Перекрестки наших дорог

Будить Иорвета не пришлось. Он встал сам и молча исчез за дверью, стоило комнате осветиться еще несмелыми солнечными лучами. Бордель отсыпался после долгой ночи. Совсем недавно шлюхи разошлись по будуарам в одиночестве, утихли песни и шум уборки в главном зале. Наирэ слышала, как выпроваживают последних гостей и в тишине хлопают каждая своей дверью. На улице занимался рассвет. Город потягивался, стряхивая перышки сна, а стены вокруг темнели и ежились, совсем не радуясь наступлению утра. Одновременно с восходом солнца бордель менялся, угасая и теряя позолоту. Преображался в неказистую гостиницу, в которой сдают паршивые комнаты паршивым постояльцам. В тишине некогда веселого, а теперь вымершего от света здания Наирэ разлепила сонные глаза. Ей невмоготу было двинуться, разогнуть скрюченную спину, выпрямить затекшие ноги. Небо только начинало розоветь, когда сон казался невозможным. Сердце сходило с ума от жестов, взглядов, сказанных слов, своей дерзости. Теперь же, под обстрелом из солнечных лучей, усталость пришла. Навалилась внезапно, обволокла, не давая себя стряхнуть и мешая шевелиться. Нашептывала в ухо призывы плюнуть на все и поспать. Крепко и долго, а то следующего раза в тепле и на кровати может уже и не представиться. Иорвета все не было. За окном пыталась щебетать птица, но город вводил ее в тоску и она то и дело замолкала. Орали коты, наверное, вырывая друг у друга право на вчерашние помои у дверей корчмы. В порыве томительного ожидания Наирэ подскочила, отгоняя дьявольскую усталость, приоткрыла окно и начала прибираться — убрала кастрюлю с пола, заправила кровать. Она уже потянулась к оставленным тряпкам, чтобы намочить их и пойти драить полы, когда на лестнице послышались знакомые голоса. Наирэ распахнула перед гостями дверь, и в комнату шагом полководца зашла Рут. — Выспалась? — Тут же набросилась она. Следом появился Иорвет с тазом в руках, на сгибе локтя у него висела корзина. С вышитого платочка, наброшенного сверху, озорно смотрели на эльфа два румяных карапуза. — Поставь на стол, — Рут ткнула пальцем в угол комнаты, — и выметайся. Сейчас бабы будут разговоры разговаривать. Иорвет бросил в сторону Рут тяжелый взгляд, но ту он не пронял. Обменявшись мысленными комплиментами и пожелав друг другу долгой тернистой жизни, Рут вернулась к Наирэ, а Иорвет вышел, напоследок показал свое недовольство, оставив дверь незакрытой. — Мелкий пакостник. Ты посмотри на него. — Может пусть бы и послушал наши разговоры…, — под строгим взглядом Наирэ прикусила язык. Ей вдруг почудилось, что она стоит перед учительницей на пару десятков лет старше, оправдываясь за разгромленный класс и исписанную нецензурщиной доску. Рут тоже почувствовала сгустившуюся атмосферу предстоящего наказания и улыбнулась. Судя по заляпанному фартуку, в бордель она сорвалась прямо с кухни. По комнате еле заметно тянуло запахом шкварок, а отпечатки давней разделки свиньи на грубой желтой ткани нагоняли еще больше ужаса. — Умывайся, а я пока все достану, — Рут кивнула на таз, а сама полезла в корзину. Вода была холодной до мурашек на загривке. Наирэ протерла ею лицо, прополоскала рот, забралась под плащ и, зябко вздрагивая, прошлась по бокам. Отойдя, сунула любопытный нос в корзину и получила на руки серое платьишко, больше похожее на ночнушку, когда-то теплое, но давно заношенное до прозрачности, мужские штаны и сарафан с дыркой подмышкой. Все прорехи Рут показала сама, подробно, словно оправдываясь, разбирая, как она будет латать их прямо на Наирэ. Достала нитки, сняла с воротника приколотую иглу. — На-ка, пожуй, — сунула в руку кусок булки со шматом сыра. Было вполне удобно держать его, задрав локоть, пока Рут колупалась подмышкой. — Сейчас я заплаточку поставлю и шовчик дальше не побежит. Ну а он, значит, никакой тебе не муж? Спроси это Рут пару недель назад, и Наирэ бы подавилась. Подавилась бы насмерть от ужаса, что ее обман раскрыли, и, не таясь и не блефуя, пошла в наступление.Сейчас же ей стало даже смешно от этой преувеличенной незаинтересованности в голосе и нахмуренных, в противовес, бровей. — Да, он мне никакой не муж, а я ему никакая не жена, — Наирэ рассмеялась и смачно откусила от булки. — Пусть так и остается. Держись от него подальше, а если начнет лезть, по морде дай. Берешь значит кулак и в нос со всей дури, чтобы не повадно было девку хорошую портить. — Рут… — Не пара он тебе. Поиграется и до гроба доведет. Уж лучше замуж за мужика деревенского пойди. Не предел мечтаний, зато не эльф. А с ушастыми одни проблемы только. Жизни с ними нет. — Все будет хорошо у меня, — Наирэ попыталась тронуть Рут за плечо, но та резко присела. — Эй, ты плачешь что-ли? — Лаилю эти штаны большеваты, а тебе по заднице вон как хорошо сели, сейчас только внизу наметаю, а то убьешься. — У тебя прекрасный муж. Ты на него не ругайся за вчерашнее. И за меня не волнуйся, я еще припрусь через десять лет, потребую бесплатного пива и буженины по старой памяти. Придется меня за руки и за ноги выносить, потому что сама я не уйду. Иголка ткнулась в кожу под косточкой. Боль, похожая на комариный укус, зажглась и тут же потухла. Наирэ и не заметила ее, рассматривая сгорбленную спину. Рут ничего не отвечала и не поднимала лица. Невозможно было сказать, злится она, плачет или посмеивается про себя, попросту не желая отрываться от шитья. — Заработалась и не слушаешь меня? — Это ты меня не слушаешь, — вздохнула Рут и подняла голову. Слезы так и не пролились из ее глаз и стояли в уголках, как большие жемчужинки. Даже плакала Рут по-особенному сильно, а от жалости и вовсе разозлилась. Поджатые губы побелели, на щеках выступил румянец. Жемчужинки мигом исчезли, не оставив следа, будто их и не было. — Ты думаешь, я шучу. А я серьезна. Я очень серьезна. Он втянул тебя в свои проблемы, разменялся тобой, а потом притащил в бордель. В бордель! К этим грязным девкам. И вот те мой последний молочный зуб, не извинился. Может вообще выставил тебя виноватой. — Рут, не надо. Не порти момент. — Этого момента не должно было быть! И не было бы, водись ты с нормальным. — Ты ничего не знаешь и… — Расскажи! Давай, поведай мне, чего я такого не знаю, — Рут подскочила. — Это долго. — А и ничего страшного! Без тебя не уедет. Подождет. Ну? Почему ты голая? Почему таскалась с ним? Врала мне? Куда это он исчезал? Ты ведь все знаешь лучше меня, так что рассказывай. Солнечный зайчик пробежался по комнате, перескакивая с одной половицы на другую. Прыгнул на дверь, зарядил Рут в глаз и исчез — смылся на улицу, торопясь успеть за грохотом катящихся по брусчатке бочек. — У меня просто не было выбора. Да и сейчас нет. Поэтому все так криво и неправильно получается. — Ты можешь остаться здесь. Работы полно, кормить я тебя буду, как родную, да и…, — Рут начала наматывать на палец хвостик от косы, но тот бы слишком короткий и соскальзывал. — Я не могу. Меня ждут и тоже волнуются. И мне не нравится этот город. Я в деревню хочу и в лес. Там спокойнее. Конечно, можно было рассказать Рут про эксперименты Локусты и подозрения, что та не отстанет. Про ее любовника, явно служащего повыше обычного гарнизона. Про себя, в конце концов, все, без утайки, но Наирэ не хотела запускать с горы ком волнений, который уже ничего не сможет остановить, если слова прозвучат вслух. В окно задувал легкий ветерок и, если бы комнатка была меньше похожа на необитаемый барак или казарму, молчаливые посиделки остались в памяти приятным штрихом расставания. Посидели на дорожку и разбежались с надеждой на запятую, но зная, что в истории поставлена точка. К сожалению для Наирэ и Рут, бордель сводил с ума их обеих, и молчание здесь звучало неловко и просило занять себя разговором. Рут не выдержала первой, мечтая поскорее оказаться в родной корчме. Подальше от рассадника разврата. — Ну-ка, принеси мне корзину, — и, когда Наирэ притащила запрошенное, продолжила. — Я тебе положила на дорожку всего по чуть-чуть. Сыр, смотри, чтобы плесенью не пошел. Хлеб, я его подсушила, так что не испортится. Вот тут в кулечке мясо вяленое, но это можно на потом оставить, лежать долго будет. Яйца, они уже сварены. И там еще изюма немного, ты его любишь. — Я просто сладкое люблю, — Наирэ растерялась и не знала, что сказать. — Так, а он же и есть сладкий, — Рут попыталась улыбнуться, но вышла грустная гримаса. — И вот еще,.. обормот ушастый сунул мне, чтобы я отдала. Даже этого сам сделать не может. В руках у Рут спущенным флагом повисла сумка. Пахнуло лесом — опавшая хвоя, заросли заячьей капусты, не высохшая земля, пружинящая под ногами и древесная труха от поваленных старожилов, остающаяся на пальцах. От внезапно нахлынувших фантомных запахов на языке загорчило. В нагретой солнцем комнате побежали по плечам зябкие мурашки. Как будто затрещал неподалеку костер и высокий мальчишеский голос позвал подойти поближе. Наирэ вытащила нож на тонкой перевязи, зеркальце. Все нетронутое, целое. В дверь постучали. Грубовато и нетерпеливо. — Да дай ты попрощаться бабам, — голос у Рут сорвался под конец, и она досадливо потерла нос, опустила глаза. Наирэ устыдилась и торопливо запихнула вещи обратно в сумку — они от нее уже никуда не денутся, а вот до прощания с Рут оставались жалкие крохи жестокого спешащего времени. Конечно, ни о какой следующей встрече им обеим нельзя было мечтать. Не случится ни буженины, ни пива, ни даже неожиданного столкновения посреди улицы, которое никому бы не дало успокоения. Слишком опасны и тяжелы путешествия, и хоть сто лет пройдет, а Наирэ так и не соберется покинуть обжитую деревню ради пары недель в дружелюбной корчме. — Хорошая ты, но глупая. Говоришь тебе, говоришь… Плакать потом будешь. — А может это он будет? Недооцениваешь меня, — Наирэ постаралась улыбнуться, но дрожащие губы ее, конечно, выдали. — Ну, коли доведешь его до слез, то нам будет за что выпить... в следующий раз. Рут взяла ее за запястье, потянула на себя. Они встретились над едой, сумкой и разномастным тряпьем, оставшимся от перевязки, и обнялись. — Ты только будь осторожнее. — Ты ко мне слишком добра… Я… совсем не знаю, как тебя отблагодарить. — Сыр доешь и вот, хлебушка еще на, путь то неблизкий. Успеешь заскучать по нормальной еде. Рут утерла мокрые щеки и снова водрузила огромный кусок сыра на такую же внушительную булку. На этот раз сыр был слишком соленый. Нос заложило, и плотный, тяжелый ломоть хлеба, отказывался жеваться. Следовало еще что-то сказать, выразить признательность, передать горечь скорой разлуки. Но слова не шли да и казались пустыми и лишними. Поэтому Наирэ давилась бутербродом и слезами, а Рут молча складывала в сумку еду. Ей не сиделось и нужно было чем-то занять руки. — Пойду посмотрю, готова ли телега. Рут поднялась, подхватила корзину, на дне которой одиноко перекатывалась катушка ниток. Пошла к двери, но сбилась на середине пути. — Платок забыла… Растяпа… Застыв спиной к кровати постояла немного, не решаясь поворачиваться. Снова заплакала. У Наирэ защипало глаза, но она не сдвинулась с места, помня, как тяжело Рут переносит любые намеки на жалость. — Я буду скучать…, — сказала она уже от двери. — Все, больше никаких слез. Не вздумай распустить нюни при свидетелях. Поняла? А то я догоню телегу и дам тебе ремня. Хлеб застрял у Наирэ поперек горла, и она только вдумчиво покивала, глядя на закрывающуюся дверь. Так и не сказав ничего путного. Ее последний шанс на банальное «и я буду скучать» повис в воздухе опустевшей комнаты. Даже улица за окном тактично притихла. Теперь-то, не боясь уколоть нежную совесть, можно было достать и нож, и зеркальце. Повозиться с ними, погреть в руках, но уже не тянуло. От Имона осталась легкая, как дым на просвет, еле уловимая тень. И не болело за него так сильно, не жгло в груди, и только чуть-чуть грустилось, как бывает, когда вспоминаешь о хорошем, но давно ушедшем. Она еще хранила в памяти его детское румяное лицо в обрамлении непослушных вихров и звонкий голос, но знала, что скоро в туне раствориться и это. Останется пара жалких штрихов-ситуаций, которые будут вспоминаться редко, практически никогда. А потом сотрутся и Рут с Лаилем, их корчма, каморка на втором этаже и бессонные ночи за разговорами. Останется на память только потрепанный сарафан, если и этот не погибнет по дороге в деревню, разодранный о ветки кустов и придорожные колючки. После них, окончательно и навсегда, сольется с листвой Иорвет, ушедший продолжать свою войну с людьми. И совсем уж в старости исчезнет Адела, оставив Наирэ хату на отшибе и запасы травок. Сумка вдруг потяжелела, будто Рут наложила туда кирпичей. Колени фантомно заныли под весом воспоминаний, надежд и старых обид, и Наирэ захотелось выбросить все пожитки в окно, чтобы больше никогда о них не думать. Она представила, как падают на землю не куски хлеба и мяса, не нож и зеркальце, а неугодные мысли и бесполезные чувства. Разбиваются, подобно каплям дождя, на мелкие частички и тут же исчезают в пыли, в стыках потертой брусчатки. Желание все бросить так захватило Наирэ, что она, испугавшись, скинула сумку на пол. Подскочила к распахнутому окну, вгляделась в стоящие напротив домики, не зная, что хочет увидеть. Сквозь туман навеянных воспоминаниями образов проглянулась улица. Вся серо-землистого цвета с редкими вспышками зеленого, она была странно душевной и тихой, не чета себе же ночной. В одном из палисадников расхаживал, важно вытягивая шею, петух. Поодаль из аляповатого куста сирени торчал пушистый черный хвост. Бегали без присмотра дети, бабы тащили ведра с водой, молодая женщина, встав на колени у деревянного корыта, полоскала белье. В воздухе витала, почти осязаемо, только руку протяни и можно потрогать, умиротворенная атмосфера маленького городишки, где все друг другу знакомцы, родственники или друзья. И пахло вокруг не затхлостью и помоями, а чистым бельем, хлебом и дорожной пылью, которую поднимали под окнами с десяток прохожих. Окажись Наирэ здесь с самого начала, то ей не составило бы труда полюбить этот город, как полюбила она лес, деревню и домик Аделы. Но теперь ни корчма, прячущая в своих недрах боль и переживания Рут и Лаиля, ни мирная обстановка на задворках, ни знание, что, живи она здесь, и никаких Кателей и Иорветов бы не было, не могли сотворить чуда. Наирэ хотела уйти. Спрятаться в темно-зеленой листве, пройти еле заметными тропками, открыть дверь в сени, пропахшие травами и козьим пометом. Она уже скучала по Рут и знала, что никогда не забудет Имона. Желание выбросить в пропасть воспоминания и чувства к ним теперь показалось глупым. Хотелось сохранить добрые картины на память — смешные, просвечивающие красным, лопоухие уши, задушевные ночные разговоры под вино и буженину. Будто сфотографировать и запрятать поглубже в альбом, подальше от ветров и дождей, которые могут вымарать, стереть милые сердцу изображения. Во дворе расшумелись бабы. Гвалт разрастался, притягивая все больше зрителей, в атаку шли искрометнейшие оскорбления, вспоминались и озвучивались прегрешения семьи каждой вплоть до десятого колена. Собирающаяся вокруг небольшая толпа напугала кота, своротила бадью и чуть не затоптала женщину-прачку. Секунду послушав концерт, Наирэ вернулась к кровати и подхватила сумку. Пора было покинуть город, чтобы никогда в него не возвращаться. Запасы Рут оттягивали плечо и обещали поставить на бедре огромный синяк. Весили они и правда, как небольшой кирпич, но когда к ним не добавлялись тягостные мысли, нести их было вполне по силам. Да и с едой в сумке путешествовать всегда лучше, чем не есть всю дорогу или питаться месяц одной зайчатиной. Наирэ на секунду прикрыла глаза, пытаясь настроиться на долгий путь — гудящие ноги, сон на влажной земле, постоянные мольбы о привалах неприклонного Иорвета, скудный паек, растянутый на всю дорогу. Она будет тайком лезть в сумку, чтобы стащить кусок хлеба, а он ругаться, неизменно замечая маневры и отчитывать ее, надеясь последние крошки доесть прямо у дверей Аделы. Напряжение окончательно сошло на нет, и Наирэ рассмеялась, представляя, как в ночи на цыпочках крадется к задремавшему Иорвету, чтобы стащить сыр, а на утро получает страшный нагоняй — над ней нависает лохматая со сна голова, эльф растопыривает локти и возмущенно постукивает ногой, недовольный кражей, но больше потерянным контролем и показанной слабостью. А потом они, конечно, начнут разговаривать как ни в чем не бывало, на ссоры ведь совсем нет времени, но продержатся недолго — до следующей дремы у костра и пропавшего мяса. В последний раз оглядев комнатку, Наирэ свернула рулончиком плащ и запихнула тот в сумку, собрала оставшиеся с перевязки тряпки. В пути могла пригодиться любая мелочь, и она не разбирала что собирается брать с собой. Ее не смущала длина, цвет и количество дырок, торчащие нитки и пятна крови. Только серый комок, прячущийся под остатками ее рубахи, смутил, и поначалу Наирэ подумалось, что это бордельная собственность. Напоминание о проживающей здесь когда-то шлюхе, то ли вытащенное откуда-то Иорветом, а то и просто незамеченное ночью. Брезгливо взяв тряпку в руки, она встряхнула ее. Потрепанная, драная в нескольких местах ткань развернулась. У нее нашлись треугольный вырез, отороченный вышивкой, и рассыпанные, словно бусины, пятна крови по всему полотну. Рубашка Иорвета выглядела ужасно, и только свеженькие, как прежде, влюбленные колибри, продолжали исступленно целоваться под горловиной. Все такие же красивые. Наирэ провела по ниткам пальцем, вспомнив, как пыталась содрать с глупого эльфа старую тряпку, как он не давался и как было удивительно увидеть его в обновке в то утро, когда он пришел в корчму. Бордель то и дело хлопал дверями и скрипел половицами. Короткий предрассветный отдых закончился, и кто-то опять бегал по коридору, стучал пятками по лестнице, причитал и ругался разными голосами, и то, что было притоном ночью, а утром гостиницей, стало походить на общежитие. Наирэ аккуратно сворачивала рубаху, шовчик к шовчику, и все ждала, что вот сейчас дверь распахнется и злой Иорвет схватит ее за шкирку и потащит на улицу. С центнером презрения во взгляде запихнет в телегу, будто куль картошки. Но к ее двери, как к палате прокаженного, никто не подходил. Собрав все пожитки, Наирэ вышла и, не оглядываясь, затворила дверь. Над головой дамокловым мечом висела просьба от шлюхи. Эльфка ходила по борделю, выполняла привычные поручения, готовилась к работе, но мыслями уже была свободна и только ждала момента, чтобы заскочить в комнату и, подхватив собранные вещи, удрать отсюда навсегда. Наирэ не терпелось переложить тяжелую ношу отказа на плечи Иорвету, вместе с забытой рубашкой, и перестать наконец думать об этом. Внизу уже толпились. Мамаша лично вышла заняться построением своих девочек, и этот факт заставлял всех нервничать. Невыспавшиеся шлюхи, помятые, с размазавшимися остатками румян и помад, пахнущие кислым вином и спиртом, из которого безвозвратно выветривались все намеки на розы, лилии и смородину, приглушенно переговаривались, перебирали ногами и комкали в руках рюшки на платьях. Маман стояла напротив размалеванного, уставшего взвода и улыбалась еле заметной улыбкой, прячущейся в морщинки около губ. Выражение ее лица обещало то ли самую сладкую похвалу, то ли скорое увольнение с жутким позором и без намека на зарплату. Судя по реакции шлюх, похвалами их здесь не баловали. Через открытую дверь борделя виднелся залитый солнцем двор. Торчал козырек над крыльцом корчмы, выше по улице желтели необработанным деревом колеса телеги, перебирала ногами в нетерпении лошадка. Мелодичный голос Катаржины лился еле слышно, и шлюхи прислушивались в страхе упустить хоть слово. Наирэ просочилась сквозь их ряды, не дыша, пытаясь слиться со стенами и умирая от желания заткнуть уши. В спокойных речах ей слышался отзвук дудочки крысолова. На дороге Лаиль впрягал в телегу пегую кобылу, трясущую гривой и пытающуюся прихватить эльфа за волосы. Без прикрытия темноты было видно, что он стал еще худее и веревка скоро потеряет свои волшебные функции и перестанет держать штаны окончательно. Он улыбался, отбиваясь от лошади, и что-то ласково втолковывал ей, поглаживая по морде. На Наирэ он посмотрел с тем же умилительно-снисходительным выражением лица и, приветливо кивнув, ткнул пальцем в корчму. — А ты куда? — нежно проворковал за спиной голос мамаши, и Наирэ дернулась, подумав, что обращаются к ней. — Ты слишком плохо выглядишь. Тебе бы отлежаться и приложить к лицу компресс. Через несколько дней снова будешь красавицей. Иди-иди, отдыхай. Мамаша разговаривала с уже знакомой Наирэ эльфкой. За ночь щека у той опухла и синева ушла под глаз, придавая шлюхе слегка пиратский вид, хотя сам глаз и не заплыл. Она выглядела совсем разбитой, смотрела из-под тяжело насупленных бровей и, кажется, догадывалась, что оставляют ее в борделе не из-за заботы. Мамаша же совсем не скрывала недовольства — улыбку сменила брезгливость, почти отвращение. Эльфка ей явно не нравилась и, возможно, уже давно. Наирэ хотела отойти в сторону, не стоять в дверях, но не успела. Шлюха заметила ее и бросила взгляд, болезненно ударивший прямо в лицо, как взрывная волна или выстрел. Прошло столько времени с их разговора, а Иорвет так и не узнал, что чья-то жизнь зависит от его благосклонности. Наирэ понимала — он не согласится, не было сказано эльфке ни одного обещания, но щеки загорелись стыдливой краской. Из двери повалили на улицу девки. Они осоловело моргали от яркого света, зевали и висли друг на друге, пытаясь подремать стоя, но даже так не находили в себе сил закрыть рты и болтали, и хихикали, и переругивались. Стоило первой затянутой в чулок ножке ступить за дверь, у борделя поднялся гвалт, будто никто не слушал только что Катаржину, боясь издать лишний звук. Та стояла, наблюдая за шлюхами, как воспитательница в детском саду, и, перехватив взгляд Наирэ, царственно улыбнулась одними глазами. Кивнула в сторону корчмы с видом человека, делающего величайшее одолжение, а получив в ответ неприкрытую неприязнь, присела в реверансе. Насмешка обожгла Наирэ, словно пощечина. Она поспешно отвернулась, чувствуя между лопаток пронзительный взгляд. Ей досадно было и за реакцию, напомнившую то время, когда любая мелочь поднимала в душе бурю и выплескивалась наружу слезами, и за непрошенные мысли. Вчера ее нисколько не взволновало предложение остаться и подзаработать, теперь же в холодных глазах, которые мамаша и не подумала опустить кланяясь, померещился грязный намек. В корчму Наирэ вошла, ожидая увидеть, как минимум, летающие столы. Иорвет, оставшийся наедине с недолюбливающей его Рут, должен был получить несовместимые с жизнью моральные травмы, но, к удивлению, они просто разговаривали. Тихо, склонив головы над стойкой, и даже выглядели вполне миролюбиво и довольно. Никто не пытался вцепиться другому в волосы и выцарапать последний глаз. На шаги, скрывать которые у Наирэ не было сил, стоящая лицом к двери Рут подняла голову. Иорвет обернулся. — Все, можешь забирать его. Получив в ответ насмешливое фырканье, чересчур наигранное даже для Иорвета, она подбоченилась. — Я сказала все, что хотела. Больше не намерена тратить на тебя время. Лаиль уже закончил? — спросила она, глядя на Наирэ. — Вроде… Тискается с лошадью. — Ну вот и выметайтесь, работать не даете. По пустому залу, с неубранной с вечера соломой и сдвинутыми столами, разве что не летало перекати-поле. Но невозмутимость на лице Рут сбивала с толку, казалось, стоит неугодным ей элементам исчезнуть за дверью, в бутылках вспыхнут свечи, на кухне закипит похлебка, а пьяницы забренчат монетками. В голове у Наирэ роились десятки вопросов, которые, казалось, нужно задать именно сейчас, но Иорвет оторвался от стойки и явно нацелился уйти, не утруждая себя разговорами, а Рут махала руками, выгоняя их обоих. — Мы задержимся на секунду? Я хочу поговорить с Иорветом без лишних ушей, а во дворе куча девок. — У нас нет на это времени. — Это важно и займет несколько секунд. И вообще, после вчерашнего ты решил меня избегать? Ушел утром не предупредив, теперь вот куда-то торопишься, хотя время потрындеть тут нашлось. Поняв, что разговор все равно состоится, хочет она того или нет, Рут исчезла на лестнице, проскрипев старыми ступеньками и показательно хлопнув дверью. — Женщины могут прожить без выяснения отношений хоть пару часов? Или вы, словно вампиры, питаетесь заблуждениями о собственной правоте? Иорвет сел на еще не разобранные, сдвинутые к стене, скамьи и скрестил руки. Согласился послушать, но не упустил возможности показать, как ему это не нравится. Безэмоциональное лицо так и просило оплеухи. — Мне казалось, что вчера… мы поняли друг друга, — Наирэ заправила за ухо прядь, гипнотизируя выступившие у Иорвета на руках вены, — но теперь ты не хочешь со мной разговаривать. Руки поднялись и опустились, раздался тяжелый вздох, будто на плечи Иорвету упали все тяготы мира. — Что там у тебя? Рассказывай. Это заняло гораздо больше нескольких секунд. Она начала говорить про Локусту и ее опыты и получила даже заинтересованный взгляд, но рассказ шлюхи Иорвета не впечатлил. Ему было плевать, чем ведьма руководствуется и что заставило ее поступить так, а не иначе. Он бросил только: — У нее наша кровь, и это плохо. Она думает, что ты особенная и это тоже плохо. Но подноготная ее жизни меня не интересует. Все сказала? Наирэ оставила в покое прошлое Локусты, чувствуя себя идиоткой. Она потратила время, взвалила на плечи тягостное обязательство, заранее зная ответ эльфа, и все это за информацию, которая была никому не нужна. Будто она потратила последние деньги на рулон обоев, чтобы прикрыть пятно на стене, а цветочки на старых оказались другой формы. И дальше было только хуже. Единственное, что ответил Иорвет это: — Нет. Не покачал головой, не ухмыльнулся и даже не нахмурился. Он сидел, откинувшись на стену, скрестив руки, и смотрел снизу вверх таким взглядом, что Наирэ невольно ощущала себя задержанной на допросе. — Ладно, — она отступила. — Есть еще кое-что, это последнее. Наирэ вытащила комок тряпок из сумки, развернула. Иорвет не шелохнулся. — Твоя рубашка… Ты забыл ее на кровати, а она тебе очень дорога, я помню. Взгляд Иорвета медленно пополз вниз — с ее лица на руки, потом так же неспешно вернулся обратно. В закутке у двери свет падал только на целую щеку, и он выглядел почти нормальным и, кажется, немного смущенным, словно Наирэ поймала его на «горячем». — Оставь себе. — Но… зачем она мне? — Не знаю. Сама реши. Хочешь, выкинь, — он поставил точку в разговоре и встал. — Давай я попробую починить ее? Может получится зашить дырки… Давай? Наирэ схватила Иорвета за руку и потянула прочь от двери. Он позволил, повернулся и открыто взглянул сверху вниз. Удивительно, но увидев его лицо полностью, перед ней будто распахнулась тетрадка, в которой аккуратным каллиграфическим почерком кто-то записал все мысли эльфа. Изуродованная сторона давала больше информации, чем можно было представить. Эмоции бежали по ней, как текст по суфлеру — непрерывной строкой, только успевай схватывать нужные. Иорвет и вправду был смущен. — Этот хлам не починишь, — он нервно тряхнул волосами, но взгляд не отвел. — Порви на бинты или…, — уголки губ дернулись, но он все-таки выдавил, — или используй во время своей женской болезни. Ткань местами еще плотная, думаю, она неплохо будет держать кровь. Наирэ открыла и закрыла рот, чуть не прикусив себе язык. Встали на свои места и внезапная забывчивость, и несвойственное Иорвету смущение. Рубашка с искусной вышивкой оказалась подарком, который Наирэ вознамерилась вернуть. — Нам пора, — не дожидаясь реакции, снова заговорил Иорвет, — Лаиль подготовил телегу, а Катаржина шлюх. Они так орут, что я слышу их отсюда. Пошли. Распахнув дверь, Иорвет пружинящим шагом исчез в прямоугольнике яркого света. До Наирэ доносились смех, ругань, не злая, а даже какая-то дружелюбная, и пение, в ожидании главных героев предстоящей операции, шлюхи затянули частушки. Все действительно было готово к отъезду. Запряженная телега, которая, казалось, вот-вот сложится под разномастным скарбом, стояла выше по улице. Шлюхи в самых пуританских из своих нарядов, толпились там же и выглядели при этом, будто выезжали на утреннее богослужение в местную церковь. Образ, правда, держался недолго. Лаиль подсаживал их, и каждая считала нужным погладить патлатую голову, на что остальные взрывались смехом, а эльф скромно улыбался. Без капли радости, но и не выказывая отвращения. Несложно было догадаться, что за миролюбивой картиной наблюдает Рут и шлюх, да и мужа, спасает только отсутствие в корчме арбалета. У входа в бордель прибавилось зрительниц. Рядом с Катаржиной напряженными изваяниями застыли эльфка и Лулу. Хозяйка, облаченная в черное вечернее платье не первой свежести, теперь открыто улыбалась и подбадривала поющих шлюх аплодисментами. Лулу же совсем не выглядела радостной. Нос ее остался цел, но ощутимо припух, что совершенно не шло ее точеному личику. И пусть тысяча и одна примочка были пущены в дело ночью, пусть они убрали синяк, но боль не исчезла. Как и стыд, который с каждой минутой раздавался вширь. И Лулу стояла, вся нахохлившаяся и надутая, заняв молчаливую оборону. Будь ее воля, она бы, наверно, пару недель не выходила из комнаты, но мамаша заставила, за что получала убийственные взгляды. Если Лулу напоминала ежа, то эльфка была просто жалкой. Заплаканные глаза сразу же, будто она только и делала, что искала Наирэ, вопросительно уставились издалека. Ей не нужны были ни кивок, ни слова. Она сразу поняла, что Иорвет отказался. Наирэ испытала удушающее чувство вины, когда лицо шлюхи перекосило от накативших слез. Задрав голову, та всеми силами старалась не разрыдаться, а рядом, окаменев точно так же, не поднимала глаз Лулу. Прислушиваясь к воркованию Катаржины, ставшей чересчур радостной при виде Иорвета, и его прохладно-вежливым ответам, Наирэ думала, что все они, несмотря на разные реакции, хотят одного — поскорее исчезнуть отсюда. Не зная, существуют ли слова, которые могут утешить в такой ситуации, но чувствуя себя обязанной попытаться, Наирэ шагнула вперед. И тут же остановилась, под тяжестью чужой руки на плече. — Мы пойдем. Я еще должен подсадить ее в телегу, — Иорвет смотрел на Катаржину, но хватка пальцев не давала усомниться, кто реальный адресат этих слов. — Она расстроена, — тут же бросилась объяснять ему Наирэ, стоило борделю остаться позади. — И это только ее вина. Лучше подумай, как мы окажемся за воротами. Из города никого не выпускают без досмотра с сегодняшнего утра. Они остановились перед лесенкой. Иорвет хмурился, кожа между бровей собралась в складку, и взгляд блуждал по ее лицу, будто не мог зацепиться ни за одну черту. Наирэ видела, насколько тема волнует его, но ситуация казалась ей преувеличенной. В голове не укладывалось, что выйти из города может быть так же трудно, как и войти. — Досмотр? Зачем? — Дружок Локусты, видно, большая шишка, — Иорвет сплюнул сквозь зубы. — Слушай внимательно, я не буду повторять. Наирэ закивала. Ей раздирало на части страхом и любопытством. — Пока ты сидела у ведьмы, в деревне вырезали почти всех нелюдей. Тут ходят слухи, будто на заборах висят изуродованные головы, а озеро Вызимы завалено трупами детей и женщин. Я склонен верить, что частично это правда. А началось все с помощи паре скоя`таэлей. Они очень хотели попасть в город. Говорят, у них получилось. Конечно же Збышка, любительница романтических историй, все растрындела по деревне. И ее веселенькая, легкая на подъем сестра подтвердила случившееся. Кого-то убили, потому что Наирэ придумала слишком реалистичную историю. Потому что не догадалась назвать мужа не скоя`таэлем, а фермером или купцом. — Не думай об этом, — бросил Иорвет, видимо, поняв все по глазам. — Убитых… много? Из-за того что я… — Из-за того что одна пьянь забила вторую до смерти, а свалили смердящую кучу человеческого говна на скоя`таэля в лесу, которого никто не видел. Когда-нибудь резня все равно бы случилась. Dh`oine просто не умеют жить мирно. Послушай меня, — мгновение поколебавшись, он положил ладонь ей на щеку, — ведьма вцепилась в тебя клещами. Кто еще кроме нее мог рассказать про эльфа-урода и женщину в городе? Нас никто не видел вместе, если не считать пары пьяниц ночью и забулдыг в корчме, а они на утро и тени своей не вспомнят. Рут и Лаиль не стали бы чесать языками, шлюхам это невыгодно. Я нужен ее хахалю, а ты нужна ей, поэтому из города нас просто так не выпустят. Успокойся, не думай о смертях. — И какой же у нас план? — тихо спросила она, чувствуя себя разбитой от новости и смущенной интимностью жеста. — Шлюхи едут в усадьбу здешнего богача, якобы на представление. Он заказал их на несколько дней, хочет развлечься со всеми сразу. Ты прикинешься одной из них, Лаиль возничем и охранником, я спрячусь под лавку и тюки. Когда телега окажется за чертой города, мы исчезнем в лесу, отойдем как можно дальше от деревни. Шлюхи знают, что делать, они будут заговаривать стражникам зубы, а ты молчи. Не смотри на меня и вообще лучше глаз от колен не поднимай, пусть думают, что ты новенькая. Как только телега остановится, ты спрыгнешь и побежишь в лес. Чтобы ни происходило вокруг, ты должна бежать в лес, поняла меня? В любой ситуации, где бы они ни оказывались, Иорвет всегда говорил ей молчать и она никогда его не слушала. И сейчас бы, не огорошь ее новость о деревне и убитых нелюдях, Наирэ, вспомнив детство и скрестив за спиной пальцы, пообещала бы то, что не собиралась принимать всерьез. И полезла бы на рожон, представься ей такая возможность. Но теперь она чувствовала себя так ужасно, а Иорвет смотрел так проникновенно и все не убирал руку со щеки, что врать, казалось, не было смысла. — Я буду молчать и побегу, как только представится возможность. Плохо смазанные колеса заскрипели, лошадка зацокала по мостовой и телега подкатила к лестнице. Сидящий на козлах Лаиль сдернул шапку и раскланялся. — Карета подана, милсдарь и милсдарыня. Извольте садиться. Иорвет смотрел и мизинцем поглаживал кожу возле уха. Он пытался найти что-то в ее ответном взгляде, наверное, намек на ложь, но в этот раз Наирэ была честна и только не знала, куда деться от его попыток заглянуть в душу. — Хорошо, — наконец он отстранился, — пошли, я подсажу тебя. Телега ломилась от наваленных друг на друга тюков с добром, скамьи по обе стороны трещали под весом десятка шлюх. Старый хлам, видать, было жалко выбрасывать, и теперь его наскребли аж целый воз. Девки, подбирая юбки, пытались устроиться поудобнее, но на заваленном полу не оставалось места и для маленькой женской ножки. Наирэ усадили в центр — между дородной женщиной средних лет и уже знакомой «девственницей», Иорвет забрался под скамью. Помещался он там с трудом — колени торчали наружу, но тюки спасли положение. Шлюхи прикрыли ими то, что не спрятали разномастные оборки. Свистнул хлыст, Лаиль гикнул, и бедняцкий закуток с корчмой и борделем начал удаляться, вскоре и вовсе скрывшись за поворотом. Рут не вышла помахать на дорожку белым платочком и пусть Наирэ не могла ее ни в чем упрекнуть — по бедру била полная сумка продуктов, но увидеть ее растрепанные волосы и нахмуренные брови, скрывающие истинное настроение, очень хотелось. Пусть остался бы в памяти двор, в котором Рут пытается не уронить ни единой слезы, чем двор, в котором умывается тысячей слез расстроенная эльфка. До ворот доехали быстро. Разошедшиеся было шлюхи по пути примолкли. То ли напряглись перед досмотром, то ли валяющийся у них в ногах Иорвет наводил такой ужас, что песни застревали в глотке. День был замечательно теплый. Уже не приходилось сомневаться — до лета оставалось пару дней. Дул ветерок, и в городе даже не пахло выгребной ямой. То и дело на улицах встречались спешащие жители, дети, играющие на солнышке, открытые лавчонки тут и там, пустующие чаще, чем принимающие клиентов. Наирэ не узнавала местности, да и оглядываться ей не позволяли. Шлюхи — подпирали с двух сторон и шикали, когда она еще не двигалась, а только задумывалась об этом. Возможно им было слишком тесно на узкой скамье или не давал продохнуть строжайший приказ, но чувствуя локоть под ребрами Наирэ сгибалась в три погибели, обнимала сумку, как спасательный круг, и утыкалась глазами в колени, стараясь уменьшиться в размерах. Это желание становилось тем сильнее, чем ближе подъезжала телега к воротам. Шлюхи напротив улыбались, но, побаиваясь проблем, делали это вяленько и бледнели с каждым движением копыт. Когда в конце улицы выросла крепостная стена, они и вовсе увяли. Огромные ворота стояли распахнутые, вооруженная стража, облаченная в доспехи, крутилась рядом. По ощущениям, на поимку эльфа и его бабы было кинуто не меньше роты. Им даже поставили стол и дали в нагрузку полноватого лысеющего мужичка, прилежно ведущего учет входящих и выходящих. Мелкий чиновник, который оказался вне стен кабинета, был явно не рад свалившейся на него чести. Когда стража закончила потрошить корзину двух стариков и впустила их в город, Наирэ заметила лавину презрительных взглядов, обрушенных и на семейную пару, и на вояк, и на девок. Подъехавшая телега остановилась рядом со столом, и Лаиль, спрыгнув с козел, сразу направился к мужичку. — Милсдарь, пропусти, у меня только живой товар. Больше нет ничего, Мелитэле клянусь, бароном Наэтт и жинкой моей почившей. — Не положено, — буркнул писчий, — сначала осмотреть надо. В отличие от мужичка, стража к шлюхам была настроена благосклонно. Стороны узнали друг друга, и тяжелый рабочий день заиграл новыми красками. Солнце засветило ярче, ветерок задул еще свежее, чем прежде. У одних заныло в штанах, у других в ушах раздался мелодичный звон монет. Все были счастливы. — Ей, красавицы, куда же это вы все разом? Не уж то решили бросить нас здесь на произвол судьбы? — Один из стражников подошел ближе и положил руку на борт телеги. — Эльфа что-ли испугались? Так мы вас в обиду не дадим! — Крикнул другой, все засмеялись. Девственница подтолкнула Наирэ локтем, и та выдавила улыбку. Мысленно она уже выполняла приказ Иорвета и сигала в кусты прямо со скамьи. Мужики в такой ситуации не веселили. — Я бы попросил проводить осмотр, а не чесать языком, капитан Романек! — почти завизжал возмущенный писчий. Солдаты, правда, пассажем не впечатлились. Стоящий рядом с телегой капитан обернулся на стол, подбоченился, гремя латами, и спросил: — Эй, эльф, куда девок везешь? Лаиль вздрогнул и попытался натянуть шапку пониже, но, пусть ушей и было не видно, все лицо предательски выдавало его происхождение. Заметив, что эльф растерялся и даже напуган, командир решил ему помочь и гаркнул, будто угрожающе: — К борову Наэтт поди опять? Че молчишь то, эльф? Немой что-ли? — Н-не, милсдарь. Никогда не имел чести общаться со стражей. Не ученый, не знаю, как правильно вам отвечать. — А-а, — протянул капитан, — девульки, он у вас новенький что-ли? А то я смотрю, рожа незнакомая. — Капитан Романек, извольте исполнять приказ! — Опять визгливо влез чиновник. Мужичок никому здесь не нравился. Он презирал солдатню, и она отвечала ему тем же. Подчиненные Романека лыбились, не скрываясь, и не двигались с мест. Один даже развалился на ступеньках башни, снял шлем и крутил на коленях самокрутку. — В наличии что запрещенное есть? — обратился к Лаилю Романек и подозвал одного из солдат. — Нет, — честным глазам эльфа позавидовала бы любая попрошайка, — шлюх ровно одиннадцать штук. В тюках украшения и костюмы для танцев. А под скамьей завернутый в тряпки гобелен. Плата за убитую Аннетту, милсдарыня Катаржина возвращает его обратно. — Да-а, — протянул Романек, — Аннетку жалко. Хорошая была девка. Ладно, эльф, залазь на козла. Можете ехать. Давший круг у телеги солдат отошел. Уставшая стоять без дела лошадь встрепенулась, почувствовав натяжение вожжей. Раздалось радостное ржание. Наирэ убрала дурную улыбку с лица и расслабила плечи. Шлюхи вокруг тоже вздохнули посвободнее и расселись на скамье напротив, давая Иорвету воздуха. Только чиновник не радовался случившемуся. От негодования он подскочил, чуть не перевернув животом стол. Щеки у него раскраснелись, пенсне вывалилось и повисло на цепочке. — Что вы…? Как вы…? Это нарушение! Я буду жаловаться! Я буду писать доклад! От натуги его голос взлетел до высот комариного писка, дрожал и не слушался. Он лупил глаза, тыкал в капитана Романека длинным толстым пальцем и трясся весь, с головы до пят, от непереносимого оскорбления — его приказа не послушались. Своим до крайности расстроенно-возмущенным видом, чиновник напоминал актера на сцене, забывшего слова и пытающегося выпутаться из столь щекотливой ситуации, придумывая новый монолог прямо перед зрителями. Напряжение последних минут уже не напоминало о себе, и, когда мужичок униженно пискнул: — Как вы смеете! — Шлюхи расхохотались. Чиновник бросил на них до глубины оскорбленный взгляд, нахмурился, начиная напоминать рассерженного воробья, и выдал: — Грязные потаскухи! Я займусь вашей ночлежкой! В нашем прекрасном городе, да хранит его Мелитэле, не место мусору! — Пухлячочек, — заголосила шлюха постарше на деревенский манер, — ты чего так давно не заходил? Мы ведь проводили вместе чудесные ночи… А иногда и дни... Телега уже пересекла ворота и катила по мосту. Чтобы разглядеть «Пухлячочка» шлюха свесилась с борта и игриво махала ему пальчиками. Мужичок менял окраску с ярко-малиновой до серой и обратно и только разевал рот. Слова у него пропали, а вот шлюхи развеселились и хохотали до слез, кажется, уже не представляя, над чем смеются, но не имея сил остановится. Лаиль стегал кобылу, и скорость телеги набирала обороты. Свесившуюся шлюху втянули обратно, все снова утихли, но теперь не от волнения, а прикладывая массу сил, чтобы не подпрыгивать на ухабах. Миновали мост, вписались в поворот на сельскую дорогу. Мимо проскользнула лавчонка ушлого купца, какая-то баба с визгом бросилась вон из-под колес. И вот, когда город остался позади и до леса было всего ничего, мужичок закричал. — А я говорил! Я говорил, — надрывался чиновник. — Держи телегу! Стой! Стой, кому говорю? Колесо наехало на очередной ухаб, и Наирэ подкинуло на скамье. Шлюхи вокруг визжали, не то от незапланированных полетов, не то от бегущих за телегой людей. Те не выглядели как солдаты у ворот — ни тяжелых лат, ни шлемов, встреть таких на улице и не поймешь, что они не обычные горожане. Только одинаковые дублеты выдавали в них какой-то отряд. Под крики бегущих телега проехала еще пару метров и остановилась. Пыль улеглась, и самые быстрые мужики оказались по разные стороны бортов. Шлюхи продолжали надрываться, Иорвет зашевелился под скамьей, и Наирэ напряглась, готовая бежать в лес прямиком с места на котором сидела. — А ну слазь! — патлатый мужик, обмахивающийся ладонью, подошел и выдрал у Лаиля поводья. — Не слышал я ничего! Лошадь понесла! Понесла, и я только понимал, что девки визжат, аки резаные. Не слышал ничего! — Командир разберется. Слазь, говорю. Лаиль спустился вниз, теребя шапку. Мужик осмотрел его, сплюнул и повернулся к шлюхам. Те настороженно наблюдали за солдатами в одинаковых дублетах. Все из них уже добежали и потихоньку расходились вокруг телеги. Только закованные в латы стражники плелись далеко позади, с трудом перебирая ногами. А в воротах пританцовывал чиновник. Его криков уже не было слышно. — Девки на выход. Спускаемся по одной в руки вот этому милсдарю. Если нигде ничего не спрятали, дальше поедете. А если нет… состоится крайне интересный, но долгий и болезненный разговор. Сопротивляться не советую, миловаться тут с вами никто не будет. Все ясно? За спиной Наирэ шумел ров, перед глазами, прикрытый телами шлюх, цвел раскидистый кустарник. Почти все домики осталась стоять левее, и до леса было бежать буквально минуту по заросшему полю. Лаиль отъехал так далеко, как смог. Его держали под локоть, будто шанс вырваться из окружения действительно был. — Ты первая, — ткнул пальцем говорящий в ближайшую девку. В телеге напряглись. Шлюхи подобрались, похватали мешки с пожитками, готовясь на выход. Под скамьей опять зашевелился Иорвет, и Наирэ скорее почувствовала, чем поняла — сейчас-то все и начнется. Выбранной девке помогли спуститься. Она покрутилась с поднятыми руками, шутливо потянула вверх юбку. — Все, я свободна? — Мы еще не начинали, милая. Руки вывернули, юбку задрали уже всерьез. На миг показалось, что на этом все и закончится. Совсем не тонкий намек повис в воздухе, и ему в ответ затихли и шлюхи, и ров за спиной. Но миг оборвался, и девка, то ли с испуга, то ли вспомнив инструктаж заголосила. Оглушающе, будто попавшее в капкан животное. Остальные подхватили, и образовавшаяся какофония не шла в сравнение с визгами, которые были пару минут назад. Шлюхи повскакивали с мест, каждая со своим мешком, и бросились вон из телеги. В рассыпную, не забывая махать вокруг нагруженными утварью тюками. Шокированные стражники на секунду расступились, конвоир Лаиля разжал пальцы, и эльф тут же метнулся в сторону — успокаивать перепуганную кобылу. Во всеобщем гомоне гаркнули: — Что вы стоите, дебилы? Ловите девок! Сейчас же! Иорвет выкатился из-под скамьи, Наирэ, не дожидаясь, пока он поднимется, кинулась к краю телеги и, сама не понимая как, перемахнула через нее, не напрягаясь. От удара о землю неприятно отдало в плечо, клацнули зубы. Вокруг визжали и грязно матерились, все неслось, как пару минут назад неслась по колдобинам телега — с трудом вписываясь в повороты и рискуя перевернуться вверх тормашками. Слева скрипнул песок, приземлившийся, будто на перину, Иорвет выдрал из ее рук сумку, придал ускорения тычком, и они вместе исчезли в зарослях кустарника. Из телеги казалось, лес-то он вот, совсем близко. Добежишь и даже запыхаться не успеешь. К счастью, сарафан был коротким, а штаны Рут подшила на совесть — ничего не мешало шевелить ногами, но до леса путь все равно оказался слишком тяжелым. В спину орали благим матом, угрожали стрелять и, кажется, действительно стреляли — Наирэ слышала, как щелкают затворы арбалетов. Длинная трава путалась под ногами, стегала по лицу, скрывала насыпи муравейников и кочки. Иорвет притормаживал, подгонял, трепал за шкирку. Пару раз ронял Наирэ в траву, наверное, щелканье затворов действительно не мерещилось, но ничего не говорил. Он продолжал молчать и в лесу, когда свет стал тускнеть, крики за спиной растаяли в шуме листвы и запахло всегда влажной землей. — Они будут нас искать, — Иорвет снова потянул ее за воротник, но без энтузиазма, — не останавливайся. — Что теперь сделают с Лаилем и девушками? Их накажут? В боку кололо, лицо горело от прилившей крови и губы пошли чешуйками. Наирэ прислонилась к дереву, чтобы не упасть, и прижалась к коре щекой — не верилось, что побег позади. — Не знаю. Над головой безмятежно пели птицы. — Когда есть выбор между своей жизнью и чужой, всегда выбирай свою. Кредо Иорвета после случившегося звучало неуверенно, почти походило на оправдание. Может, он даже пытался объяснить свой поступок. Наирэ понимала, что он хочет сказать. Не «прости», и не «у меня не было другого выбора». Скорее «Я сделал то, что считал нужным. Признаю, все прошло не так хорошо, как могло бы». Наирэ бы умилилась шагу эльфа навстречу социализации, если бы секунду назад не убегала от арбалетных болтов. Вместо ответа она отлипла от дерева и почесала тут же налившийся кровью след на лице. Иорвет подтолкнул ее в спину. — Они будут рыскать по лесу несколько дней. Может спустят собак. Нужно запутать их. Не отставай от меня. Наирэ не понимала, уходят ли они, топчутся на месте или вообще возвращаются к городу. Иорвет бежал впереди легкой трусцой, имел какую-то цель в конце пути и остановить его могла лишь разверзнувшаяся земля. Наирэ ни о чем не спрашивала. Она вполне поспевала за ним, и в боку даже не было обычного колотья. Ей оставалось только ловить ветки, летящие в лицо, и прислушиваться. Голоса людей и лай собак слышались за спиной — Иорвет резво менял курс и петлял, как заяц, стоило им приблизиться или оказаться сбоку, но Наирэ не ощущала спокойствия. Ей мерещились силуэты, слышался шум близкой погони. Знакомая местность выплыла из-за деревьев, когда в лесу уже начинало темнеть. Старые, побитые жизнью полы заскрипели под общим весом. Одинокая мышка, ругаясь и быстро перебирая лапками, исчезла в насыпи прелой листвы. Иорвет поднял люк, отряхнул налипшую грязь и, не желая ничего объяснять, спрыгнул вниз. Протянул Наирэ руки и, когда она не сдвинулась с места, попробовал подманить пальцем. — Давай. Мы ведь уже делали это. — Они нас найдут. У них же собаки… — Слезай, когда тебе говорят. Иорвет снова поманил ее пальцем, и Наирэ села на край люка, спустила ноги и дала стянуть себя вниз. В прятках не было никакого смысла — слишком близко к деревне, слишком приметно для местных, чтобы отсиживаться здесь от погони с собаками, хозяева которых вполне могли вырасти поблизости. И она не понимала, зачем Иорвет притащил ее обратно. — Сиди тихо, — он оттянул ее подальше от люка и, когда его спина окончательно спрятала для маленькой Наирэ свет, взял ее лицо в ладони, — а лучше ляг спать. Чем больше ты проспишь, тем проще будет дождаться меня. Не так страшно. Смысл слов дошел до Наирэ с трудом, но когда она поняла, что Иорвет пытается сказать, вцепилась в рукава рубахи мертвой хваткой. — Опять хочешь бросить меня одну? От собственного рассерженного шипения загривок покрылся мурашками. К счастью для Иорвета, все, что было на месте его лица — темное подрагивающее от дыхания марево. А иначе, при любом намеке на издевку, Наирэ бы вцепилась в него ногтями. Эльф, правда, и не думал издеваться. Наоборот, говорил успокаивающе. — Ты не убежишь от собак, а я смогу закрутить их. Уведу подальше и вернусь за тобой утром. Только сиди очень тихо. И достань нож, пусть висит на поясе. Ты помнишь, как его надеть? Наирэ продолжала держаться за рубаху, словно это могло помешать ему уйти. Она понимала, что захоти Иорвет бросить ее, всей операции с телегой и шлюхами не было бы. Сомневаться сейчас, когда главный шаг уже сделан, глупо. Но она сомневалась. Обиженная часть ее полыхала всеми цветами красного — нельзя было доверять Иорвету после его поступков. — Я вернусь, — почувствовав сомнение, сказал он,— обещаю. Воздух вокруг шевельнулся, и лба Наирэ коснулись горячие обветренные губы. Ладони, так и держащие ее лицо, сжались на мгновение, и все исчезло. Иорвет подтянулся и, не сказав ни слова, захлопнул люк. Наирэ осталось только дождаться его возвращения, в который раз поверив в гениальность плана. Она распотрошила сумку с трудом, путаясь в ремнях портупеи, смогла закрепить на поясе нож и, закутавшись в плащ, села в углу. Ей и вправду нужно было постараться заснуть, чтобы не сойти с ума от ожидания. Звуки, которые слышишь только ночью, и темнота Наирэ не пугали. Еще на пути в Верген она поседела бы, сидя одна в запертом погребе, но сейчас все, что ее интересовало — вернется ли Иорвет. Прислушиваясь и стараясь уловить в треске остывающего дерева и шебуршании мышей осторожные шаги, она повторяла, как мантру: «Ему нет смысла меня обманывать». Ей и в голову не приходило, что навестить запрятанные в лесу останки дома могут не только Иорвет и каратели. Наирэ встрепенулась, сбивая дремоту. Она заснула, но лишь под утро, всю ночь нервно прислушиваясь и борясь с желанием выскочить из погребе. Ей думалось, что в необъятном лесу безопаснее, чем в тесной земляной коробке. Сейчас, когда сверху звучали голоса, порыв не выглядел глупым. Пришедшие громко переругивались, не скрывая ни имен, ни причин посещения. — И это все? Здесь давно ничего нет. — Так я говорил. Домишко погорел хуй знает сколько лет назад, но вам же страсть, как припекло поглазеть. — Нет, ты не говорил. Ты сказал, что в нем был пожар. Пожар и сгорел полностью — не одно и тоже. — Ну еще поучи меня разговаривать, ушастая заноза. — Bloede sell… Ты и твои дружки живы только потому… — Я жив, потому что вас хуй, да нихуя. Смотреть жалко. Наирэ подобралась. Сердце билось в горле, ладонь взмокла и скользила по деревянной рукояти ножа. Наирэ не тешила себя надеждой, знала, что и против одного не справится. А двое загонят ее в угол и, если повезет, незамысловато полоснут по горлу. Сквозь дырки в потолке посыпалась земляная крошка. — Где-то здесь должен быть люк. Авось детвора местная сюда бегала и что-то да оставила. А ушастый, как думаешь? — Думаю, мы зря теряем время. Здесь все давно растащили, нужно было возвращаться на ферму. — А то вы из-за этого домишки не возвращались. Вы ссыкуны, вот и сидите в кустиках. Бабы напуганные. Эльф не успел ответить, как его товарищ радостно заорал. — Вот же ж он. Люк-то! Я говорил, где-то тутова должен быть. Петли заскрипели, комья земли и камни, которыми Иорвет спрятал вход, посыпались на половицы. На улице только-только занялся рассвет, и Наирэ прекрасно видела просунувшуюся в проем голову — патлатую и взлохмаченный. И ей даже не хотелось зажмуриться — свет был совсем тусклым. Краснолюд придержал повиснувшие шторой волосы и огляделся. Заплетенная в косу борода висела, как скинутая из окна «веревка» из сказки. Заметив у стены Наирэ, молча вытаращился. Она представила, что он видел — баба, сжимающая в вытянутой руке нож, окруженная рассыпанными продуктами и с уползшими на лоб от страха глазами. Секунда тишины тянулась бесконечно и уже вспыхнула надежда, что краснолюд соврет и они уйдут, оставив ее одну в погребе. Но действие неожиданности и шока кончилось — мужик отмер. — Эй, ушастый. Тут девка сидит. С ножом. Голова исчезла, и в люк запрыгнуло тело. Высокое и худощавое. Стянутые в хвост волосы не скрывали острых ушей. — Деревенская? — обратился эльф к краснолюду, вскидывая голову, но не отводя от Наирэ глаз. — Не… Кажись, в первый раз вижу. — Ты тут откуда такая взялась, а, dh`oine? Наирэ медленно, не делая резких движений и не убирая ножа, поднялась. Посмотрела в точеное скуластое лицо без единого изъяна, испорченное только выражением презрения, и ответила просто, почти дружелюбно, словно общалась с не в меру любопытной торговкой на базаре. — Путешествую я. С мужиком своим. — И где он? — Охотится. Эльф понятливо замычал, кивнул даже, показывая, что принял ответ к сведению и тот ему очень понравился. — Далека, наверно, уйти пришлось. У города живность вся давно перебита. — Не разбираюсь в этом. Вам что нужно-то? Краснолюд покрякивая повис на руках, подрыгал ногами, примеряясь и спустя пару долгих секунд спрыгнул на залитый тусклым светом земляной пол. Двигаться с места он не торопился, и было похоже, что стоит он на расстеленной кем-то наволочке. Совсем тоненькой — через желтую ткань просвечивалась земля. — О, жратва! Я ж говорил, ушастый, мы здесь точно что-нибудь найдем. И мы нашли. А знаешь почему? Потому что Одо никогда не обманывает. — Ты говорил, дом сгорел, — эльф закатил глаза, — цитирую: «Ко всем хуям тысячу лет назад». Из оружия Наирэ рассмотрела корягу в руках краснолюда и меч, висящий на поясе эльфа. Оба нелюдя были донельзя потасканными и со своими разговорчиками могли показаться смешными. Но краснолюд, несмотря на кажущуюся простодушность, глядел зло, а у эльфа в хвост вплеталась косичка — своеобразный маячок, который никогда не позволил бы себе носить тот, кто не желает нарваться на неприятности. Больше вопросов мог вызвать только беличий хвост на ремне. У эльфа такового не наблюдалось, но Наирэ не сомневалась, что его просто сняли на время разведки и где-то в личных вещах он лежит и ждет возможности вместе с хозяином снова запугивать мерзких людишек. — Убери нож, — обратился эльф к Наирэ так мягко, будто разговаривал с душевнобольной, — ты ведь знаешь, что он тебе не поможет. — Да, девка, не надо нас злить. Наирэ представила, как Иорвет возвращается. Открытый люк скажет ему больше, чем сломанные ветки вокруг и мятая трава. Он спустится вниз, только чтобы удостовериться да забрать лук. Интересно, почувствует ли он хоть что-то, увидев ее тело, начнет ли предполагать, кто был убийцей. Может Иорвет даже испытает облегчение и уйдет искать своих с чистой совестью — обещание не исполнено, но лишь по воле случая, а сам он, конечно, старался изо всех сил. Захотелось сесть, обнять колени и горько-горько пожалеть себя любимую. — Эй, ушастый, а отдай-ка ее мне. Я им и то, и это… А они мне вон чем… Отдай, а? Лицо у краснолюда перекосило, коряга в руке поднялась и нацелилась Наирэ в грудь, как меч. На неровном, покрытом наростами и пеньками от веток дереве загорелись еле заметные розовые пятна. Рассвет занимался, до настоящего полноправного утра оставалось не больше получаса. И они же обещали стать для Наирэ последними. — Я просто так не дамся, — она сильнее сдавила рукоятку ножа, не отводя от эльфа взгляд. На миловидном личике расплылась улыбка. Внешность бывает поистине обманчива — длинные ресницы, почти по-женски завивающиеся на концах, гладкая, чуть обветренная долгой дорогой кожа, большие глаза. Созданием невиннее мог быть только ребенок. Все эльфы, пока они не открывали рот, походили на ангелов. И Иорвет когда-то производил впечатление сошедшего с картины героя старинного эпоса. Теперь его внешний вид никого не мог одурачить, и клеймо разбойника с большой дороги будет висеть на нем и тогда, когда он начнет мирную жизнь. Наирэ была бы и рада обмануться лицом эльфа напротив, ведь ничего не напоминало в нем разбойника, кроме, пожалуй, косы. И ухмыльнуться он мог над словами краснолюда, но слишком много дорог было пройдено, чтобы ждать от кого-то милости. Наирэ понимала, если она не будет отбиваться, ее не просто прирежут, ее забьют до смерти под треск костей, хлюпанье крови и радостные улюлюканья. — Одного-то я точно смогу порезать, — она так и не отвела глаз от эльфа. Краснолюд, не двигаясь, продолжал стоять под люком в квадрате все ярчеющего света, без разрешения даже коряга не дрожала в его руке. — Брось, девочка, давай разойдемся друзьями, — сказал он, но как-то неуверенно, и натянутая улыбка застыла на кончиках губ. Свет на секунду потух над его головой и вспыхнул снова. Никто кроме Наирэ не обратил на это внимания. Две пары глаз следили за ножом в ее руке, а вот она, забывшись, откликнулась на голос краснолюда. Как эльф оказался у нее за спиной, Наирэ не заметила. Жесткая мозолистая ладонь сдавила ей горло, выкрутила руку с ножом. — А могла ведь умереть быстро, — выдохнул он на ухо, пальцы на шее сжались еще немного. Наирэ дернулась, но заведенная за спину рука взвыла от боли, вспыхнуло раненое плечо. Хорошо помня урок подворотни, она попыталась успокоиться. Взять себя в руки, выключить страх и волнение и включить голову. Надежды вырваться из хватки мужчины, в разы опытнее и сильнее, конечно же, не было. Только хитрость могла сработать, но, как назло, в голову не приходило ничего лучше, чем тянуть время. Она глянула на краснолюда. Уверенность с грубого носатого лица смыло волной тревоги. Коряга дрожала в руках, грудь быстро вздымалась, обтянутая кожаной курткой. Смотрел он Наирэ куда-то в колени и, то ли собираясь отвернуться, то ли раздумывая, не поднимал глаз. Когда трясущаяся рука уже начала опускаться, свет над его головой потух снова. Темнота длилась гораздо дольше секунды, и Наирэ почувствовала, как участилось дыхание эльфа. Тишину томительного ожидания разбавляла только летающая над головой жухлая листва, которой нет-нет да начинал играть ветер. Наирэ прижалась к эльфу сильнее, несмотря на боль в вывихнутом плече, и задержала дыхание от напряжения. Все заняло будто меньше секунды — заслонившая свет тень рухнула краснолюду на голову. Наирэ завизжала, надеясь еще больше дезориентировать противников, и ударила эльфа затылком. Он был слишком высок, чтобы она попала в нос, но не так, как Иорвет, и удар пришелся по зубам. Со стоном, пальцы разжались. Теперь она могла пустить в дело нож. Попыталась вонзить его в ляжку эльфу, но не попала. Руку снова перехватили. — Не двигайся, elder, — Иорвет сидел на краснолюде сверху, заставив того изогнуться, и держа у горла нож, — иначе я вскрою твоему дружку глотку. — Ушастый…, — попытался что-то сказать краснолюд, но Иорвет дернул его за волосы, и тот с хрипом затих. Сквозь открытый люк в погреб хлынул свет. Солнце поднялось над лесом, и внутри белого квадрата на земляном полу Иорвет походил на вышедшего из-под пера художника героя батальной сцены. Он знал, как выглядит и какой эффект производит, и нагло этим пользовался, давя другого эльфа «авторитетом». Откинутые с лица волосы не скрывали уродства и спокойного выражения, которое подошло бы для ковыряния в зубах, а не угроз, наводило еще больше ужаса. Он сильнее зажал краснолюда коленями и потянул за космы. Тело под ним задергалось, раздался стон, и на бычьей шее в поросли курчавых волос набухла капля крови. — Мы поесть искали, — эльф за спиной Наирэ вскинул руки, — а баба твоя просто походя попалась. Мы бы припугнули и отпустили. — Вас только двое? — Н-нет, — эльф помялся, — еще в лесу ждут. — Отряд Яевинна? Пока Иорвет допрашивал сородича, Наирэ улучила момент и отошла, наконец избавившись от дыхания в шею. Она все еще чувствовала хватку на горле, но сердце уже успокоилось. Незадачливые грабители и убийцы растеряли спесь при виде Иорвета, смотрели на него, как кролики на удава, и не смогли бы теперь напугать даже ребенка. Она подобрала сумку, вернула на пояс нож. В прохладном погребе пока не чувствовался раскочегаривающийся майский день, но и здесь в плаще уже не было проку. Наирэ принялась сворачивать свой, лишь бы чем-то занять руки. — Меня зовут Иорвет, — видя, что эльф ему не отвечает, Иорвет представился. — Может быть, ты обо мне слышал. — Да… Я слышал. — Так вы от Яевинна? — Кателевы мы, — лицо у эльфа побелело. Земля под ногами Наирэ зашаталась, будто палуба корабля. Стены вокруг крутанулись, вздумав поиграть в пятнашки. Если бы она не сидела, то в следующий миг после слов распласталась бы на полу. — Отведешь меня в вашу ставку. Есть что обсудить с твоим командиром. — Нет больше командира. Мы сами по себе. Дубина краснолюда валялась в углу. Сам он сидел, привалившись к стене, и пялился на Иорвета. По мимике было видно — внезапную беседу он не одобряет. Наирэ его поддерживала. Ей хотелось остаться в привычной компании — с Иорветом наедине. Нелюди портили ей все планы. — Кто «мы»? — Не отрываясь от разговора, Иорвет жестом поманил ее подойти. — Из отряда восемь эльфов и краснолюд, из городских три краснолюда. И еще женщина-полукровка. Он за нее поручился. Иорвет проследил за кивком головы, оглядел сидящего у стены мужчину, как яблоки на базаре, и ничего не ответил. — Не все погибли, — словно оправдываясь начал эльф, — некоторые предпочли пойти своей дорогой. Катель не был плохим командиром… И бросать… — Сейчас я возьму лук, а потом подсажу тебя. Иорвет вышел из квадрата на полу, не успела Наирэ ему кивнуть. И вернулся так же быстро, с луком в руках и накинутыми на щеку волосами. На эльфа он не смотрел. — Из моего отряда остался только я, — сложив ладони, бросил он, ни к кому особо не обращаясь. Наирэ легко вылезла, поддерживаемая руками Иорвета, и сразу отошла подальше. Отвернулась от нелюдей, оглядывая серый фундамент, кое-где опаленный огнем, и плотную стену леса. Она все еще надеялась, что Иорвет решит продолжать путь вдвоем. — Вместе безопаснее, — начал эльф первым, пытаясь подать Иорвету руку, чтобы помочь вылезти, — за нами идет охота, лес прочесывают. Сами не знаем, как оказались у города… Вас тоже могут поймать. — За пару сойдем, нас двое, а не десяток, — Иорвет хмыкнул. — Ну да, поэтому она в погребе, а ты мокрый, как борзая после охоты. Тут же получив суровый взгляд, эльф вскинул руки. При свете дня он оказался бледным, почти прозрачным, с болезненной зеленцой под глазами. Краснолюд же пышел здоровьем — кряжистый и румяный после небольшой драки и подтягиваний на краю люка. Правда, оба они, настолько разные внешне, вели себя похоже — на Иорвета не смотрели, предпочитая разглядывать носки собственной обувки. А он пытался удержать на лице волосы, которые упорно сносило ветром. — Меня зовут Халдир, а это Одо. Наши недалеко. Уваж нас, elder, и мы примем и твою женщину. Не посмотрим на ее род. Иорвет бросил попытки прикрыть лицо, и волосы окончательно сдуло. Эльф, успевший поднять глаза, тут же их опустил. На лбу у него пролегла досадливая морщинка. Краснолюд недовольно сплюнул, но промолчал. Он, будучи деревенским беженцем, не имел права голоса. Не имела его и Наирэ, поэтому на брошенный в ее сторону взгляд, молча поднялась, готовая идти, куда скажут. И ответ Иорвета не заставил себя долго ждать. — Веди.