не поверила. Путешествовать в одиночестве было приятно. Да и история Иорвета незаметно, исподволь, но захватила Геральта. Пусть и предпочитал он работать один, но и со старым другом рядом было необременительно. Эльф многое видел. Слышал еще больше. Когда нужно молчал, не вмешивался, отходил с линии удара и не пытался показаться искусным мастером боя. Бывало и выручал. Взял на себя охоту, и даже в глуши ни разу не пришлось грызть корешки и забивать голод кислыми ягодами. Ели единожды за день, но зато плотно и всегда горячее. Проблемы начались в Новиграде. Не успели они въехать в предместья, как Лютик повернул все дело по-своему. Дал понять, пока Геральт беспечно путешествовал и предавался ностальгическим воспоминаниям, его друг смачно обосрался и теперь захлебывался своим же дерьмом. Барахтался в нем, пытаясь выбраться, но лишь увязал сильнее. Геральт и не подумал винить себя за медлительность. Только слегка удивился, как, оказывается, быстро выветриваются из головы минусы близких людей. Стоит побыть в разлуке пару лет, и вот уже привычно-дурной Лютик начинает казаться не таким уж дурным. Вольный город Новиград славился архитектурой, медициной, корчмами и борделями, мастерами всевозможных ремесел и количеством сжигаемых ежедневно магичек, колдунов и нелюдей. Разномастный народ приезжал туда покупать и продавать, нажираться, распутничать, услаждать слух воплями умирающих мучеников и баловаться свежим осетром на рыбном рынке за бесценок. Но были и те, кто знал, за начищенным до блеска фасадом правильного портового города скрывается дурно пахнущая подноготная. Фисштех, похищение девушек и детей прямиком с улиц, подпольные бои. Банды появлялись и исчезали быстрее, чем гости Новиграда успевали найти и разложить шлюху по-вкусу. Делили территорию влияния, взимали дань с мастеров, торгашей и корчмарей, угрожали, заставляли неугодных исчезнуть и шиковали не хуже покойного Радовида. Одна из таких банд и прихватила Лютика за жопу. Присцилла снова ходила беременная. Как и с близнецами, ее тошнило от запаха выпивки, и из «Шалфея и Розмарина» постепенно исчезло все, что могло гореть. В том числе и Лютик. Близлежащие пивные не устраивали тонкую творческую натуру, и он искал приключений в разных районах города, выпивая то тут, то там. За первые недели его трижды избили, один раз ограбили и еще парочку пинком выкидывали из заведения. Он устраивал незапланированные концерты, ностальгируя по дням голозадой молодости, собирал деньги в богатую меховую шапку и отказывался делиться выручкой с недовольными владельцами. С каждым разом Лютик заползал все дальше и дальше в клоаку, из которой так просто не возвращаются. И делал это с неизменной улыбочкой всесильного мира сего. Не раздумывая, не пытаясь затормозить и повернуть назад. Вольную душу манил дух приключений. Слишком непривычен был Лютик к оседлому делу и семье. Его раздражали орущие и требующие внимания дети, а те еще не успели толком вырасти и научиться ходить. Располневшая враз Присцилла, вечно недовольная то протекающей крышей, то не убранным в зале мусором. Музыка ушла у нее на второй план. Лютня была поставлена в шкаф. На ее место пришли грязные пеленки, клубки шерсти, чтобы вязать детям пинетки, выпадающие волосы и кровоточащие от частого кормления соски. Лютик пытался с этим мириться, но было еще и кабаре. Процесс подсчетов расходов и доходов оказался самым скучным занятием, которым Лютику приходилось заниматься в жизни. Даже приличная выручка не радовала. Возможность следить за нажирающимися гостями и не иметь возможности толком накидаться его угнетала. Мечталось совсем о другом. О кочевой жизни, выступлениях на подмостках театра и рукоплесканиях милых дам. Вместо этого он имел нудную работу, требующую постоянного внимания, горластых детей и, к огромному сожалению, бессменную женушку. И он не собирался упускать момент и ждать третьего ребенка, как предписывали заветы. Вместо этого, Лютик кутил, сорил деньгами, получал в нос и был счастлив. Сперва он еще держался подальше от карт. Помнилась значимость и священность подобных долгов. Да и печальный опыт расчета навсегда остался на спине в виде крайне несимпатичного шрама, которым и перед приличной дамой похвастаться было нельзя. Но потом и этот бастион в мозгу барда пал. В очередной корчме Лютику, уже изрядно поддатому, предложили сыграть партейку. Горячая кровь не дала отказать. Сначала везло. Карта шла крупная, противники досадливо переглядывались, поджимали губы и выбрасывали на стол монеты. Но малина быстро кончилась. Его обобрали, как липку, оставив даже без исподнего. И тут бы надо было дать заднюю. Распрощаться с профессиональными игроками и мелкими перебежками, прикрывая причинные места украденной из корчмы тарелкой, вернуться восвояси. Попросить прощения у жены, поцеловать на ночь детей и на следующее утро взяться за голову. Повзрослеть наконец. Но Лютик не был бы Лютиком, просыпайся у него в минуты опасности чувство самосохранения. Поэтому он залихватски грохнул кулаком об стол, громко провозгласил, что настоящие мужчины никогда не идут на попятную, и поставил на кон все. Незаменимую лютню, кабаре, жену в качестве поломойки и Золтана, так и подрабатывающего у него вышибалой. Геральт знал, чем кончится рассказ. За годы тесной дружбы он уяснил простую истину, если Лютик решил обгадиться по полной программе, ничто не в силах его остановить. Банда требовала платы. Письма с угрозами сыпались как снег зимой. Под дверью появлялись ведра сцеженной крови и козлиные головы с дырами на месте глаз. Золтан орал, топал ногами, махал секирой и сдавать кабаре без боя не собирался. Пусть и злился на Лютика так, что готов был убить его и сам. Присцилла, характер которой Геральт уже начинал забывать после недолгого знакомства, собрала детей и, хлопнув дверью, удалилась, попросив впредь ее не беспокоить. Мольбы подождать и подумать об опасности, скрывающейся в переулках, ее не остановили. Вот тут Лютик и понял, что жопа глубже, чем он ожидал. Внезапно опустевший второй этаж теперь навевал на него тоску. Страх увидеть перед дверью голову Присциллы мешал ему есть и спать. Заскучалось по детям. В какой-то момент он поймал себя на мысли самостоятельно сжечь корчму, лишь бы избавиться от нависшего над головой дамоклова меча. Решать проблемы так кардинально было вполне в его духе, но Золтан не дал сделать глупость и предложил дождаться Геральта. Тот, по крайне расплывчатым подсчетам, должен был приехать в течении месяца. Где-то в это же время на пути ведьмака возник Иорвет, и планы изменились. Так Лютик оказался в болоте. Избитый, обобранный до нитки и на этот раз рискующий действительно умереть. Геральт, узнав в пригороде Новиграда о банде, месте для казней неугодных и слишком уж крикливом трупе, сначала понадеялся на чудо. Мало ли крикливых дураков в большом городе. Но чуда не случилось. — Геральт, друг мой, я уж и не ждал тебя снова увидеть, — бард стучал зубами и громко пыхтел, пытаясь натянуть на плечи попону. — Все произошло так быстро. Я даже не успел достать меча. Нет, конечно, если бы они сражались как мужчины и не боялись нападать на меня, искусного фехтовальщика, по одному, то я бы не оказался в такой незавидной ситуации. Но кто сейчас помнит значение слова честь? Только мы с тобой и остались. Известнейший бард и его боевой друг, воспетый сотней прекрасных баллад, Белый волк. — Могу поспорить, у тебя и не было с собой меча, taedh, — Иорвет хмыкнул и подкинул в костер пару веток. Ночь стояла лунная, безветренная. Но прошедшая три дня назад гроза все еще хорошо чувствовалась в лесу. Земля не успела высохнуть, от нее поднимался в воздух неприятный зябкий холодок. — Ты слишком плохо меня знаешь, эльф. Геральт, скажи ему! Геральт молча расстилал лежак, позволяя друзьям препираться. У него было стойкое ощущение, что через все это он уже проходил. Будто за пару недель путешествия время сыграло с ним злую шутку. Сделало смачный шаг назад. В ту ночь Лютик поведал о своей беде. Связал карточный долг и владельца соседней корчмы. Того самого, из письма, пришедшего в «вечно цветущий Туссент». Иорвет ухмылялся, но слушал молча. То ли хотел узнать, куда еще заведет барда фантазия, то ли из-за всех сил сдерживая поток сарказма исключительно из уважения к ведьмаку. Геральт смурнел с каждым новым словом. Предположение звучало нелепо. Лютик и сам об этом знал. Он был дураком, но не идиотом. И редко валил проблемы с больной головы на здоровую. Но после пережитого ужаса, когда его чудом не успели добить на злополучных болотах, уж очень хотел выставить себя невиновным. Пусть и понимал. Чувствовал, как серьезно подставился, и мимоходом захватил Присциллу, детей и Золтана лишь из-за прихоти не проигрывать в карты. В «Шалфее и Розмарине» теперь можно было пить не страшась. Присцилла не появлялась уже не первую неделю, исчезнув где-то в театральных районах города, словно ее никогда и не было. Оставаясь среди трубадуров и актеров своей, она могла рассчитывать на хороший прием, помощь и полное забвение. Ни один человек или нелюдь никогда бы теперь не выдал ее, что Лютику или Геральту, что незваным гостям из местных шаек. Коли Присцилла сама бы этого не захотела. Кабаре стояло пустынное. Желающих красиво провести ночь не было, артистов тоже. Только Золтан сидел в зале и при одинокой свече строгал какую-то безделушку из бруска. Гостям он обрадовался неимоверно. Иорвету даже чуточку больше. За приветствиями, пожиманием рук и вопросами о жизни Лютик потерялся из виду. Заходил он первым, и Геральт постоянно держал на нем взгляд. Слишком уж сильно на этот раз барду досталось, но стоило отвлечься на одну минуту, и растрепанные лохмы с проседью испарились из виду. Деться из кабаре Лютику было некуда. Либо в подвал, либо на второй этаж. Расклад, правда, Геральта нисколько не успокаивал. Бард был впечатлительным человеком. Сиюминутная мысль легко возводилась им в неприкосновенный абсолют, и натворить делов он мог быстрее, чем собравшиеся сказать «накер». Единственное, что хоть как-то примиряло ведьмака с мыслью о разбитом Лютике, исчезнувшим из глаз, так это его несклонность к жертвенности и увечьям. Импульсивность и эмоциональность барда распространялись исключительно на жизнь, и ему ни разу в голову не приходило решить дело смертью. Не его стиль. Устроить громкую заварушку или залезть в будуар невинной дамы, это да. Но не вскрывать вены или, свернувшись калачиком, рыдать на коврике отвергшей возлюбленной. Такие глупости были поистине ниже его творческого достоинства. Да и ввязываться в мордобой бард не любил. Нарывался часто по дурости и за неумением контролировать собственный язык. Поэтому-то Геральт и не ринулся искать его по всему кабаре. Лютик был гол как сокол. Избит физически и морально. Возможно, за несколько лет их разлуки что-то изменилось. Остепенившийся бард мог возлюбить тишину и одиночество, будучи обремененным детьми и женой. Если пару минут наедине с собой помогали пережить случившееся и взять себя в руки, то Геральт готов был дать ему их. Золтан подбросил дровишек в потухший камин и поставил на стол пару огарков. Обещанных заморских фиников, ведьмак, конечно, не дождался. Жрать в кабаре было решительно нечего. Месяц как оно стояло закрытым, не распахивая свои двери для гостей ни днем, ни ночью. Танцоров и музыкантов распустили, головорезов-вышибал здесь никогда не водилось. Условную чистоту остался поддерживать Золтан и то, больше для того, чтобы удержать Лютика от глупостей, если вдруг тому взбредет в голову очередная дурость. — Завтра схожу на рынок, — распинался краснолюд, ставя на стол тарелки с мочеными яблоками и сыром, — прикуплю мясца. Зажарим, нажремся, а пока во, все что есть. Он развел руки, нисколько, впрочем, не извиняясь. Геральт не расстроился. Он предчувствовал хорошую ночь и тяжелое пробуждение на утро. Такая встреча не могла обойтись без выпивки, а закусывать он привык чем придется. На лице Иорвета разочарования местной кухней тоже не наблюдалось. Сняв перевязь и достав нож, он рубанул головку сыра, отрезая себя смачный кусок, любовно приладил тот на хлеб и активно задвигал челюстями. Когда же Золтан грохнул на стол две бутылки настойки, эльф, совсем раздобрев, улыбнулся и с готовностью протянул кружку. Налакались быстро. Обрадованный встречей Золтан разливал щедро. По традиции первую выпили не чокаясь. По той же традиции перерыва делать не стали и тут же махнули вторую. Настойку обычно пили из рюмок, но краснолюды мерили все, что горело, только добротными деревянными кружками величиной с предплечье. Ни ведьмак, ни эльф, после долгой, изматывающей дороги, часть которой прошла под дождем, против таких отменных обычаев выступать не стали. Да и вообще, оба они полагали, что предки не дураки, просто так обычаи выдумывать не будут, а значит те нужно уважать, почитать и по возможности им следовать. К всеобщему сожалению, настойка кончилась быстро. Даже чересчур. Геральт уже чувствовал приятное головокружение от выпитого, но соображал четко. Иорвет и Золтан тоже не выказывали признаков сильного опьянения. Никто еще не предложил пойти бить морды Лютиковым обидчикам, не изъявил желания прямо сейчас позвать девочек, чтобы те скрасили унылую мужскую компанию. Даже до карт дело не дошло. Веселье только начиналось, и нужно было срочно залить в жерло чего-нибудь посильнее настойки, пока энтузиазм не угас. В этот момент в зал и выполз потерянный ныне бард. Времени прошло всего ничего, но Лютик упился в слюни. Из подвала сначала показалась его голова, и лишь спустя минуту остальное тело. Стоя на четвереньках, он геройски вытягивал вперед руку с бутылкой водки. Геральт, успевший благополучно забыть, зачем он с упорством барана контролирует все двери кабаре, доброго друга встретил так же, как Золтан. Рукоплесканиями и улюлюканьем. Водка была очень кстати. Пьяного барда подняли и усадили на скамью. Он покачивался даже сидя и норовил завалиться назад. Иорвет по-товарищески уложил его мордой в стол и подвинул поближе кружку. Лютик, пробурчав благодарности и непрестанно икая, принялся произносить тост. Слов было не разобрать. Что-то про добрых товарищей и желанную встречу, но буквы на пьяном языке танцевали и путались, подсовывали барду друг дружку, и получалось местами просто смешно, а где-то и совсем уж невнятно. Даже Геральту с его слухом было не разобраться. Тем не менее, выслушали, не сговариваясь, и выпили, будто поняли и поддержали. Сам Лютик только прихватил на ощупь кружку за пузатый бок и так и уснул. За всю ночь головы от столешницы он не поднял. Золтан и Иорвет были покрепче. В краснолюде сказывалась ширина плеч и пивной опыт не в один десяток лет. В эльфе кровная стойкость к алкоголю. Но и тот и другой не могли сравниться с Геральтом и, подобно Лютику, захмелели. Закачались над столом, рассказывая пьяные байки, смазано чокаясь кружками и жалуясь на тяжелую судьбу. Иорвет был худым, жилистым и постоянно голодным. Таких водка сносила сильно и наповал, быстрее, чем крепких и отожранных оседлых эльфов. Золтан все допытывался до него, зачем наведался в Новиград, что ищет здесь, на кой черт ему ведьмак. Иорвет было начал отвечать. Открыл рот, но передумал. Отмахнулся, ушел в угол зала и лег спать на голой скамье. Кажется, после этого они еще пили с Золтаном. Орали тосты на все кабаре, обнимались, вспоминали прошлое. Расслабиться, как в старые добрые времена было приятно, и даже похмелье на утро, терзающее виски словно приспособление для пыток, не испортило впечатления. Геральт стойко перенес вкус кошачьей мочи во рту, бунтующий желудок и головную боль. Дела не терпели отлагательств, поэтому махнув кружку ледяной колодезной воды, умывшись ею же, он закинул за спину мечи и отправился на поиски провалившейся сквозь землю ранней пташки — Иорвета. Тот нашелся за кабаре. В небольшом закутке между домами, смутно напоминающим садик, эльф выкуривал утреннюю трубку. Выглядел он вполне бодрым и готовым к свершениям, только легкая бледность выдавала, что и этому вечно молодому созданию аукаются вчерашние алкогольные возлияния. Иорвет опирался на стену, поставив одну ногу на низенький заборчик. Перед лицом у него вился еле заметный в утренних лучах солнца сизый дымок. Геральт пнул камешек, попавшийся под ноги, и тот забарабанил по дорожке, убегая в кусты соседнего участка. Эльф стоял к нему слепым боком и на звук легко развернулся, приветственно махнув рукой. — Отведи меня к ведьме. На этом расстанемся. Геральт молча кивнул, соглашаясь. Неотложные дела сыпались ему на голову словно капли во время дождя, и возиться с историей о пропавшей женщине хотелось в последнюю очередь. Это была не его проблема, а Иорвет ничуть не походил на Лютика, которому в любых начинаниях требовалась сильная, ограждающая от бед рука. И хоть слабый интерес к делу тлел внутри, Геральт понимал, для всех будет лучше отпустить эльфа в свободное плавание. Магичка, если повезет, даст наводку, и его дорога продолжится. Тернистый путь, полный надежды и лишений, скрывающийся в темноте леса и затхлости местных болот. Как десятки дней назад, Геральт не хотел браться за дело Иорвета, так и тот теперь не хотел задерживаться в Новиграде дольше положенного. Светиться в городе, рвать жопу за лютиково кабаре. Короткая фраза обрисовала простой и четкий в исполнении план. И оставалось только двинуться в путь, на поиски возможно переехавшей Корины, но и тут Лютик показал всем голую жопу. Геральт снова удивился, как быстро он забыл эту прелестнейшую, но непрошибаемую, дурость. Протрезветь к утру бард не успел. Покачиваясь на заплетающихся ногах и распугивая мошкару неестественно зеленым оттенком лица, он перегородил Геральту и Иорвету дорогу. Расставив руки и чуть не расшибив при резком движении голову о стену кабаре, Лютик заявил, что решать все дела они будут вместе. — Я эту кашу заварил, — с трудом выговаривая буквы, продекламировал бард, — мне ее и жрать. Иорвет шагнул вперед. Легкий, подвижный и ничуть не напряженный. Только на отведенной назад руке подрагивали пальцы. Геральт видел, как эльф медленно подходит к покачивающемуся барду, обманчиво открытый, бросается вперед, вцепляясь в горло, опускает обмякшее тело на землю, пристраивая, чтобы то не сползло и не расшибло свою тупую башку. Он придержал Иорвета за локоть, когда тот уже наклонился вперед, чуть пружиня коленями. — Я сам с ним разберусь. Увидев приближающегося Геральта, Лютик слабо улыбнулся. Вытянул руки, будто хотел заключить друга в объятия. Чуть не упал, снова потеряв равновесие от резкого движения.  — Тебе надо проспаться. Геральт взвалил Лютика на плечи, как связку дров. Тот практически ничего не весил. Никогда не отличавшийся мощным телосложением бард за последнее время будто истончился, пытаясь то ли слиться с местностью, то ли исчезнуть вовсе. В зале звучал раскатистый храп Золтана. Краснолюд свалился под стол, не выдержав алкогольного удара судьбы, и ни грохот с улицы, ни стук двери, ни визг Лютика, перемежающийся проклятиями и мольбами, не мешал ему видеть сны. Геральт завидовал. Во-первых, у Золтана пока не болела голова. Во-вторых, он вполне мог лицезреть сисястых девок и даже вовсю их лапать во сне, а у Геральта под рукой была только бардова жопа, и это не добавляло прелести утру. В-третьих, краснолюду не визжали на ухо так, что любая банши удавилась бы от зависти. Заткнуть Лютика не получалось. Он замолкал на секунду, обдумывал сложившуюся ситуацию и снова разорялся потоком несвязных звуков, постигая новые высоты громкости. Геральту почти хотелось приложить барда головой о перила, но он держался. Воля его истончалась, и целостность тупой черепной коробки висела на последней сопле, но многолетняя дружба давала о себе знать. На барда не поднималась рука. В особенности на такого. Избитого, брошенного женой, не протрезвевшего. Геральт, стиснув зубы и придерживая извивающегося Лютика за ту самую жопу, поднялся на второй этаж. Прошел по коридору, свернул в последнюю дверь и прямо от порога бросил барда на кровать. Не прекращая вопить, тот рухнул поперек и, безвольно раскинув руки, затих. Словно полет произвел на него магическое действо и усыпил на месте. — Тебе нужно проспаться, — повторил Геральт и развернулся к двери, но в последний момент решил добавить больше для себя, чем Лютика. — Я закончу дело и вернусь, чтобы разобраться с твоей проблемой. — Ты не понимаешь, — простонал Лютик и привстал на локтях. Выглядел он разбитым, синяки на лице только придавали его виду нужную степень жалостливости. — Если ты собираешься писать новую балладу и тебе надо… Отойдя от двери, ведьмак прошел вглубь комнаты. В ней все еще тонко пахло лилиями и молоком. Последнее напоминание о Присцилле и детях, которое вот-вот должно было раствориться в проеме распахнутого окна. В остальном спальня выглядела холостяцкой: забытые на стуле грязные шоссы, испачканные вином полы, незастеленная кровать. — О, Геральд, какие баллады? Я убит. Все кончено, и никакая баллада, даже искусно написанная, меня не спасет. — Тогда в чем дело? — Геральт присел рядом с кроватью. Лицо Лютика оказалось совсем близко, и он поразился тому, что до этого предпочитал не замечать — множеству седых волосков по всей голове и глубоким морщинам у глаз. — Присцилла не вернется ко мне. И дети… А вдруг они все уже мертвы? Плавают в канализационных стоках, а я и не знаю об этом. И никогда не узнаю. Лютик часто заморгал, и Геральт предпочел отвернуться. Женские слезы всегда вызывали у него ужас, почище встречи с бесом, но мужские были совсем другим делом. Глядя на них, в желудке возникал гадливый холодок. Жалость пополам с презрением, и Геральт никогда не мог понять, чего в нем больше. Распластавшись на кровати, Лютик свесил голову с края и раскинул руки. Если бы сейчас в комнату ввалился кто-то посторонний, он непременно бы подумал, что ведьмак расследует дело и осматривает труп. Правда, труп издавал странные звуки, подозрительно похожие на всхлипывания. — Если я совершу подвиг, она простит меня? — Нет. Ей нужен муж, а ты тянешь только на еще одного ребенка. — И что мне делать? Что бы ты сделал, если бы Трисс от тебя ушла? — Извинился? Наверное, я бы попробовал извиниться. — Присцилла выльет на меня ведро помоев, если я попытаюсь подойти к ней или детям… У Геральта начинали затекать ноги от долгого сидения на корточках. Он слышал, как внизу хлопнула дверь, загрохотала перевернутая мебель и проснувшийся Золтан начал материться — Иорвет не дождался на улице и влетел в кабаре на волне бушующих нервов ускорять процесс. Но Лютик пребывал в страданиях и с каждой минутой начинал выглядеть все пьянее и несчастнее. Нос распух и покраснел, в глазах полопались капилляры, шепотом бард объяснялся с воображаемой Присциллой глядя куда-то сквозь потолок. Лютик был не в силах уснуть, как бы ему сейчас не требовался сон. Геральт знал это тяжелое состояние. Его оно настигало на зимовке. В Каэр Морхене было отвратительно скучно, пусто и холодно. Там в голову лезли жуткие мысли. Вспоминались все ранения, смертельные схватки, неудачные выборы, стоявшие невиновным жизни. Сон бежал от подобного самокопания сверкая пятками, и оставалось только медитировать. Холодные каменные полы, на которые Геральт становился коленями, помогали отвлечься, но после подобных ночных бдений, пальцы на руках и ногах делались деревянными и не гнулись сутками. — Поднимайся, — Геральт с наслаждением разогнул ноги и подхватил барда подмышку, — поговоришь с ведьмой. Авось она скажет, что тебе делать с Присциллой. А с кабаре и долгом уже я разберусь. Они спустились вместе в обнимку. Лютик с трудом шевелил ногами, и временами его приходилось волочь, но лестницу он преодолел сам. Кажется, только там он понял, что Иорвет и Геральт не оставляют его отсыпаться, а берут с собой. — Какого черта, ведьмак? Эльф перевернул стол, чтобы добраться до Золтана, и не потрудился поставить его на место. Потухшие еще ночью огарки раскатились по углам, забытая тарелка с остатками засохшего сыра долетела до двери, раскидав по дороге скромное содержимое. Вольготно устроившись на скамье и закинув ногу на ногу, Иорвет наблюдал, как все еще не проснувшийся до конца Золтан, матерясь, окунает голову в ведро с водой. — Он идет с нами, — коротко бросил Геральт и потащил запинающегося на каждом шагу Лютика к выходу. Иорвет попытался что-то сказать. Геральт слышал, как он втянул воздух, как разлепились губы, но слов не последовало. Клацнула челюсть, и эльф, демонстрируя всем собравшимся свое негодование, перевернул скамью. И только потом вышел следом. До дома Корины было от силы десять минут ходу. Геральт отлично помнил короткий путь и, махнув в сторону набережной, бодро зашагал по знакомому маршруту, лишь изредка притормаживая, чтобы перехватить сползающего Лютика. Иорвет молча следовал по пятам, ему больше ничего не оставалось. Знакомое здание выглядело значительно лучше, чем Геральт помнил. Побеги ползучего вьюнка тянулись во все стороны. Сильные и покрытые ярко-зеленой листвой. В окнах виднелись занавески и кадки с цветами. На двери появился молоточек. Увенчанный головой грифона и поблескивающий дешевой позолотой. Корина возникла на пороге тут же, стоило только постучать. — Здравствуй, Геральт, — онейромантка выглядела растерянной, но улыбалась тепло. — Что привело тебя ко мне на этот раз? Мир снова в опасности? Она шутила. Слегка угловато, пытаясь скрыть недовольство. Геральт представил, какая картина открылась ей, когда тяжелая дубовая дверь поддалась и распахнулась. Бесстрастное лицо ведьмака в обнимку со всеми известным бардом Лютиком. Бардом Лютиком, глупо хихикающим над своим заблеванным красным камзолом. А за их спинами тень в плаще, скрывающая лицо под капюшоном. Корине все это очевидно не нравилось. Складочка меж бровей и сжатый кулачок говорили о ее настроении чересчур громко. Геральт понимал. Он бы тоже не впустил в дом такую колоритную компанию. На месте чародейки, еще бы и выписал пинка под зад, чтобы не повадно было снова наведываться. В Новиграде дела с магической работой обстояли из рук вон плохо. До сих пор висели на всех удобных углах розыскные листки, призывающие местных сдавать неугодных за крайне скромные деньги. У ворот славы во всей красе развернулись виселицы. В центре города ощутимо воняло жженым мясом. Охота на ведьм имела свойство заходить дальше ведьм. Новиград не был исключением. Здесь жгли всех, кто хоть немного не вышел рожей. Корине грозила опасность. За свою деятельность и за помощь таким, как Иорвет. Но, даже увидев под капюшоном изуродованное лицо и острые уши, она все равно пропустила Геральта с его друзьями в дом. Предложила воды для Лютика и тут же начала спрашивать, чем она может помочь. Разговор был долгим. Вдумчиво, вспоминая даже ненужные мелочи, Иорвет рассказывал о своей беде. Отвечал на все вопросы, которые онейромантка задавала, выскабливал из памяти случайно брошенные слова, жесты и повороты головы женщины, обгладывал до костей скелет истории. Временами он выглядел недовольным, разбитым, но чаще держал лицо. Может его и смущало, что Геральт остался сидеть в комнате, а постепенно трезвеющий Лютик слушал все излияния за стенкой, но по нему было не понять. Казалось, Иорвет совсем забыл, что в доме есть еще кто-то, кроме него и онейромантки. Когда эльф дошел до своих странных пугающих снов, всем стало не до шуток. Слишком уж красочно он описал первый. Будто и не сон это был вовсе. Корина не могла дать объяснение и под вопрошающим взглядом Иорвета ощутимо терялась. — Тебе снились другие? — наконец сказала Корина, оставив в покое хлебный шарик. — Да. — Возможно, если бы я услышала о чем они были, то смогла бы объяснить значение. Ты их помнишь? — Каждый. Во всех подробностях, — голос Иорвета звучал глухо. Он явно не хотел возвращаться в свои сны. Геральт слушал разговор за столом в пол уха. Больше его заботил затихший Лютик. Зная барда, тот вполне мог захлебнуться блевотиной, удушиться подушкой или случайно разбить висок о прикроватную тумбочку. — Я вижу, ты не хочешь рассказывать, — Корина улыбнулась и, стряхнув налипшую на палец крошку, протянула руку через стол. — Тогда покажи мне. Пойдем. Тебе всего лишь нужно будет лечь и заснуть. А все остальное я сделаю сама. * * * Второй этаж в доме Локусты напоминал один большой чулан. Куски парчи и тюля валялись по углам, кособокие дверцы от шкафов громоздились у стен, сломанные стулья, пустые рамы от зеркал, котелки, кубки, кости и множество досок заполняли пространство. Наирэ сидела на одинокой кровати, поставленной посередине комнаты, и пыталась понять, как она сюда попала. В открытой двери виднелось круглое окошко и залежи хлама. Большой зеленый ковер вспучился, словно навсегда застывшая на картине волна, и бугром тянулся от стены до стены. Наирэ пристроила на него ноги, пока оглядывала комнату, свою заляпанную юбку и руки, усыпанные синяками. Она помнила, каким горьким на вкус был отвар Локусты. Жидкость жгла язык и небо, потоком обрушивалась по горлу в желудок. Иорвет, правда, выпил эту дрянь, ни на секунду не изменившись в лице. Может смесь трав и не была такой отвратительной на вкус, как Наирэ показалось, а на языке горчило разочарование. Избавляться от проклятия враз перехотелось, стоило только эльфу согласиться на предложение ведьмы. Тонкие нервы, натянутые между двумя телами и гоняющие туда-сюда боль, оказались очень важными для выживания. Но давать заднюю было поздно. Да Наирэ бы никто и не дал отказаться. Она визжала, отбиваясь от грубых рук, напоминала про обещание, опускалась до пустых угроз, но Иорвет все равно скрутил ее. Зажал у стола и силой влил в горло отвар. Наирэ помнила, как тот тек по подбородку и капал на грудь. По-началу приятно теплый, но тут же остужающий кожу до мурашек. Помнила смех Локусты и легкие, почти нежные, поглаживания по спине, которые уже не имели значения и не могли ничего исправить. Секунду назад эти же пальцы впивались в кожу на запястьях, скручивая руки за спиной, и Наирэ чувствовала от прикосновений не уверенность и надежду, а зарождающуюся в груди ненависть. Потом на смену бушующему вихрю ощущений пришла заторможенность и усталость. Эльф усадил ее на скамью, но голова все равно закружилась, наполнилась вязким, непроходимым туманом. Последнее, что Наирэ увидела — закачавшийся перед лицом стол и взметнувшийся вдруг вихрь из книг и парчи. А дальше из-за колдовского морока проступила комната. Заваленная рухлядью и бьющим светом из квадратного окна с рассохшейся рамой. Иорвета не было. Вообще. Он словно умер или исчез. Растворился не в тихих улочках города, а в водовороте множества миров, в которые, Наирэ знала, ей никогда не попасть. Только теперь она поняла, что все это время эльф незримо, еле заметно присутствовал у нее за ребрами. Маленькая частичка, дающая понять, что связь есть. Крепкая, осязаемая сквозь любые расстояния, как видимый через всякую непогоду огонек маяка. Теперь ничего подобного не было. Наирэ слишком отчетливо почувствовала, что снова одна. В теле. В голове. Только она и больше никого. Не успели пройти годы связи, а исчезновение Иорвета ощущалось неправильно. Как потеря руки или ноги. — Или глаза, — тихо себе под нос шепнула Наирэ и встряхнула растрепанной головой. Воспоминания о Татяне и Маеве лезли в голову, но думать о них не хотелось. Они навевали сочувствие, которое после случившегося было не к месту. Наирэ пожалела бы Иорвета, теперь окончательно понимая, как это — впервые ощутить потерю важного, прежде совершенно незаметного, кусочка жизни. Но он ее бросил. Оставил ведьме взамен на спокойствие и свободу. Наирэ сжалась в комок, снова ощущая себя легкой мишенью. Мерзкое чувство, как кислота, разъедала и так неустойчивый фундамент уверенности в завтрашнем дне. Во дворе зашумели. Старая рама не приглушала звуки, и пусть окно было закрыто, до Наирэ долетали недовольные мужские крики, стук колес по брусчатке и ржание лошади. Отогнав неприятные мысли, которые ничем не могли помочь, она встала и подошла к окну. Зеленая волна ковра тянулась до самой стены, под ноги лезли ножки от разбитых стульев и необтесанные кособокие доски. Стекло в оконной раме тихонько звякнуло и сместилось, когда Наирэ прижалась к нему лицом. Внизу мужик пытался заставить двигаться заортачившуюся лошадь. Но та только испуганно трясла головой и отступала назад, телега неотвратимо подкатывалась к небольшому склону, и это вызывало неудержимый поток проклятий. Ничего другого за окном не было. Маленькая улочка между домами, завешанная стиранным бельем и украшенная торчащими невпопад полудохлыми кустами. Типичный внутренний двор, на котором редко можно встретить кого-то кроме соседей, да и те нечасто попадаются на глаза. Наирэ подцепила край рамы ногтями и на пробу потянула на себя. Раздался скрип, стекло опять сместилось, но трухлявое на вид дерево не поддалось. — Так просто ты меня не выпустишь, — прошептала она, обращаясь не то к ведьме, не то к окну. Отступив, Наирэ огляделась еще раз. Наваленный как попало хлам превращался в ценности буквально за секунды. Куски парчи могли сойти за канат, если связать их покрепче, а тяжелой металлической рамой, не то от картины, не то от зеркала, можно было подпереть дверь. Наирэ надеялась, что, поройся она в завалах получше, и план побега выстроится в голове сам собой. И надо будет лишь подгадать момент. Единственное, что все еще смущало ее практически так же, как пробуждение в этом доме — сумка. Той нигде не было видно. Лестница за стеной заскрипела, и в дверях появилась Локуста собственной персоной. Короткостриженую голову она прикрыла цветастым платочком, длинные полупрозрачные хвосты которого растянула на плечах. Красивая легкая ткань обвила ее на манер шали, делая похожей на фею. Короткие шаровары открывали ноги и позвякивающие при ходьбе браслеты на лодыжках. В льющемся из окна мягком утреннем свете Локуста приобрела магический, прямо-таки притягательный вид. Не в пример тому чучелу, которое Наирэ увидела впервые в душной темной приемной. Эта новая ведьма не походила на бледную рыбину, посаженную каким-то шутником в дорогущий аквариум. Свет, прозрачные тряпки и задумчивость сделали ее недосягаемо знающей. Словно за легкой улыбкой и прозрачными глазами скрывалась сила, которую никто не собирался демонстрировать попусту. Но о которой все достаточно умные могли догадаться и так. Наирэ шарила по незнакомой Локусте взглядом. Не то пытаясь познакомиться получше, не то силясь найти изъян. Казалось, с шарлатанкой из приемной справится будет не в пример легче, чем с этой новой магичкой, явившейся в этот дом будто из совсем другой истории. К счастью, Наирэ почти сразу обнаружила то, что искала. На шароварах было пятно. Жирный размазанный след на коленке. Ноги у ведьмы были такие же волосатые, как и у любой человеческой женщины. Ей лишь повезло с цветом. Золотистые волоски терялись на фоне бледной кожи и напоминали о себе, лишь ловя солнечный блики. Недосягаемо знающей феей Локуста становилась дома, когда не пыталась произвести впечатление на впечатлительных клиентов. Она, наверное, и не подозревала, насколько волшебной ее делает полупрозрачная ткань, позвякивающие браслеты и отсутствие маски уверенной магички. Следом за ведьмой в комнату скользнула тарахтящая кошка. Обтерлась пушистым боком о ногу Локусты. Из-под прикрытых от удовольствия век мерцали, как ненастоящие, ярко-голубые глаза. — Пошла вон, Киса, — ведьма отпихнула кошку ногой да так сильно, что та отлетела с громким протестующим мявком. Если кто и забеспокоился, не пострадало ли животное от пинка под ребра, то это Наирэ. Локуста не впечатлилась ни звуками, ни коротким полетом. Продолжила осматривать комнату с небрежным интересом. С таким же выражением лица люди заходят в старую квартиру, в которой не бывали десятки лет и вернулись лишь затем, чтобы похоронить нелюбимую бабушку и разделить имущество. Но хватило секунды, чтобы лицо идеальной феи дрогнуло, пошло рябью и снова превратилось в лицо шарлатанки. Ноздри Локусты дрогнули, будто она всеми силами старалась дышать ровно, глаза округлились. Ведьма неприятно удивилась, не найдя Наирэ на положенном месте. — Удивительная невоспитанность. Хозяин уверен, что гостья отдыхает, а она бродит по чужому дому… — Локуста сложила на груди руки, — Почему ты не позвала меня? — Где моя сумка? — Хамка. А была такая миленькая, когда плакалась эльфу. Пожалуйста, — Локуста принялась ныть тонким голоском, — не оставляй меня здесь. Ты обещал! Наирэ промолчала и отвернулась к окну. Она не помнила, чтобы так жалко упрашивала Иорвета одуматься, но слова все равно резанули самолюбие. Может часть событий забылась под действием отвратительного травяного отвара. Если так, то Наирэ была готова откусить себе язык. — Ладно, — ведьма шумно вздохнула за спиной, — я не собираюсь тебя пугать. Вот, поставила у кровати водички. Но ты к ней не притронулась, кажется. Почему? Неужели не тошнит? — Тошнило. Сейчас нет. — Ах, ясно. Первичные реакции в норме. За спиной зашумело. Кошка мявкнула обиженно и с грохотом рванула в другую комнату. Наирэ обернулась. Распахнутая дверь, слегка покачиваясь, задевала и шевелила зеленую волну. Та стала совсем напоминать морскую. Не хватало только шелеста воды, накатывающей на берег. Зато вместо нее неправдоподобно кряхтела Локуста, развалившись на кровати и поставив себе на живот деревянную кружку с водой. По матрасу сбоку от ее тела растекалось мокрое пятно. — Есть вопросы? Давай, спрашивай. Пока я добренькая. — Где моя сумка? — повторила Наирэ, поджав губы, недовольная, что Локуста сама не начала отвечать на первый вопрос. — Да не знаю я где сумка. Ты вообще была с сумкой? Я что-то совсем не помню. Может эльф твой забрал. Или я выкинула. Там наверняка не лежало ничего ценного. Наирэ захотелось выдернуть раму от зеркала из кучи мусора и опустить ее ведьме на лицо. Со всей силы, которая была в ее слабом, маленьком теле. И бить до тех пор, пока кровь не начнет капать с матраса на пол. Но она только сжала кулаки, спрятав за спиной руки. — Зачем я тебе? — Ты должна помнить рассказ про порталы. Если, конечно, не такая глупая, какой смотришься со стороны. Я немного поэкспериментирую. Ну, знаешь, займусь настоящей магией. А потом отпущу тебя. Даже найду человека, который вернет тебя домой. Поэтому, моя милая лгунишка, ни о чем не переживай. Делай так, как я скажу, и все будет хорошо. Никакой боли и слезок. — Домой? — Да, домой. Почему ты так удивлена? Если порталы работают в одну сторону, то их легко заставить работать и в другую. Для магов в этом мире нет ничего невозможного. Улыбка у Локусты была неприятная. При свечах она казалась чересчур самодовольной, сейчас же Наирэ видела ее жалостливой. Так кривят губы старые медсестры, силой и проклятиями укладывая на постель взволнованных умалишенных. И мнящие себя милосердными, хорошо делающими свою нелегкую работу не ради денег, а только для спасения страждущих. Понять по такой, правду ли говорят или нет, было невозможно. С ложью Наирэ состояла в добрых дружеских отношениях, и срывающаяся с чужих губ, та стала для нее практически неожиданностью. — Ну ладненько, — Локуста поднялась и растянула губы в еще более жалостливой улыбке, — ты осматривайся. Привыкай к комнате. А я пойду, приготовлю тебе новую одежду и чего-нибудь покушать. Наше знакомство состоялось как-то слишком неправильно. Боюсь, ты можешь решить, что я гадина. Еще накрутишь себя. Мне это ни к чему. Я бы предпочла поддерживать с тобой хорошие отношения. Так и жить легче будет, и работать. Спускайся вниз, как все обдумаешь, договорились? Последние слова прозвучали уже за дверью. Ведьма аккуратно перешагнула через волну вздыбившегося ковра и исчезла среди зарослей хлама, ступени лестницы опять заскрипели, когда она резво побежала вниз. Уже на полдороге, видимо, Локуста вспомнила, что сказала не всю заготовленную речь. Остановилась, постояла пару секунд и крикнула: — Ох, милая, я бы прижала тебя к груди, но сама понимаешь, в комнате столько мусора… Не хотелось бы сломать ноги. Жду внизу! Снова застучали голые пятки и заскрипели старые половицы. Локуста еще что-то говорила, но слов было не разобрать. То ли бухтела себе под нос, то ли отчитывала кошку, ходившую за ней, будто привязанная. Лгала ли ведьма напропалую или просто не договаривала всей правды, Наирэ определить не смогла. Заблуждение было теплым и мягким, как шерстяной платок в холодный осенний вечер. Но в глубине души неприятная действительность кололась и требовала к себе внимания. Цирковые шатры из вульгарно-красной парчи, тяжелый дух свечей в тесном помещении, раскиданные по полу «богатства» — доказательство таланта и достатка магички. Все это никуда не исчезло. Так и ждало клиентов, как паук ждет нерасторопную муху, зависнув на паутине. Локуста была шарлатанкой. Ее могла интересовать лишь выгода, а Наирэ снова принимала на себя роль расходного материала. Не настолько тупого, чтобы не понимать всей правды, но загнанного в безвыходное положение. Словам о портале она не поверила ни на миг. Обещание отправить домой звучало слишком нереалистично. Почти как насмешка. Отправить домой ее… девку, которую выменяла у одноглазого разбойника только вышедшего из леса. Наирэ видела всю лживость предложения. Да она и не хотела домой. Обратно к Аделе. Прекрасной, милой и доброй Аделе. К козам, огородику, пролеску между полянкой и деревней, рынку. Наирэ все еще с тоской вспоминала место, в котором родилась. Там по-особому сладко шумела листва и пели птицы. Наверное из-за того, что услышать их в гуле вечно неспящего мегаполиса, можно было только ранним утром. Родной мир ассоциировался с легкостью. Заплати — и вода потечет из крана, свет зажжется и к двери принесут еду. Ни одного лишнего взмаха рукой, вся жизнь упрощена до максимума. Но Наирэ обещала себе, что больше не будет мысленно сбегать туда. Навсегда оставит приятные образы в прошлом. Какой бы идеалистической не представлялась эта картинка в ее голове, она знала, все было не так уж хорошо, как думается сейчас. И люди… там ждали не те, ради которых стоило бы возвращаться. За окном шум давно смолк. Мужичок справился с кобылой, и та бодро постукивая копытами о брусчатку, затерялась вместе с телегой в лабиринте маленьких улочек. Наирэ еще раз оглядела комнату и двинулась следом за Локустой. В ее голове все четче рисовался план побега. И пока она не подготовилась идеально и не выбрала подходящее время, нужно было примерить на себя очередную маску. На этот раз покорной дурочки. Ее, впрочем, новая роль не смущала. Такие игры стали привычны, гарантировали чуть более долгую жизнь и приходились ей по душе. Наирэ только жалела, что ей не увидеть лица своих жертв, когда правда выйдет наружу. Посмотреть на это было бы особым удовольствием.