Перекрестки наших дорог

В доме Локусты царствовал случай. Никакого распорядка тут не водилось, и хозяйка страдала от этого мало. Вставала по велению левой пятки, укладывалась, стоило страшно устать правой. На первом этаже жизнь стряхивала с себя сон, хорошо, если к обеду. Раздавались шаги, стучали двери, гремели ложки, начинал трещать огонь в печи. По дому, скромно заползая по лестнице, разносился запах поджаренного хлеба и цветочных настоек, которыми Локуста обливалась каждое утро. Даже молочницы из местных лавчонок знали распорядок дня ведьмы и наведывались не раньше полудня. Одна лишь кошка была не согласна с такой жизнью и начинала концерты на рассвете, чем зарабатывала пинка под зад и обещаний пустить ее на котлеты. Наирэ не жаловалась. Локуста поднялась на второй этаж лишь раз и теперь, всячески избегая устроенной там помойки, просто кричала, подходя поближе к лестнице. Оттого ночь проходила в объятиях спокойного сна, а утро в раздумьях о побеге и плетении веревки из кусков тут же добытого тюля. Снизу мучительно громко замяукала Киса. Бедная кошка хотела есть и билась в запертую хозяйскую дверь, ежедневно получая только проклятия и пинки. Наирэ поморщилась, отрывая очередной кусок тюля зубами. Рулон опасно покачнулся, чуть не рухнув ей на голову, но стоящая тут же дверь от шкафа удержала его. Выдохнув и помассировав ноющую челюсть, Наирэ закрутила из ткани жгутик. Ей казалось, что так самодельная веревка будет крепче. Отсутствие опыта нервировало. Наирэ проверяла все по сто раз, дергая узлы. Единственное, что ее успокаивало — высота. Упав с такой, можно было поставить хороший синяк, но не расшибиться насмерть. От долгой работы болела не только челюсть. Кожа на пальцах покраснела, зубы, казалось, вот-вот начнут шататься. За первое утро Наирэ успела обшарить свою комнату и связать один локоть веревки. И скрутить двенадцать жгутиков на следующий раз. Она бы с удовольствием спустилась на первый этаж и покормила кошку. Справила нужду. Поела. Но Локуста не одобряла. Она, конечно, не сказала этого вслух. Ни во время вчерашней экскурсии, проведенной сразу после угрозы прижать Наирэ к груди, ни вечером перед сном. Ведьма только улыбалась страшно дружелюбно. Предлагала все потрогать, заглянуть в комнаты, осмотреться. Такое радушие сбивало с толку. На минуту, увлекшись разглядыванием хитроумно натянутых ниток, убирающих с дороги километры тряпок красного коридора, Наирэ даже поверила. Допустила мысль, что если она будет слушаться, то через пару недель ее отпустят восвояси. Но все было далеко не так просто. А Локуста только на первый взгляд, погребенная под своим псевдомагическим антуражем, казалась дурой. Раздумывая, не опорожнить ли ей мочевой пузырь в одну из прекрасных, но битых, ваз, прямиком над головой спящей ведьмы, Наирэ отложила жгуты и встала. На голых коленях отпечатался рисунок ковра, который не могла прикрыть ночная рубаха, выданная ей заместо домашнего платья. Ноги загудели, благодаря за заботу и возможность размяться. Ветерок, проскальзывающий между рассохшейся рамой и плохо закрепленным стеклом, тронул подол, приятно огладив голое тело. Локуста забрала все вещи, едва ли не по-матерински посетовав, что ей — женщине — пришлось так долго ходить в грязном. Наирэ знала, обратно она их не получит. На первом этаже кошка истерично надрывала глотку. Желудок голодно булькал, внося свой вклад в домашнюю какофонию, стекло в окне легонько позвякивало. Наирэ развалилась на кровати, свесив голову, и смотрела на перевернутое небо и безмятежно плывущие облака. Ей оставалось только ждать, пока хозяйская задница пожелает выйти из спальни. Спускаться раньше и потом весь день чувствовать на себе тот самый экскурсионный взгляд, не хотелось. Жадные глаза отслеживали любой шаг, дрожь губ, легкое движение брови. Локуста наблюдала и заносила в воображаемую картотеку все, что казалось интересным. И обжигала недовольством, стоило Наирэ хоть на секунду скрыться из виду. Случившееся ведьма называла «приятной рабочей ситуацией». Произнося это впервые, она расплылась в душевной улыбке, которая, при наличии зрителей, выбила бы слезы умиления из самых впечатлительных. Им, по неосведомленности, могло показаться, что Локуста святая женщина, приютившая сиротку из другого мира. Исключительно по доброте душевной. Наирэ за руки провели по первому этажу. Она знала, где ведьма спит и готовит, держит одежду и бельё. А где стоит бадья для мытья, лежат неуспевающие просыхать половые тряпки и прячется за ширмой «грязное» ведро. Локуста спешила рассказать все и выплевывала слова пачками, будто у нее заканчивался абонемент на разговоры. Наирэ узнала, что ей не придется убираться и готовить. Бегать за покупками и таскать тяжелые корзины. Выносить ведро, дрязгаться с грязной посудой, драить полы. Ей разрешили читать, греть воду хоть каждый день и в любое время заходить на кухню, чтобы утащить горбушку хлеба или яблоко. За это почти не нужно было платить. Отвечай на вопросы, продиктованные «приятной рабочей ситуацией», и выметайся спать сразу после ужина. Рай распахивал свои кованые врата, но все это было слишком хорошо, чтобы не оказаться миражом. Наконец внизу зазвучали шаги. Кошка мявкнула в последний раз, уже гораздо тише, жалуясь кому-то невидимому на свою тяжелую голодную жизнь, и замолкла. Скрипнули половицы, отворилась входная дверь. Наирэ села, чувствуя, как от притока крови закружилась голова, и прикрыла глаза. Начинался новый день. Теперь уже взаправду, с внимательными выворачивающими душу наизнанку взглядами Локусты, вопросами, «приятной рабочей ситуацией» и беспрекословным послушанием. Казалось бы, у нее было столько времени подготовиться, но нет. Несмотря на отяжелевший мочевой пузырь и сосущий голод в животе, спускаться на первый этаж не тянуло. Третья ступенька сверху громко затрещала под пяткой. Локуста весело защебетала в ответ. Наирэ еще раз вздохнула поглубже, подавляя странное желание сжаться и умолять ее не трогать. И нацепила на лицо маску вопрошающей неуверенности, тускло улыбнулась. — Ты не умывалась? — заспанная ведьма с отпечатком подушки на щеке, как ребенок потерла кулаком глаз и зевнула. — Иди первая, а я пока поставлю тарелки. У нас сегодня лучшее масло в этом зачуханном городишке. Ночью принесли. Масло и правда было вкусным. Светло-желтым, нежным и чуть-чуть пахло парным молоком. Локуста мазала его на хлеб толстым богатым слоем и подпихивала бутерброды Наирэ на тарелку, не слушая протестов. Сверху, не скупясь, плюхала столовую ложку сливового варенья и улыбалась, как улыбаются крестьяне, откармливая хряка на холодец. Наирэ не дурила, если выражение лица ведьмы и сбивало ей аппетит, то слегка. Такая глупость не могла остановить размеренное, хорошо отлаженное и почти неконтролируемое движение челюстей. Мысленно она уже лезла через топи и заросли крапивы, ища самый короткий путь в знакомую деревеньку и дом, пропахший травами. Желудок обматывался вокруг позвоночника от фантомного голода, и масло становилось сливочнее, а варенье слаще. И тусклые рыбьи глаза, сверлящие во лбу дыру с другого конца стола не могли испортить завтрак. — У меня есть парочка дел, ты знаешь, которые я запланировала еще задолго до твоего появления в моем доме. Поэтому посидишь немного одна, ладненько? Не обидишься? Вопросы, заданные для проформы, Наирэ оставила без ответа. Адела не страдала привычкой пустословить, а над Иорветом всегда парил призрак высокой цели, и даже оскорбления у него звучали, как хорошо продуманный план. Ведьму же тишина раздражала. Если говорить было не о чем, она преувеличенно громко топала. Лишь бы не повисли в воздухе некстати высказанные вопросы или предположения. — О, может ты хочешь почитать? У меня есть эта новая книга, — Локуста защелкала пальцами, — которая произвела фурор при дворе. Как же ее… Роман! Про жестокого эльфа и маленькую, но гордую dh`oine! Тебе точно понравится, я по лицу вижу, ты должна такое любить. Наирэ не хотела читать. Она с удовольствием съела бы еще один бутерброд, большую, надутую от сока и сахара сливу, лежащую на блюдце в липкой сладкой лужице, и выпила крепкий черный кофе. Но хлеб на столе закончился, слива была хозяйская, и показать к ней страстный интерес, значило бы снять маску напуганной и на все готовой деревенской идиотки, а варить кофе из горьких зерен, если где-то и умели, то уж точно не в Велене. Поэтому Наирэ улыбнулась и, облизывая испачканные пальцы, согласилась сесть почитать. Окна на первом этаже не открывались никогда. Да и найти их в ряде картин, изображающих странноватых людей и не менее странноватые пейзажи, не смог бы даже ведьмак. Свечи зажигались, истекали слезами, истончались и в итоге заменялись на новых. Днем и ночью. От дыма щипало в носу, резало глаза. Второй этаж вспоминался прекрасным, солнечным и далеким, стоило миновать лестницу. Пребывание же дольше минуты в белесых клубах воспринималось непривычным организму, как покушение на жизнь и здоровье. Локуста выскользнула из-за стола и потянулась собрать посуду. Легкое, в мелкий цветочек платье, колыхнулось, обняв ноги, шевельнуло дымок вокруг. Тот все раскидывал в разные стороны сизые руки, выискивая, куда бы еще забраться и кого заставить раскашляться. Наирэ махнула перед лицом пару раз, но это не помогло избавиться от туманной завесы. Локуста же, споро собрав тарелки и взяв не уместившуюся в руках корзинку из-под хлеба в зубы, успела добежать до печи и вернуться обратно с птичьей клеткой. Взгромоздила ту на стол, накидала рядом тряпок и загромыхала полным ведром. Хоть бы раз ударилась обо что-нибудь, подумалось Наирэ с бессильной злостью. Она бы и рада была уйти на свой солнечный и наполненный воздухом второй этаж. Но разрешения не поступало. Ведьма, кряхтя, подняла на скамью ведро, и удивленно захлопала глазами, будто действительно могла забыть, что не одна в доме. Но, через секунду поняв причины ожидания Наирэ, улыбнулась и махнула рукой в сторону полок: — Возьми сама. Она там где-то с краю, справа или слева, я уже не помню. Придерживаясь стола, боясь заблудиться в потемках или налететь на безвозвратно утерянную где-то в дыму мебель, Наирэ двинулась за книжкой. Темно-коричневые переплеты, загадочно и игриво мерцая золотыми нитями, заманивали ее все дальше вглубь бесконечного черно-сизого пространства. И походили на мираж. Локуста за спиной насвистывала незатейливую мелодию и гремела клеткой. Развернутая ею бурная деятельность исторгала из себя бедлам: ворон грязно ругался на птичьем и хлопал крыльями, раскидывая вокруг мелкие белые перье, тряпки разводили мутную сырость на столе и полу, отодранные от днища клетки засохшие кляксы помета лениво осваивали новую территорию и лежали там, где минуту назад красовалась пухлым боком сахарная слива. Наирэ брела за книгой, не понимая, зачем. Читала она плохо, а находиться в комнате было невозможно, что занятой делом, что умирая со скуки. Замысловатый набор палочек и закорючек, именуемых алфавитом, не помог найти нужную книгу. Какой-то из сотни возвышающихся над головой томиков, рассказывал о «жестоком эльфе», но в Аделиных записях никогда не встречалось слово «эльф». Там вообще ничего не встречалось, кроме рецептов, названий травок и рекомендаций к их применению. С такими знаниями легко бы отыскалась аптека, а не нашумевший при дворе роман, который еще и черт знает, как назывался. Позолоченные буквы насмешливо складывались в странные слова, надежно скрывающие свое произношение. Ничего не говорящие на правой стороне полок, они гнали Наирэ дальше. Но куда бы она ни подошла, книги стояли, совершенно одинаковые, прилегая друг к другу кожаными боками, и ни одна не пыталась подсказать, где среди них научный трактат о магических тварях, а где сентиментальная история, потрясшая великосветских дам. Наирэ задумчиво потыкала один пухлый корешок пальцем, вытянула книгу, раскрыла на середине. В сероватом сумраке комнаты, расцвеченной всполохами то тут, то там висящих бордовых тряпок, на пожелтевшей бумаге раскинули листья растения. Хмель и солодка, жили на соседних страницах, чуть дальше начинался раздел с Дягилем. Сунув книгу обратно, Наирэ дотронулась до другой. Палец ткнулся во что-то твердое, совсем не похожее на мягкие, сшитые друг с дружкой, листы. Следующий переплет ответил тем же. А потом еще один. И еще. — То, что ты ищешь, стоит с краю. Я, кажется, уже говорила. Или нет? Память совсем дырявая, могла и забыться… — Локуста вынырнула из темноты в ненавидимой ей тишине. Наирэ обнаружила себя ровно по центру, с протянутой к очередной книге рукой. Ворон угомонился и занялся любимым делом — удалением перьев с собственного пуза. Со стола исчезли белые кляксы, тряпки и ведро. — Я не то чтобы хорошо читаю… Хотела найти книжку по картинкам. Что за томик про растения? Кажется, он интересный. Локуста не обратила на брошенные слова внимания и сняла с полок сразу несколько книг. — Они не настоящие, — зажав подмышкой один из старых потрепанных переплетов, она показала обычный деревянный брусок. — Ты представляешь, сколько мне пришлось бы заплатить, чтобы все эти книги тут действительно стояли? Засмеявшись, ведьма аккуратно одела подделку в ее дряхлую рубашонку и задвинула на место. Следом раздела еще несколько, сама, наверно, не понимая зачем. — Но конечно, когда-нибудь я их сюда поставлю! Я работаю над этим вопросом. Хотя… если ты не читаешь, откуда тебе знать, как дорого стоит любая книга. Даже самая бездарная. Скользнув мимолетным взглядом по полкам, Локуста вытащила маленький невзрачный томик, размером чуть больше ладони, и протянула Наирэ. — Вот, держи. В ней нет картинок, — ведьма осклабилась, — да и если ты плохо читаешь… Ничего толком не поймешь. Хочешь, самые интересные моменты я зачитаю вслух? Наирэ безразлично пожала плечами, разглядывая книжку. Картинок в ней и впрямь не было. — Что же, — снова испытывая удачу получить ответ, начала Локуста, — правда не умеешь? Не врешь? В вопросе таился какой-то намек. Наирэ чувствовала. Видела пакостное выжидание на бесцветном лице, молчаливое торжество от тонко брошенного оскорбления. Но суть выворачивалась из рук, такая же скользкая, как та, чьими губами она была сказана. — А то имя у тебя… говорящее. Хлесткое даже. Мне очень нравится, а главное, как красиво звучит! Озарение перекроило лицо, и Наирэ не успела ухватить рассыпающуюся маску. Глаза напротив, конечно, уловили перемену. Болезненный излом взметнувшейся брови и растекшийся по щекам румянец. Ведьма растянула кончики губ улыбкой и смотрела заправской пираньей. Рыбы чуют соль расползающейся по воде крови, а она чуяла горечь болезненной истории, которая сулила ей еще одну ниточку в руках. Наирэ вся была обвита похожими, как цирковая деревянная кукла. — Ты страшно неразговорчивая! Эльф тебя что, за лишнее слово хворостиной по жопе бил? Локуста захохотала над собственной шуткой, запрокидывая голову. Легкая юбка колыхнулась, и в полутьме мелкий цветочек превратился в кляксы раздавленной смородины. Наирэ не понимала, что ведьму так рассмешило. По ее мнению, та была извращенкой, раз действительно представляла ее с голым задом посреди леса. Но она промолчала, разглядывая томик в руках, из которого, может быть, в голову ведьмы перекочевала эта глупая сцена. Читать после такого совершенно не хотелось. — Ладненько, что-то мы отвлеклись от дела. Ты не устала, хорошо себя чувствуешь? Теплая рука прижалась ко лбу и Наирэ отшатнулась. Больше от неожиданно участливого голоса, чем от прикосновения. — Ты немножко бледная, — словно не заметив судорожного движения, пожала плечами Локуста. — Здесь душно. — О, ты привыкнешь. Если уж живность не дохнет, то человек точно приспособится. Из клетки донеслось возмущенное ворчание и хлопанье крыльев. Ворон мнения ведьмы не разделял и в качестве протеста украсил столешницу белым пятном с зеленой прожилкой в центре. Наирэ поддержала маленький бунт, мысленно плюнув Локусте в лицо. — Гадкая птица, — ведьма закатила глаза. — Только срет и шумит. Шумит и срет. Садись, не стой статуей. Я сейчас вернусь. Вскоре клетка отправилась в комнату к «грязному» ведру, а на месте птичьего подарка разлеглись листы пергамента, перо, пузатая склянка с чернилами, непонятно что забывшая среди этого библиотечного разнообразия тряпка и закупоренный пробкой пузырек. Вопросы посыпались на Наирэ. Один другого краше и глупее. Приосанившаяся Локуста задавала их с серьезной миной и тщательно фиксировала ответы размашистыми движениями пера. Наконечник скрипел по бумаге, кое-где продирался через преграду, чтобы поздороваться со столом и намекал, все происходит всерьез. Нет ни одного причины для смеха, так упорно дерущего грудь. Сказочный мир, вываливающийся из головы Локусты с помощью вопросов, не был похож на мир Наирэ. В нем люди летали на крыльях, отращивали новые конечности, не старели и не умирали, рожали детей сразу взрослыми, а если хотели, консервировали их в вечном младенчестве себе на радость. Все эти умения жили внутри Наирэ, и их следовало только поднять со дна, как давно затонувшее сокровище, и показать достопочтенной и благодарной публике. Амбиции хлестали из Локусты фонтаном. Светящиеся и радужные, словно брызги, попавшие под солнечный обстрел. Она видела, как за ее книгой гоняются ученые мужи мира. Магички дерутся, вырывая друг другу волосы за право сесть с Локустой Дегерлунд за один стол на каком-нибудь совете. Монархи рукоплещут и обещают несметные богатства, лишь за возможность задать несомненно глупый вопрос по теме проведенного исследования, ведь саму книгу они не читали и вряд ли прочтут. Настолько она редка, ценна и дорога. Не каждый король, не каждого королевства способен получить плохонько списанную копию. Мечты разбивались о твердь реальности. С громким хрустом ломающихся тоненьких косточек и хлюпаньем разлетающейся во все стороны жижи из мозгов и крови. Ведьма недовольно хмурилась, поглядывая на Наирэ из-под насупленных бровей и продолжала фиксировать бесполезные ответы: «Нет, этого я не умею». «Нет, такого я никогда не видела». «Нет, ничего подобного за собой не замечала». После выжимающего все соки допроса, Наирэ листала книжку, цепляя на страницах редкие знакомые слова. Те пахли затхлой тетрадью Аделиной бабки, пучками свежесобранных трав и жаром раскаленной печи. Локуста, наконец-то заткнувшись, перебирала ворох ничего не стоящих записей и разглядывала тряпку. Обычный кусок плотной ткани, плюющийся нитками со всех сторон, раскрашенный темными, беспорядочно разлитыми пятнами. Когда она принималась скрести их ногтем или капать сверху жидкостью из подозрительного пузырька, ее губы шевелились. Ничего не могло привлечь внимание Наирэ больше, чем действо, что перед ней разворачивалось. В книге «жестокий эльф» мог затрахать свою «маленькую, но гордую dh`oine» до смерти и еще немного больше. Пусть и хорошо описанная сцена секса не шла в сравнение с разворачивающимся в реальности спектаклем, где в главных ролях выступала ведьма и испачканная кровью тряпка. Наирэ знала, чья это кровь. После всех вопросов, догадаться было легче, чем скрутить жгутик для огненно-красной веревки. Наверное, среди больших и маленьких пятнышек цвета переспелой вишни затесался и скромный презент от Иорвета. Стоило бы позлорадствовать, но Наирэ распереживалась и за него. По привычке. Такой же, как та, что заставляла искать в небе белые росчерки самолетов и черные нити проводов. Бескрайняя высота над головой в этом мире была такой же, как и там, где Наирэ родилась. Небо здесь не сковывали своды бетонных коробок-многоэтажек и путы линий электропередач. Оно простиралось недостижимо высоко, глубокое и затягивающее, как раскинувшийся океан. В пропитанной дымом комнате не верилось, стоит выйти за дверь, поднять глаза и небо будет на месте. Неуклонно вечное. Мысль, что можно умереть вот так — глядя в укутавшийся в клубы потолок, окончательно выбило из-под Наирэ шаткую табуретку. Она попросилась подняться наверх, снова прикрываясь духотой. Резкий взмах руки заставил ее подскочить и пробежаться по лестнице, будто следом гналась не заскучавшая кошка, а свора собак. Ненужный томик, безнадежно стараясь привлечь кого-нибудь к глуповатой истории своих внутренностей, перелистнул страницы. Веревка не хотела плестись, а сокровища в мусоре не искались до самого вечера. От бездарного лежания начали болеть бока, желудок урчал от голода, но на ужин Наирэ не спустилась. Локуста и не позвала. То ли расстроенная полученными ответами, то ли заигравшаяся в алхимика. Тряпка с маслянистыми пятнами на месте кровавых клякс то и дело вставала перед глазами. Символ скорых пыток и затаившейся между нитками боли. Ленивые облака, испугавшись приближающейся ночи, разбежались. Чистое небо окрасилось розовым, кусочек за кусочком, потемнело и стало черным. Зажглись первые гвоздики-звезды. Наирэ перетекла под одеяло, не слезая с кровати. Внизу все давно смолкло, даже кошка оставила свои дикие скачки по стенам на следующий день. Наирэ открыла глаза, уверенная, что сон к ней так и не пришел. За окном стояла покусанная желтая луна, внизу громко стучали в дверь, шлепая босыми ногами, Локуста бежала открывать. — Мой неустрашимый снова вспомнил, кто вечно ждет его в бедном квартале! Ведьма, кажется, не подозревала, что громкость голоса можно снижать. Слова она выговаривала отчетливо, с эротическими придыханиями в конце, как актриса погорелого театра, оставшаяся на подмостках несмотря ни на что. Не нужно было напрягать слух. На некоторых особо страстных выдохах, его даже хотелось лишиться вовсе. Твердый мужской голос ответил. На порядок тише. До Наирэ долетел только неясный гул сказанных слов. Опять раздались шаги, чеканная поступь пришедшего скрыла собой быстрые перебежки ведьмы. Наирэ переползла на лестницу и прислушалась. Локуста болтала, расточая «неустрашимому» комплименты, наигранно смеялась и взвизгивала, получая по заднице. Ей отвечали, по-военному быстро, но добродушно и весело. Гремели деревянные ложки, позвякивали вытащенные из закромов бутылки. Иногда на секунду все замирало и становилось понятно, Локуста и неизвестный мужчина целуются. Предположить, что кто-то может наведаться в дом к ведьме в вихре любовного угара, для Наирэ было совершенно невозможно. Она удивленно вслушивалась в звуки внизу, подтягивая к груди ноги. Ей казалось, что в темноте лестницы, ее пятки кажутся двумя яркими белыми кляксами и «неустрашимому» не составит труда понять, кто-то подслушивает его ночное рандеву. Распоряжений по случаю таких моментов от Локусты не поступало. Наирэ прикусила палец, представив, как сходит вниз. Растрепанная, с залегшими под глазами тенями и яркими бордовыми синяками на запястьях. В одной рубахе на голое тело. Ну точно призрак убиенной невесты. В идеальном мире фантазий, где все и всегда идет, как задумано, Локуста бы оправдывалась в слезах. Каялась и извинялась, сгибая голову под презрительным взглядом «неустрашимого». Внизу что-то упало, ведьма взвизгнула, мужчина хрипловато засмеялся. Очень приятно, как заправский разбиватель женских сердец, у которого даже смех натренирован перед зеркалом. Наирэ откинула идею наведаться на любовное застолье и отпустила замусоленный палец. Ни одной причины доверять ведьминому кавалеру ее мозг не придумал. И не мудрено, она вообще больше не намеревалась хоть кому-нибудь доверять. «Обещаю, ты вернешься в деревню живой!» «Обещаю, ты не пострадаешь!» Как же. Она готовилась сбежать. Сама. И другие варианты не имели права даже топтаться на входе в ее голову. Парочка медленно перешла в комнату ведьмы. Грохнула дверь, раздался оглушительный кошачий визг. «Неустрашимый», кажется, снова засмеялся, но звуки, издаваемые беснующейся Кисой, не дали разобраться. Наирэ сползла на ступеньку ниже. Посидела, ожидая, не погонят ли ее наверх возмущенные крики Локусты и удивление «неустрашимого». Но пара была слишком занята собой, чтобы обнаружить незваного гостя, заглянувшего на их праздник горящих чресел. Из комнатушки донесся первый стон. Ведьма и здесь не умела и не хотела обуздывать голосовые связки. А может ее любовник был несказанно хорош в постельных делах. Наирэ мысленно пожала ему руку и попросила занять Локусту до утра. Пусть сорвет голос и не сможет сдвинуть колени, тогда запланированные пытки отложатся на денек. За это время веревка зазмеится, выкинутая на улицу. Останется слезть по ней и найти дорогу к Рут. Ничего сложного, если знать, как открыть забитую намертво оконную раму. За один день, проведенный у Локусты, Наирэ слишком много движений проделывала только в своей голове. Много слов оставались невысказанными, плавая внутри черепной коробки. Аделе можно было дерзить, не страшась. Обида травницы, как мифическое животное, жило только в фантазиях деревенских. Иорвет на колкости разряжался потоком своих и, даже если кто-то из них начинал дуться, через минуту нужно было бежать, разводить костер, свежевать нового кролика, и мимолетные глупости, не стоящие внимания «старого воина, давно забывшего о любви» исчезали в тумане прошедших дней. Локуста же не походила на человека, быстро прощающего обиды. И Наирэ молчала, мысленно доставая из потерянной сумки нож и выковыривая пустые рыбьи глаза. Она сползла еще на одну ступеньку ниже, раздумывая, что крики распятой на постели ведьмы — подходящая возможность выйти на разведку. Перестать думать и совершить действие. Вполне логичное в ее ситуации, окрашенное лучами необычайной смелости. От одной мысли об этом сердце, до того больно трепыхавшееся в груди, успокоилось. Наирэ встала, легко перескочив треснувшую ступень, и поспешила вниз. Аляпистый подсвечник на длинной витой ножке парочка оставила перед приоткрытой дверью в комнату Локусты. Тонкие свечи, в редких восковых каплях, слушая доносившиеся сквозь щель стоны, смущенно подрагивали огоньками. Брошенный на полу не то черный, не то темно-синий дублет, тянулся рукавом к подсвечнику и, к счастью, не дотягивался. Комната приобрела гротескно-устрашающий вид. Тень от стола забралась на книжные полки и, зависнув под потолком, вынашивала план, как бы обрушиться на проходящего мимо своей скромной массой. Длинное пятно от бутылки вина забилось в уголок, сломало себе горлышко и теперь испуганно подрагивало, стараясь слиться с темнотой. На столе не было ничего интересного. Блюдце с тремя кусочками хлеба, грязная тарелка с лежащей рядом вилкой. Наирэ переставила пустую бутылку вина, исполнив молчаливую просьбу тени, надеясь найти нож, но ничего кроме бесполезной посуды парочка на столе не оставила. Вылазка рисковала перейти в разряд бездарно потраченного временем. Поглядывая на заманчиво белеющие свечи и борясь с желанием рискнуть и вытащить одну из подсвечника, Наирэ двинулась дальше на ощупь. Полки, забитые подделками книг до самого потолка, встретили ее уже знакомой твердостью муляжей и шероховатостью переплетов. Она обошла стол кругом, сходила в комнату к грязному ведру и, чуть не сломав там ноги о клетку, вернулась обратно. Локуста, страстно повизгивая, просила «неустрашимого» быть жестче. Мужик, наверное, старался изо всех сил, и ведьму его потуги приводили в исступление, которое сложно найти даже в порно. Наирэ сморщилась, услышав из соседней комнаты завывания умирающей тюленихи. Постельные игрища подходили к концу. Бесполезность вылазки колола сердце. Сколько смог бы сделать и найти Иорвет в похожей ситуации? Улизнул бы он через дверь или вскрыл взмокшим и потерявшим всякое внимание любовникам глотки вилкой? Наирэ, сморщившись от усталости и расстройства, оглядела комнату. Огоньки свечей больше не казались ей смущенными, скорее они, зло перешептываясь, затевали убить ничего не подозревающий дублет. Она шагнула в сторону этой картины, но снова остановилась. Уходить вот так, проиграв по всем фронтам, было стыдно. Перед собой, затихшими и будто подглядывающими за ней любовниками и Иорветом, навсегда поселившимся в голове. Ее тень, попав в круг желтого света, бросилась навстречу новым подружкам, растягиваясь и трансформируюсь в длиннорукого лохматого монстра. Потусторонний стол сразу скукожился до торчащих по бокам ножек, превратился в маленькое и невзрачное подобие себя реального, растеряв и без того скромный вес. Представления света и тени, как послания из загробного мира, Наирэ напугали. Она смотрела на своего двойника, отступив и запрокинув голову, и видела нечто исхудавшее до таяния, безмолвно-черное, безглазое. За спиной каркнула птица. Глухо и злобно. Насмешливые свечи притушили огоньки. Наирэ обернулась, зажав рукой рот. Боясь и крикнуть, и промолчать. Любой звук, даже тишина срывающаяся с губ, сейчас, казалось, приведут в мир бесов, демонов или призраков. Таких, как то, у фермы, гремящее цепями и распространяющее вокруг зеленоватое свечение. Наирэ запоздало вспомнила, что птица заперта в другой комнате. Накрытая половой тряпкой клетка неудачно оказалась под ногами, и если бы Локуста не визжала, как бензопила, упав перебудила бы всю округу. В комнате, конечно, ничего не было. Спокойно догорающие свечи, скинутая впопыхах куртка и километры парчи, сдвинутые к стенам. С перепугу, Наирэ приняла за карканье сиплое мужское покашливание. Из-за двери снова раздался похожий звук. Еле слышный, тронул ушную раковину и полетел дальше. Посуда на столе нисколько не изменилась, а нож не материализовался из воздуха. Наирэ оглядела это мельком, на всякий случай, напоминая себе, что пара затихла и в любой момент может вернуться к столу. Тени ее больше не пугали, а кашель звучал даже успокаивающе, но лучше было бы слушать его спрятавшись в темноте лестницы. Она вернула бутылку на место, снова переломив ей горлышко, странно уверенная, что «Неустрашимый» точно заметит перемену. Иорвет бы заметил. И двинулась к лестнице. Мизинец наткнулся на препятствие неожиданно и до неконтролируемого потока ругани больно. До ножки стола было еще несколько шагов, но палец жгло. Глаза заслезились, Наирэ прикусила губу, стараясь потушить желание некультурно высказаться. Наирэ оперлась на стол и жалостливо погладила пострадавший мизинец. От контакта с прохладной кожей ладошки боль чуть-чуть спала, уже не хотелось поднять на уши весь дом и разбить то, что так удачно спряталось в темноте и бросилось под ноги. В любой момент «Неустрашимый» мог засобираться домой, выйти попить водички, утомившись от усиленных постельных упражнений, или просто возгореться желанием отлить. Наирэ, продолжая скрючившись поглаживать палец, с сомнением взглянула на приоткрытую дверь. Внутри было темно и тихо, никто не разговаривал, не кряхтел и не ходил. Ругаясь на свое любопытство и непонятно откуда взявшуюся рискованность, решив, что, если вдруг Локуста или ее мужик появятся на пороге, расскажет басенку про туалет, откладывать поход в который до утра не представлялось никакой возможности, развернулась и полезла под стол. Колченогая табуретка от вторжения в личное пространство чуть не упала. Поскрипывая ножками о пол, с явным неудовольствием позволила себя подвинуть и продемонстрировала лежащие сверху и придавленные чернильницей листы пожелтевшей бумаги. В ее тени, притаившись и пытаясь слиться с местностью, отдыхал после тяжелого вечера упавший столовый нож. Записи Локусты Наирэ интересовали мало. Она и так догадывалась, что на них нет ничего, кроме ее односложных ответов и странных ведьминых вопросов, которые сегодня днем все не заканчивались и не заканчивались. Первым делом, ее рука потянулась к ножу, и Наирэ не могла ее винить за такое рвение. Прохладный металл лег в ладонь, вырезанные вензельки и полоски приятно впились в кожу. Не теряя времени на разглядывания и успокаивая холонувшее от радости сердце, она вылезла из-под стола и оглянулась. За дверью в комнату ведьмы клубилась тихая темнота, не решаясь сунуть нос в щель. Отпустить долгожданную находку было невозможно. Наирэ любовно потрогала лезвие подушечкой пальца, не проверяя остроту, а просто получая невообразимое моральное удовольствие от обладания оружием. Пусть и таким смешным, закругленным на острие. Тут же сжала покрепче пальца, представляя, как будет защищаться, если ведьма надумает отобрать нож. Записи Наирэ так и просматривала, прижимая находку к груди, разве что не расцеловывая ее сухими от волнения губами. Ей не терпелось пополнить тайник с веревкой, и пятки горели на холодном полу от желания взлететь по лестнице. Оставить позади ночную вылазку, с приятным ощущением успеха на улыбающихся губах. Локуста писала большими размашистыми буквами, не скупясь на завитушки и любовно выводимые, почти машинные, запятые. Глядя на листы, Наирэ представляла ведьму с высунутым языком усиленно заполняющую простенькие ученические прописи. Скользить по ровным строчкам, написанным будто для людей, подслеповатых на оба глаза, было сплошным удовольствием. Вопросы Локуста старательно подчеркивала, отделяя их от коротких резких ответов. Среди которых встречалось слишком много «нет» и, чем ближе Наирэ подбиралась к концу, тем кривее становились буквы, складывающиеся в это слово, пропадали игривые завитушки. А кое-где перо и вовсе рвало лист. Ничего интересного на них она не прочла, как ей и думалось, ведьма со слишком уж горячим пылом подошла к вопросу конспектирования их беседы. Только в конце, совсем уже отчаявшись получить в ответ долгожданный список странностей, которые тут же можно было бы броситься исследовать, Локуста сделала приписку: «Она … , но это понятно. … еще надеется на этого … . Мне нужно быть … с ней сегодня, тогда завтра … . Я напишу эту … . Я … ее в лицо тем … , что … меня до жизни … собачки … королевского … . Они еще будут … стать их… . Но я просто … и … их в … ! Потому что там им … место!» Придавив листы чернильницей и вернув табурет под стол, Наирэ прокралась в комнату со старым окном. Скрипнула предательской ступенькой на лестнице, о которой совсем забыла, гладя, как ошалелая, на найденный нож. Ночь прошла без сна. Не терпелось достать на свет веревку и нарезать для нее ткань. Предстоящее утро окрашивалось красками плодотворной работы, не омраченной болящей челюстью и ноющими руками. С ножом дело обещало пойти быстрее, и Наирэ уже оценивающе посматривала на окно, раздумывая, удастся ли ей вынуть стекло и не разбудить Локусту, если ее снова не посетит неутомимый ухажер, вызывающий внутри ведьмы такую громогласную бурю. Пришел бы он завтра, думала она, лежа поперек кровати и болтая ногами, как хорошо все тогда сложится. За громкими криками никто не услышит звон стекла, а форы станет на пару часов больше. На «Неустрашимого» Наирэ надеялась, пусть и знала, что это глупо. Но все равно решила, не появится на пороге мужик, она и так убежит. Будет аккуратнее и тише, но улизнет завтра. Оставалось только день провести на первом этаже. Отвечая на глупые вопросы, строя из себя дурочку и чувствуя кожей оценивающие ведьмовы взгляды. И экзекуции придется снова встретить одной, потому что нож останется лежать под ковром. Хорошо-хорошо припрятанный и дожидающийся своего ночного звездного часа. Так толком и не сомкнув глаз, она просидела на втором этаже до вечера следующего дня. Солнце взошло, припорошенное рябыми облаками, повисело напротив окна пару часов и спряталось за крышами соседних домов. Наирэ бродила по этажу, как в бреду, натыкаясь на горы мусора. То и дело лезла в тайник, доставала законченную веревку и теребила ее в руках. Потом вспоминала, что в любую минуту ведьма может проснуться после ночных развлечений, и остервенело запихивала ту обратно. Принималась разглаживать появившиеся на ковре складочки, лишь бы внезапные гости, — кто и зачем мог подняться к ней, она не знала, — ничего не заметили. Локуста в этот день, который Наирэ ненавидела за терзающую ее жестокую дрожь, побила сонный рекорд. Бедная кошка под вечер орала совсем уж неприлично, соседи, должно быть, думали, что ведьма померла и ее дух, не упокоившись, завывает в красном коридоре и требует привести на сеанс очень глупых клиентов. Ранним утром, когда рассвет давал о себе знать только слабыми розоватыми всполохами, виднеющимися над крепостной стеной, «Неустрашимый» ушел. Чеканя шаг и прощаясь с Локустой коротко и по-командирски. На предложение разделить завтрак ответил скупое нет, а на вопрос, когда ждать в следующий раз, промолчал. Наирэ снова сидела на лестнице, накручивая на палец оставшийся лишний лоскут и пыталась подслушивать. Операция проваливалась. Мужик не любил повышать голос или попросту не считал это нужным в общении с женщиной, которая могла орать за двоих и получать в процессе массу удовольствия. У Наирэ же в голове крутилась пластинка с надписью «Побег. Сегодня ночью», затмевающая своей важностью любые разговоры. Сначала хлопнула входная дверь за Неустрашимым, потом межкомнатная за Локустой. Грустно мяукнула Киса, понявшая, что чуда не случилось и этим ранним утром ее опять никто не покормит. Через час у Наирэ разнылась спина из-за восседания на ступени, как на насесте. К обеду ноги лишились покоя, и сидеть, ничего не делая, ожидая, когда ведьма поднимется и снова бросится в бой со своими нездоровыми амбициями, стало невмоготу. Глядя в темнеющее стекло окна, Наирэ начинала надеяться, что Локуста слегла с жуткой, практически неизлечимой болезнью — похмельем, и не встанет вовсе. Но надеждам не суждено было оправдаться. Ведьма пересилила немощное после бурной ночи тело и выползла на очень поздний завтрак. И, конечно, благосклонно позвала Наирэ присоединиться. — Я что-то припозднилась сегодня, — она прижала ладони к помятому, но неприятно довольному лицу, — ты наверно с ума сходила. Подумала, я померла. Прокатившийся по комнате хриплый смех мог обмануть какого-нибудь простофилю, но Наирэ в ответ выдавила только вымученную улыбку, не говорившую ни да, ни нет. Глаза Локусты не смеялись. От вида ее крупных зубов и широкой полоски десны, торчащей из-под маленькой, почти сливающейся цветом с кожей, губы, хотелось нервно передернуть плечами. Она уже приготовила свежие листы на сегодня. Рядом поставила корзинку с хлебом, блюдце с нарезанным сыром и, почему-то, яблоками. Забытая с вечера бутылки вина соседствовала с чернильницей, ножом и маленьким холщовым мешочком, но ведьма пока не обращала на них внимания. Гораздо больше ее интересовали неизменные разговоры, Наирэ и еда. — Присаживайся, — кивнув на скамью, Локуста потянулась, привстав на носочки. Задумчиво оглядев хаотичную сервировку стола, схватила дольку яблока. — Съешь что-нибудь, потом у тебя вряд ли появится такое желание. Наирэ обошла стол, тихонько села с краю и покачала головой. Еда не манила, хотя во рту и глотка воды не было со вчерашнего дня. Старая ночная задралась, облезлые рваные кружева сдавили горло. Локуста, мурлыкая песенку, деловито подняла перо, покрутила в руках, потрогала кончик. Удовлетворившись его состоянием, раскатала пергамент и, побултыхав чернильницу, прижала ей верхний край. С тихим шорохом бумага свернулась обратно, задев рукоятку ножа. Наирэ следила, как ведьма поправляет его, заглядывает в кисет, величиной с детскую ладошку, нюхает содержимое. Песенка не умолкала, только на доли секунды сменялась мычанием, а потом возвращалась обратно. Приставучая и монотонная. Наирэ хотелось заткнуть уши, но она лишь отвела глаза, вперившись в клетку, предусмотрительно отставленную на пол, но не понятно зачем вынесенную под вечер. Вокруг нее ходила и томно помахивала хвостом наевшаяся мясных обрезков кошка. Розовые разводы на белой морде, то и дело шли рябью, когда Киса бросалась на прутья, пытаясь схватить зубами торчащие между ними перья. Ворон молча и даже как-то пренебрежительно поворачивался, и средневековое «в мире животных» продолжалось. Смотреть на это было неинтересно, но в комнате взгляд ни за что не цеплялся. Кроме набора юного инквизитора-натуралиста на столе. Вид ножа Наирэ не пугал. Раны — слишком просто для такой амбициозной суки, как Локуста. Она задумала нечто пострашнее, и это «нечто» надежно скрывал в себе кисет. — Ты никогда не слушаешь, что тебе говорят, а я, между прочим, поумнее буду, — в этот раз покружив рукой над яблоками, Локуста отщипнула сыру и посасывая кусочек, скрылась в комнате с домашней утварью. — Давай сразу договоримся, дорогая, я хочу с тобой дружить. Конечно, нам придется тебя немного связать, а если… да что говорить об этом, честное слово! Такого не будет! Все пройдет отлично, а веревки и, ну ты понимаешь, — это лишь неизбежная жертва. Я же не хочу, чтобы ты упала и расшибла себе лоб. А ты наверняка не хочешь, чтобы я осталась жить в этом гадюшнике, когда могла выбиться в люди. В соседней комнате что-то с грохотом упало. Зазвенели потревоженные кастрюли, ухнула чугунная сковорода. Локуста крепко выругалась, не снижая громкости и не меняя душевно-заискивающего тона. Ошарашенная какофонией кошка забилась под скамью и обласкала пушистой шерстью ноги Наирэ. От мягких прикосновений стало поспокойнее. — Я уже предлагала тебе задавать вопросы, но ты слишком… себе на уме. Забилась в скорлупку свою, моя хорошая, и совсем не хочешь оттуда вылезать. Давай, не стесняйся. Я тебе ответы, а ты мне немножко помощи в работе. И все довольны. Наверняка же есть что спросить, а? Место то у нас дикое, страшное, для такой милой малышки, не то что твой прекрасный мир. Локуста выплыла к столу с легкой улыбочкой и вздернутым подбородком. Как истинная победительница. Над бровью у нее алела ссадина, в руках скручивалась змеей веревка. У Наирэ было что спросить. Но даже в столь щедром предложении торчали предательские уши опостылевших вопросов. Локуста не упускала случая поиметь не только помощь, но и информацию. В ее глазах Наирэ была пустоголовой. В глазах Наирэ Локуста слишком низко летала. — Мой мир еще хуже, — откликнулась она, уставившись на свои колени, — у вас хоть есть, чем дышать. У нас давно не выйдешь на улицу вот так просто, с открытым лицом. — Да что ты… Кошмар какой… А чего это? Магия какая злая, да? — Нет, не магия. Я все расскажу, но сначала вопрос. — Конечно-конечно, давай свой вопрос! — Локуста яростно закивала. — Я кое-чего не помню… — Наирэ не успела закончить, а возбуждение с ведьмы уже схлынуло. Она нахмурилась. — Хочешь сказать, что память потеряла? Так знай, я не поверю. — Нет, я не помню имен и лиц. Они как будто стерлись, но не до конца. А вот все остальное четкое… даже слишком. Киса, поняв, что страшное чудовище, учинившее грохот, не собирается выходить, зашевелилась. Вылезла из-под скамьи и, волочась пузом по полу, приготовилась к небывало опасной операции по проникновению в обиталище монстра. Шмыгнув мимо Локусты, кошка исчезла в дверном проеме, на прощание помахав пернатому другу пушистым хвостом. Тот коротко каркнул в ответ и выдернул из брюха перо. Ведьма разворачивающейся у нее на глазах трагичной сцены не заметила. Задумчиво постукивая пальцем по губе, она прошла к столу, бросила на него веревку и склонилась над Наирэ. — Только имена и лица? Мозги мне не пудришь, случаем, а? Получив в ответ легкое покачивание головой, Локуста осклабилась. Следом выдавила милое хихиканье благовоспитанной невинной девы, словно вспомнила, какой эффект может произвести на неподготовленных людей ее искренняя улыбка. И уселась на стол. Гляделки ее больше не интересовали. — Тогда это все глупости, о которых тебе совсем-совсем не стоит думать. Ну что такого важного в именах? А уж тем более в лицах? Пару рож я бы, лично, хотела забыть навсегда. Так что радуйся, тебе ужасно повезло. Может, поэтому ты их и забыла? Что, по-сути, несут для личности наборы букв и чьи-то черты лица? Ничегошеньки. Зато слова и поступки ты уж точно помнишь, а? Уверена, они у тебя записаны отдельно. На всякий случай. Особенно те, где тебя кто-то обидел, унизил, растоптал! Это мы всегда отлично помним! Наирэ удивленно моргала, слушая уже не ответ на вопрос, а философские рассуждения. Локуста уносилась в дебри нескончаемых обид. Молочница из предместий не здоровалась с ней подобающим образом, сосед напротив любил вывесить в окно грязные порты на просушку, а папенька сбежал не попрощавшись, когда ведьме было пять. Всех их она знала по именам, а какую-то женщину описала вплоть до родинки на локте. На секунду Наирэ показалось, что сегодняшний опрос закончится на потоке чужих грехов и к разговору о ее прекрасном мире они не вернутся. — Ну, что-то я увлеклась, тебе не кажется? — Ведьма взмахнула руками, словно пытаясь ухватить разбегающиеся мысли. — Столько тварей сразу вспомнилось, аж грустно стало. И, заметь, я не помню половину по имени. Так что тебе совершенно не о чем расстраиваться. Лучше расскажи мне про ту напасть в твоем мире. Ты от нее аж к нам прибежала. Локуста так часто радовала Наирэ улыбкой, что той хотелось затолкать ей зубы в желудок. Лишь бы ведьма прекратила показывать их с такой периодичностью. Но она только вздохнула, тяжело и надрывно. — Технический прогресс… Штука пострашнее чумы. — Что за штука такая? — Локуста пересела со стола на табуретку и уставилась в упор своими маленькими прозрачными глазками. — Люди придумали машины, а те устроили революцию, вот и вся история. Еще и начали загрязнять воздух. Пожав плечами, словно рассказывала ребенку, почему небо голубое, а трава зеленая, Наирэ замолчала. Бросив на ведьму быстрый взгляд, с трудом удержалась от улыбки. Локуста сидела огорошенная, с глупато вытянутым лицом, не понявшая и половины. — Как это — загрязняют воздух? В смысле они… — Локуста показательно помахала у носа рукой и сморщилась. Видимо, говорить о подобном в ее «благородных» кругах было не принято. — Машины поглощают кислород. Они так работают — сжигают его внутри своих двигателей, а обратно отдают ядовитый газ. Когда концентрация повышается, людям становится тяжело дышать. Потом начинается рвота, помутнение сознания, обмороки, галлюцинации. Мы с мужем вообще не открывали окна в доме… И все равно приходилось чистить воздух — а это очень дорого. Либо мы чистим воздух, либо кормим ребенка. Вот такая вот там жизнь. Ужасная. У вас еще ничего, — Наирэ состроила грустное лицо, — даже трава растет и солнце видно. Но я все равно домой хочу. Дома лучше. У Локусты приоткрылся рот, но она этого не почувствовала. Только хлопала глазами в такт движению скрючивающихся от напряженной работы извилин. Если где-то там, в глубине головы, и появились вопросы, то ведьма не знала, как их задать. С какого бока подойти к неизвестным словам и внезапному открытию про мужа и ребенка. Наирэ просительно заглядывала ей в глаза и не собиралась давать объяснений. — Да… Да, конечно, я помогу тебе вернуться домой. Все будет, как я и обещала, — ведьма неуверенно кивнула. — На вот, поешь. Мне надо подумать. Схватилась за перо и лист бумаги. Накарябала что-то, впопыхах ударившись локтем о край стола. Тут же зачеркнула. Попробовала еще, но только поставила кляксу. Во внезапной для этого дома тишине время тянулось медленно. Кошка, раздутая от гордости за свою храбрость, сидела у клетки и тихо рассказывала о чем-то ворону. Наверное, об операции с проникновением. Локуста делала короткие пометки на изгвазданном листе и уже начинала отходить от шока. Это было видно по расправившимся плечам, жесткому взгляду и улыбке. Наирэ молча ждала, не притрагиваясь к еде. От мысли о кисете ее желудок все еще выделывал кульбиты. — Думаю, мы можем начать, — Локуста торжественно отложила перо и потерла лоб. К ссадине прибавился след от чернил. Она поднялась, прихватив веревку, и широким, не знающим сомнений шагом направилась к Наирэ, не собираясь больше терять время. Пятки шлепали о пол как обычно чересчур громко, и от этого звука волосы на затылке встали дыбом, желая выйти из помещения и больше никогда в него не возвращаться. Наирэ их понимала и даже дернулась со скамьи, но ее придавила легшая на плечо рука. Локуста погладила голую шею пальцем, удовлетворилась поползшими мурашками и зашуршала веревкой. — Не бойся. — Сегодня опять придется отвечать на вопросы? Ведьма любила посмеяться. Вот и сейчас она оглушила Наирэ своим каркающим смехом, склонившись с веревкой к самому уху. От нее пахло пылью и вином. — Сегодня мы будем проверять реакцию кожи на… некоторые вещества, — Локуста присела на одно колено перед скамьей и взяла Наирэ за руки, та не дрогнула, хоть и потратила на это последние крупицы самообладания. — Сначала вотрем вот сюда, — еле заметно она коснулась почти прозрачной кожи на сгибе локтя, — потом сюда, — закончив привязывать ноги, Локуста встала и таким же нежным движением тронула губу Наирэ, — а под конец мы слегка поцарапаем тебя здесь, — палец надавил на лопатку, — и вотрем гранулы. Будет больно. Но ты умница, ты перетерпишь. А потом мы вместе поедим и несколько дней отдохнем. Нам обеим это очень нужно. Ты согласна со мной? Вопрос проскочил мимо сознания, на секунду задержавшись у края здорового уха, и тут же растворился в свечном дыму, не пытаясь пробиться глубже. Наирэ и не заметила его, тупо наблюдая, как веревка стягивает запястья и ныряет между разведенных колен. Странная поза не походила на то, что обычно представляется при слове «пытки». Она давала призрачную свободу и не грозила вывернутыми суставами или натертой до болезненной красноты кожей. Локуста потянула конец веревки, как поводок, заставляя нагнуться, и намотала его на лодыжки. Наирэ пошевелила ногами, дернула напряженными выпрямленными руками. Ничего не мешало, только спина, как ни старайся, все равно оставалась выгнутой. На тишину в ответ Локуста выдохнула чуть громче, чем было нужно. Пружинисто поднявшись с колен, взяла в руки кисет и, распустив тесемки, высыпала содержимое на стол. Крупные янтарные гранулы, постукивая, разбежались по дереву. Пара штук запрыгнули к яблокам и сыру. Прозрачные, они ловили отблески свечей и раскидывали вокруг себя золотые пятна. У Наирэ в мозгу со скрипом пришли в движение шестеренки. Замелькали рассохшиеся страницы аделиной тетради. Убористый почерк, смазанные нечеткие рисунки встали перед глазами, будто накануне ей доводилось снова учиться читать и травничать по записям давно отошедшей в мир иной старушки. Но названия и пропорции путались, плясали по запятнанным настойками и мазями страницам. Яд лечил и калечил. Зависимость была проста и выходила из умений и цели. Если бы Наирэ помнила, какое растение дает смолоподобный сок и зачем его используют, то ожидать экзекуцию стало бы несравнимо легче. Но она не помнила. — Ну что ж. Пойдем по плану. Так проще будет фиксировать результаты, и нам не придется повторять все это снова. Я и правда не хочу делать тебе больно лишний раз. К «неизбежной жертве» ведьма отнеслась со всей серьезностью. Клиентам, привыкшим видеть ее творческо-рассеянной, игриво-волшебной и попросту странненькой, показалось бы, что они ошиблись домом. Бесстрастное лицо без тени эмоций встретило бы их на пороге. Такой становилась Локуста, когда работала над делом всей жизни. Она, конечно, не нарушила привычки подниматься с постели к полудню ради своей книги, зато без сомнения отбросила в сторону шарлатанский маскарад. Лицо у нее стало приобрело холодное выражение. Наирэ уже поняла, с таким ведьма думает. Она не хмурилась, не закусывала губу и не запрокидывала голову, чтобы погипнотизировать потолок. Наоборот, превратилась в статую, способную вечно пялиться в одну точку, упорно пережевывая в мозгу все новые и новые факты. Хохотушка-шарлатанка могла раздражать, казаться пустоголовой и безобидно-жалкой. Если Наирэ и опасалась ее, то только за неуловимый флер запрятанных поглубже мозгов. Которые та, может, и не собиралась выпускать погулять. Сейчас же слабая нотка опасности превратилась в сбивающую с ног вонь. Застывшее бесстрастное лицо, льдистые почти кукольно безжизненные глаза и нож в руках голосили на все лады, что Локуста не остановится пока не доведет работу до конца. Опасения подтверждались. Не меняясь в лице, ведьма потянулась к янтарной крапинке на столе, но, почти дотронувшись, отдернула руку. Как заправская фокусница, залезла в вырез сорочки и вытянула на свет сероватый платок в россыпи вышитых звездочек. Намотала угол на пальцы. — Сначала рука, — проговорила она напряженно и снова присела у ног Наирэ. Спина затекла, из-за попыток посмотреть, что делает Локуста, разнылась шея. Но Наирэ забыла о неудобствах, о побеге, она и бояться в этот момент забыла, стоило рядом с локтем оказаться янтарному камушку и обмотанным платком пальцам. Сжав зубы, она приготовилась к ожогу. К растекающейся от пораженной точки до мозга боли. К вспухающим волдырям и ярко-красному отпечатку, который останется на десятки дней. Но ожидания обманули. Кожу только слегка закололо. Она порозовела, и голубые вены стали видны еще лучше, чем прежде. Наирэ не удержала в себе улыбки. Список растений в ее голове сократился. Пусть это и не избавило бы от дальнейшей экзекуции, понимать, что ведьма могла обойтись без платка, было приятно. Локуста, пребывающая в запале работы, не обратила внимания на выражение ее лица и потянулась за следующей гранулой. — Теперь губа. Пальцы ткнули в лоб, понукая запрокинуть голову. Наирэ послушно выгнула шею, чувствуя, как коса неприятно заскользила под рубахой. В ее позе безболезненно можно было смотреть только в пол — свернувшись запятой тяжело поднять голову, но она подняла и сама приоткрыла рот. Даже не попыталась укусить ведьму, когда та прижала твердый камушек к нежной кожи с внутренней стороны губы. Яд все равно бы попал в желудок. Легко растворяющаяся от соприкосновения с теплом гранула, моментально распалась бы во рту. А смешавшись со слюной, скользнула дальше. В горло, пищевод и желудок, оставляя за собой едкий след отравы. Попала бы в кровь и вызвала реакцию. Тошноту, головокружение и спазмы. Наирэ не помнила названия растений, сок которых действовал таким образом и хранился в виде засушенной дробленой смолы, но знала, если яд не обожжет пальцы при соприкосновении, так отравит изнутри. С ее цыплячьим весом хватило бы совсем чуть-чуть, чтобы рухнуть под стол с пеной на губах. Не было смысла нарываться и пускать в ход зубы, если единственный человек в доме, кто мог откачать тебя — отравитель. Кожа во рту отреагировала на гранулу ярче. Наирэ почувствовала, как онемел язык и враз ставшая вязкой слюна потекла по подбородку. Смола была чуть горькой и пряной на вкус, даже приятной, если бы не приходилось глотать все набегающую, берущуюся будто из ниоткуда, слюну. Локуста не препятствовала. Она отошла и наблюдала со стороны, позволив опустить голову и поудобнее согнуть спину. — Чувствуешь что-нибудь? — спросила ведьма. Наигранно пренебрежительный голос не мог обхитрить Наирэ. Ей слышалось дрожание натянутой между словами нитки, готовой лопнуть с минуты на минуту. Отметила она это мимолетно, еще не замкнувшейся на боли частью сознания. Желудок резало. Не смертельно, неприятные ощущения, сравнимые с женской болезнью, даже не выбивали слез и криков. Только тело само по себе пыталось свернуться калачиком и спрятать уязвимое место за руками. Веревки же позволили слабо трепыхнуться. Наирэ чуть не завалилась на бок и не упала со скамьи, но подоспевшая Локуста подхватила ее подмышки и усадила прямо. — На вот, прополощи рот. В губы ткнулась кружка с противно-теплой кипяченой водой. Первого глотка не вышло — все потекло на связанные руки. Капли, смешиваясь с тягучей слюной, глухо шлепались на половицы. От вида длинных влажно поблескивающих на свету нитей, Наирэ внезапно затошнило. С трудом прополоскав рот, она сплюнула обратно в кружку и попыталась отстраниться. Из глубины накатывала волна желчи. Хорошо чувствовалось, как медленно, но неуклонно, словно неподвластный человеку природный катаклизм, поднимается по горлу рвота. С тоской, Наирэ подумала, что это хорошо. Яд выйдет наружу и станет легче. Локуста участливо стояла рядом и гладила согнутую спину. — Доза смешная, не помрешь. Через пару дней и не вспомнишь, как было плохо. Зато мы выясним, как твой вид реагирует на отравления. Я уже записала, что кожа у вас не восприимчива, а вот желудок слабоват. Не переживай, повторять эксперимент не придется, я за всем тщательно слежу. Во рту стоял мерзкий привкус. Горечь яда теперь ощущалась сильнее, а пряность исчезла, словно ее и не было. Сейчас, когда желудок и горло перестали сокращаться, выталкивая из себя отраву, Наирэ отдала бы почку за кружку с водой. Пусть и противно-теплой. В голове мутилось, и мышцы лица, как сумасшедшие, дергались. На них тоже действовал яд. Список растений сократился еще немного. Судороги вызывала жалкая горстка, осталось только вспомнить, у каких сок застывает в янтарную смолу и горчит на языке. Мысли спасали и отвлекали от безрадостной действительности. Локуста убедилась, что никто в ее доме не собирался умирать от отравления, и вернулась к своей «неизбежной жертве». В дело пошел нож. Рубаха была стянута с плеча. Тугой воротник съезжал плохо и не давал творить с собой такое надругательство. Впился в кожу шеи и готовился удушить Наирэ. Но ведьма удовлетворилась результатом. Она могла бы просто разрезать ткань, но портить хорошую вещь ей было жалко. К сожалению, такое чувство, как жалость, Локуста расценивала по-своему. На жертв экспериментов, которые в ее фантазии приносили несметные богатства и невиданную славу, она не распространялась. Наирэ быстро поняла, что на обещанной царапине дело не станет. Ведьма уперлась ей в плечо кончиком ножа и прочертила линию. Ощущение было щекотным и безболезненным. Пока. Локуста только рисовала наметку, какую делают на ткани швеи, чтобы не промахнуться. И за одной линией последовала вторая, а потом и третья. Ведьма начертила на плече Наирэ то ли квадрат, то ли прямоугольник. Почувствовав, видно, как одеревенело тело, поспешила успокоить: — Ранка будет небольшая. На тебе заживет, как на собаке. Метки на плечах легонько покалывали. Так же саднило царапинки от веток, когда Иорвет забывал их придерживать и они стегали Наирэ по коленкам. Ненавязчивое, но неприятное ощущение, словно жужжание мухи, слышимое через оконное стекло. Следы от ножа вырисовывали на плече совсем небольшую фигуру — меньше имонова зеркальца, которое казалось надежно спрятанным в сумке. Воспоминания о потере выбили из Наирэ раздосадованный стон. Лицо все еще конвульсивно дергалось, и верхняя губа задиралась, оголяя влажные от слюны зубы. Звук вышел неконтролируемо громким, и Локуста запричитала что-то на своем, чародейско-шарлатанском. О смешной совсем боли, вынужденных мерах во благо науки, доме. Вопрос о сумке Наирэ задала один раз. Потом посматривала по углам, но рот больше не открывала. Ей жаль было потерянного ножа, перевязи, которую она так толком и не научилась надевать самостоятельно, побитого жизнью зеркала. Еще жалелось юбку. Грязную, с кровавым пятном на заднице, но плотную и удивительно неколючую. Смешная ведьмина рубаха ей была не ровня. Короткая и полупрозрачная. Адела таким огрызком и полы бы мыть не стала. А Наирэ предстояло в этом бежать. Вылезать из окна, освещая переулок бледными ляжками, идти к Рут через бедняцкий квартал, полный выпивох и проституток. Под сосредоточенный щебет Локусты, нож перестал вырисовывать скромные метки на плече Наирэ. Лезвие двинулось вглубь и по коже скользнула горячая капля. За ней следом побежали и другие, будто караулили первую, решившуюся на этот шаг. Рубашка впитывала все, что застывшее под ловкими руками тело могло ей дать. Ткань набухала, делалась липкой, и, если бы не опаляющая, черная от зажмуренных глаз, боль, Наирэ бы трясло от ощущения, как тошнотворно она обнимает ее плечо. Очертив квадрат, ведьма положила нож плашмя и повела им вниз, будто собиралась брить мужчину. По-началу ничего не происходило. Наирэ чувствовала, как сокращаются мышцы по всему телу и холодное лезвие, размазывая по коже кровь, скользит по ее плечу. Напряжение в груди нарастало. Ледяное и колючее. От него подводило живот и поджимались непослушные после яда пальцы на ногах. Терзаясь в объятиях временной передышки и ожидания, она начала представлять самодельную веревку, украденный нож, старую оконную раму, бастион которой должен был пасть этой ночью. План побега Наирэ вытащила из глубин памяти. Изъеденных молью и наполненных черными дырами. Но кое-что они еще могли ей дать. Образ разбитого цветника с кустистыми розами, жужжание пчел и шмелей, некрашеный деревянный забор и раскинувшееся за ним поле с одинокой старой елью. Рядом с домом мокрые, с лоснящимися на солнце спинами, в одних штанах мужчины держат в руках широкие полосы стекол и длинные палочки. У крыльца тыкается носом в жестянку с гвоздями косматый пес. Если все сделать правильно, Локуста обнаружит потерю только днем, когда Наирэ уже заберется под бок к Рут и вдоволь нажалуется на жизнь. Правда, ей предстояла еще одна ночная вылазка на первый этаж. Уж очень хотелось напоследок подгадить ведьме и выпустить на свободу гордую и голую пузом птицу. В раздумья не спросясь и без предупреждения влетела боль. Куснула за плечо, заставив дернуть рукой и стиснуть пальцы. Будто те приготовились ударить внезапное чувство по носу, припугнуть, не дать больше вгрызаться зубами в напоенную кровью кожу. Наирэ потерялась, застряла между вымыслом и реальностью. Зашарила по закоулкам памяти, пытаясь вспомнить, когда это было так больно, откуда взялась дерготня в мышцах. Возвращение в объятия Локусты, нездоровые и сулящие новую порцию мучений, прошло тяжелее, чем «неизбежная жертва». Теперь уж хотелось рваться из веревок по-настоящему. Неистово и сумасшедше. Забыв о причинах наигранной покорности, забыв о почти свершившемся побеге. Тонкие порезы на плече не успели еще затянуться. Кровь начала подсыхать, но до образования корочки было далеко. Наирэ чувствовала, что ручейки перестали бежать вниз, завязнув где-то на середине, уже не подпитываемые новыми каплями. За спиной Локуста причитала себе под нос и примерялась к ножу. То нажимала на него сильнее, то отпускала гулять вольно. От этого Наирэ, минуту назад поднимающаяся по лестнице с клеткой в руках, теряла связь со спасительными чертогами памяти. Она ощущала на плече холод металла, уже нагревающегося от тепла ее кожи, бугристость лезвия, на котором застыла капля крови. Когда терпеть усиливающуюся от напряжения ядовитую тошноту стало практически невозможно и Наирэ снова согнулась, ожидая, как ее повторно вывернет на грязный пол, ведьма начала действовать. Плоская сторона ножа, казалось, выжгла на плече клеймо, так много силы Локуста приложила. Лезвие, приставленное к углу начерченной фигуры, легко скользнуло под кожу. Остановилось на долгое мгновение и двинулось дальше. Словно срезая с яблока шкурку. Наирэ попыталась вдохнуть. Сосредоточиться на простом, естественном действии, на которое никто обычно не обращал внимания. Но воздух словно отказывался лезть внутрь, боясь, что ему придется слиться с выгнувшимся на скамье телом и терпеть боль. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, кожа отделялась от мяса, оставляя набухающую кровью, оголенную, трепещущую плоть. Перед глазами от боли зажглась звезда. Огромная и яркая, как солнце, заглядывающее в окно второго этажа, она слепила до мигрени и зубного скрежета. От недостатка кислорода Наирэ не могла закричать. Сквозь стиснутые зубы и писку было не пробиться. Ворот рубашки, так неаккуратно стянутый с плеча Локустой, не мог впитать столько крови. Она затекала под ткань, бежала вниз и где-то там, в недрах складок, браталась с нитками. Срезанный кусочек кожи небрежно шлепнулся на столешницу. Сморщенный, в тусклом свете, сквозь болезненное марево скачущих перед глазами аляпистых пятен, он напоминал наспех стянутый грязный носок. — Ты такая молодец, — не отрываясь от работы сказала ведьма и промокнула рану платком, — потерпи еще чуть-чуть, и мы пойдем отдыхать. Два дня будем только есть и спать, есть и спать. Красота. Наирэ показалось, что Локуста не слышит себя. Слова выскакивали у нее изо рта сами собой, только бы заполнить тишину и не позволить стонам боли стать громче. Отстранено, рассматривая кусок кожи и руку ведьмы, протянутую к яду, она подумала, что уже сегодня ночью сбежит и все эти два дня будет есть и спать, но не здесь, а в каморке корчмы, свернувшись под боком жалующейся на жизнь Рут. — Если ты вотрёшь это в рану, то кровотечение усилится, — с трудом разлепив сухие губы прошептала Наирэ. Локуста не услышала, или сделала вид, и прижала зажатый в платке камушек яда к влажному мясу. Если она надеялась выбить крики, то прогадала. Боль, раскланявшись, отошла на второй план. Уступила место давящей усталости. Наирэ в полной мере ощутила, как затекла от неудобной позы спина, как гудят стертые веревкой запястья и лодыжки. Захотелось пить. Горло пересохло и слюна, которой еще недавно было так много, ворочалась у корня языка комком от каждой попытки сглотнуть. Небольшая рана сильно кровила, и на скамейке уже начала собираться лужица. Но предусмотрительная Локуста планировала извлечь от внезапно свалившейся ей на голову возможности максимум. Наирэ не сомневалась, размер раны высчитан до миллиметра и ведьма знает, сколько крови будет потеряно. Сегодня смерть даже не переступала порога этого дома. Наирэ чувствовала, что не умрет. Она боялась последствий. Головокружений и недомогания, которые не позволят ей расторопно выковырять гвозди и выбраться на улицу. Оставаться в доме на еще один день она не собиралась. Веры в слова Локусы не прибавилось. Не хотелось думать, что в следующий раз взбредет той в голову. Может, ради науки ведьма распотрошит ее, как зайца. Противоположно крови, время текло медленно. Сказывались усталость, выматывающее напряжение и боль. Долгожданная свобода маячила на горизонте, игриво покачивая пушистым хвостом, но пока не подходя ближе и наотрез отказываясь даваться в руки. «Неизбежная жертва» напоминала о себе, выворачивая сознание наизнанку. Наирэ почти не думала, как радостно заколотится сердце у дверей корчмы, каким сладким будет сон на старом матрасе в душной каморке. Ей хотелось только снять с рук веревки, разогнуть спину и промочить горло. Казалось, сейчас и вода из лужи покажется вкусной. Тишина комнаты нет-нет, но уступала место звуку. Скрежетала клетка — несчастная птица не бросала попыток расправить крылья и взлететь. Тельце билось о металлические прутья, и вся конструкция вместе со страдалицей скакала по полу. Справа скрипело перо. Локуста в запале работы вдавливала кончик в пергамент, словно пыталась пробить дыру не только в бумаге, но еще и в столешнице. Моментами она поднимала голову и уточняла детали, рассматривая, трогая, ковыряя. Краснота со сгиба локтя уже сошла, и ведьма, недовольно цокнув, перешла на губы. Там нарыв все еще ныл. Прижав его ногтем и поразглядывав с разных сторон, вернулась к записям. Перо снова бодро заскрипело, вырисовывая закорючки, то и дело ныряя в баночку с тушью. Лицо Локусты при этом было напряженно-недовольным. Она вся нахохлилась, поджала губы, окончательно растеряв игривый флер первого знакомства. Наирэ вдруг увидела в ней обычную женщину. Симпатичную, молодую, очень старательную и амбициозную, но так и не нашедшую в себе величавости и холодной надменности, с которыми ассоциировалось слово «магичка». Адела, укутанная в лысый беличий полушубок с покрытой платком головой, больше подходила на эту роль, чем Локуста. Наверно поэтому люд в деревне недолюбливал травницу и валил на нее все свои беды. И пьющих мужей, и больных детей, и неурожай. Рану на плече ведьма разглядывала подольше. Кровь струилась, подгоняемая пьянящим ее ядом, и, как бы Наирэ ни мечтала закончить этот долгий день, не собиралась останавливаться. — Ты совсем не хочешь мне помочь, — горестно вздохнула Локуста. — Почему ты такая упертая? Неужели так важно пойти на принцип и показать, что ты против исследования? Я ведь знаю, ты другая. Покажи мне себя целиком, и я помогу тебе вернуться домой. Ты ничуточки не хочешь домой? Ты хочешь остаться жить со мной навсегда? Чтобы я каждый день ломала голову, что еще с тобой можно сделать? Снова горестно вздохнув и не дожидаясь ответа, который, как она уже знала, Наирэ все равно не даст, ведьма отошла. Пятки раздраженно застучали по деревянным полам. Заскрипела дверца шкафа, что-то вывалилось из его недр. Послышалась ругань. — Ладно, на сегодня мы закончим, раз уж ты не собираешься сотрудничать. Наверно, нам обеим и правда нужен отдых. Сильной рукой, специально пытаясь причинить побольше боли, Локуста прижала к ране влажную тряпку. Но яд все еще диктовал свои правила, онемевшее плечо лишь закололо, словно десяток маленьких иголок впились в раздетое мясо. Предчувствуя долгожданную свободу, Наирэ застонала и дернулась, пытаясь разогнуть спину. От скрюченной позы у нее начали ныть даже внутренности. Компресс не обрадовался движению и соскользнул. Локуста шлепнула его на место с резким мокрым звуком, вспугнув улегшуюся у клетки кошку. — Сейчас я развяжу тебя, — ведьма присела и потянула за веревку, заставив Наирэ еще сильнее согнуться, — и ты поднимешься наверх и приляжешь. Не разгибайся, а то снова пойдет кровь. А мы уже поняли, что ты совершенная дура и не хочешь ее останавливать. От веревок осталось меньше ссадин, чем от попыток их снять. Локуста не церемонилась и не тратила время на разматывание узлов. Как только бечевка ослабевала достаточно, чтобы с силой протащить через петлю кисть или стопу, ведьма принималась стягивать ее, оставляя на коже болезненные царапины. Наирэ молча терпела, сгорбившись и почти уткнувшись головой в колени. Смоченная чем-то тряпка убивала остатки яда, и плечо начинало разгораться, как подожженная солома. Быстро и неуклонно, захватывая все больше и больше территории. Плотоядно уничтожая все на своем пути. Встать с первого раза не получилось. Ноги не подгибались. Их словно отрубили вовсе. Силы были только на то, чтобы растянуться на скамье и закрыть глаза. Хотя даже от моргания сбивалось дыхание. Опираясь на столешницу, Наирэ справилась с собственным одеревеневшим телом. Постояла, борясь с головокружением, которое не заставило себя долго ждать, и поковыляла наверх, пытаясь не потерять компресс. Пусть тот и вернул ей боль, но еще он останавливал кровь. Наирэ надеялась, что к ночи, если она хорошенько поспит, от Локусты ей останется в дар только покрывшаяся корочкой рана на плече и желание выбраться на свободу. На лестнице пришлось отдыхать почти на каждой ступеньке. Чем выше она забиралась, тем сильнее танцевали перед ней доски, грозясь скинуть вниз, а может и, просто вспучившись, дать по лбу. В первой комнате, с круглым окошком, Наирэ постояла, прислонившись к стене, и чуть не уснула, рискнув на секунду прикрыть глаза. А волна показалась ей непреодолимым препятствием — ступни отрывались от пола на считанные миллиметры. Зато кровать была дружелюбно мягкой, а одеяло ласковым и уютным. Оно будто само накрыло ее сверху, аккуратно, пытаясь не задеть раненое плечо. Обняло со всех сторон, ткнулось под бок и стало совсем хорошо. По-детски радостно и по-домашнему тепло. Проваливаясь в сон, больше похожий по своей приветственной черноте на обморок, Наирэ показалось, что ее держит не одеяло, а крепкие мозолистые руки.