Перекрестки наших дорог

      Еда Рут кончилась спустя три дня. То съестное, что удалось унести с фермы, ещё через неделю. Из вялых овощей отряд варил не менее «вялые» супы, а сухарями, яйцами и сыром заедал. Для себя Наирэ оставила только изюм, который, впрочем, никому не был особо интересен — долгий голод менял вкусовые пристрастия и сладости вызывали у бойцов презрительные усмешки. Одна Гренуаль и мечтала сунуть нос в припрятанный в сумке кулёк, но Наирэ не собиралась лишать себя последней радости и делиться. Полукровке она бы и грязных тряпок пожадничала — чем дальше отряд продвигался в лес, тем больше неприязненных взглядов они кидали друг в друга. Количество поводов росло в геометрической прогрессии, а их глупость с каждым разом била новый рекорд.       Иорвет молча посмеивался, когда Наирэ на очередной стоянке изливала ему душу, со злостью тыкая иглой в кусок красной тряпки. Времени шить в пути особо не было. Весь световой день отряд вереницей тянулся за командиром — сначала бойцы, потом деревенские и замыкали шествие снова вызвавшийся Файол и сосланный за ошибку Халдир. Они страховали самых слабых, вели под уздцы нагруженного Коржика, и должны были подать сигнал в случае нападения. Иногда Наирэ перекидывалась с дружелюбным, как щенок, Файолом парой слов, но чаще плелась вслед за всеми молча, в ожидании приказа разбить лагерь. Пока в лесу удавалось хоть что-то разглядеть, Иорвет не думал об отдыхе, и в отряде не находилось человека, эльфа или краснолюда, достаточно смелого, чтобы его вразумить. Поэтому на шитьё у Наирэ оставалось минут пятнадцать, пока темнота не укладывалась рядом, сворачиваясь тугим клубком, словно кошка. Деревья растворялись в ней, превращаясь в глухую стену, исчезали застывшие на постах дозорные, спящие на тонких одеялах тут и там нелюди. Игла терялась, платок сливался с сарафаном, и шить дальше было попросту невозможно. Тогда Наирэ подсаживалась к Иорвету поближе, и рассказывала как прошел день. На что на этот раз жаловались деревенские, падал ли кто-то в дороге, приходилось ли его потом тащить. Все это, конечно, шёпотом.       Жизнь в статусе постельной грелки командира имела свои плюсы. И минусы. По мнению Наирэ минусы перевешивали. Она не принадлежала ни к одной касте в отряде — ни к бывшим деревенским, ни к скоя`таэлям. С ней не хотели говорить ни те, ни другие, боясь, что в случае чего их слова будут использованы против них. Те, кто за сказанное могли через секунду оказаться висящими на ветке, опасались, что Наирэ расскажет правду и ничегошеньки не утаит. Те, кто в дороге были ближе всех к командиру и уж точно не жаловались, считали, что баба напридумывает про них небылиц ради развлечения или мести. На неё косились, в её присутствии разговаривали о погоде, лопнувшей тетиве и вспухших мозолях. Если вечером она подходила к костру, все замолкали и пялились на огонь в ожидании, когда помешавшая веселью Наирэ удалится.       — Они и не должны считать нас друзьями, — в один из вечеров успокоил её Иорвет, — за друзьями не идут в бой, приказов друзей не исполняют.       — Но я не отдаю приказы, я плетусь в самом конце вместе с теми, кто вот-вот сдохнет от переутомления.       — Ты женщина того, кто отдает, а значит от тебя нужно держаться на почтительном расстоянии. Думаешь, будь ты женой человеческого царька, у тебя было бы много друзей или желающих поболтать по душам?       Наирэ знала, что Иорвет не приказывал быть с ней обходительными, но нелюди были. Без вопросов ей помогали перелезать через поваленные деревья, предлагали понести сумку, а на болотах один эльф переживал не промочила ли она ноги и всё пытался посадить себе на закорки. Прибавлять к статусу грелки статус немощной белоручки Наирэ не хотела, поэтому тащила вещи, как и все остальные. Шла столько, сколько было нужно, как и все остальные. Шлепала по сырому мху на болоте своими ногами, как и все остальные.       Если её побаивались из-за «длинного языка», то Гренуаль практически ненавидели — она забрала себе лавры белоручки, стоило отряду выйти за порог фермы, и не собиралась их никому отдавать. Её бесконечное нытьё слушал верный Одо, непонятно как не опухший от льющегося ему на голову потока жалоб и слёз. Ныла Гренуаль тихо, себе под нос, поэтому никто особо не разбирал на что конкретно она сетует, но догадаться было несложно. Шли без остановок, ели мало, спали на голой земле. Деревенские с трудом выдерживали темп и времени на отдых им катастрофически не хватало. Глядя на их мучения Наирэ гордилась собой. Она неплохо справлялась и порой в глазах очередного предлагающего помощь эльфа видела нечто похожее на уважение, когда отказывалась от поданной руки.       С каждым днём Гренуаль сдавала всё больше и больше. Идущие в самом конце Халдир и Файол несколько раз сажали её на Коржика или несли на руках, она останавливалась всё чаще, отставала от отряда, постоянно плакала и умоляла о передышке. Поначалу бодрый Одо тоже выдыхался, теряя решимость и силы.       — Долго нам ещё ? — в один из дней обратился он к Наирэ практически шепотом.       — Пару недель.       — Вот… так? — спросил краснолюд, намекая на темп, который Иорвет не планировал снижать.       — Да.       — Мы ведь помрём.       Наирэ тоже устала. Она хотела есть и спать. У неё болели ноги. В сумке лежал платок, который придётся шить на стоянке, ломая и без того уставшие глаза. Поэтому она, не способная на жалость, лишь безразлично пожала плечами.       Вечерам, когда парочка пойманных охотниками птиц и зайцев съедались, а Иорвет заканчивал ставить дозорных и отдавать указания, Наирэ смотрела на его идеально прямую спину и думала, что он выбрал такую скорость специально. Все самые слабые умрут в дороге или оторвутся настолько, что никогда уже не смогут нагнать уходящий отряд. Друзья погибших пострадают по ним и пойдут дальше, зато не придется тратить на новеньких ценную еду, учить держать оружие, исполнять приказы. Вслух Иорвет не говорил ничего, что подтвердило бы догадки, а Наирэ не спрашивала. Когда ночь уступала место утру и в новой дороге роса мочила сапоги, глупые мысли исчезали, и она только радовалась, что сдержала их накануне. Слабых уже приходилось кормить, да и тащить под руки тоже. И ни разу Иорвет не приказал никого бросить.       У Одо ещё были силы верить в чудеса, поэтому, пожевав губу и подождав, что Наирэ скажет хоть пару утешительных слов, он опять зашептал:       — Слушай, девка, мы же тут все понимаем… Ты с командиром это, того самого. Попроси его идти помедленнее, а? Тебя он пожалеет.       Деревенским, да возможно и некоторым скоя`таэлям из кателевых, только предстояло узнать: значение слова «жалость» хранится в самых потаённых отделах мозга Иорвета, и ни одна девка, которая с ним «того самого», тут не поможет. Легче было заставить Гренуаль перестать жаловаться на жизнь, чем убедить Иорвета поменять решение.       Наирэ знала, что получит в ответ на просьбу лишь удивлённый взгляд. Она ни разу не пожаловалась на боль в ногах, на голод, на усталость, помогала разбивать лагерь, меняла повязки раненому, потом шила до темноты и ложилась спать вместе со всеми — Иорвет никогда бы не поверил, что просьба исходит от неё. Она не хотела думать, какая реакция последует за пониманием — кто-то в отряде пытается воздействовать на командира через бабу, с которой он ещё даже не спит.       — Никогда больше не подходи ко мне с такими просьбами, — кинула она Одо, глядя строго вперед.       Несколько эльфов повернулись, то ли на громкий голос, то ли из-за прозвучавшей фразы. Не увидев ничего интересного, снова тихонько заговорили о своем, но Наирэ знала, что теперь они прислушиваются в сто раз внимательнее, чем до этого.       — Могла бы и помочь, — выдохнула Гренуаль, плетущаяся следом за Одо, — может, получила бы статус повыше шлюхи.       — Продолжишь называть меня шлюхой, и я расскажу Иорвету как и с кем ты танцевала в корчме, думаю, он впечатлится и даст тебе кучу отдыха… Оставив в лесу.       Нервы Наирэ иссякли быстрее, чем еда Рут. Она начала угрожать, пытаясь заткнуть склочную Гренуаль, ещё в утро перед походом. За окном стоял туман, холодный зеленоватый свет только-только растворился в нём, оставив после себя лишь дрожь в руках. Эльфы сновали по дому, как муравьи, таская к двери кульки с посудой, тряпками и едой. Раненый сопел, пытаясь не стонать, когда на его плечо ложились, виток за витком, тугие бинты. Ему, очевидно, не хотелось разбивать установившуюся тишину, в которой все, не сговариваясь, работали. Утро после бессонной ночи, предстоящая дорога и постная рожа Иорвета в дверях, ни у кого не разжигали желания почесать языком. Гренуаль единственная отбивалась от коллектива, совершенно не чувствуя повисшего в доме напряжения. Отдирая пригоревшие остатки вчерашней похлебки от котелка, она всё причитала и причитала, жалуясь на суровую долю обычных женщин. Их, дескать, отправляют выполнять самую мерзкую работенку, а вот стоит раздвинуть ноги перед кем нужно и сразу находится дело почище.       Никто не мешал Гренуаль демонстрировать удивительные способности к анализу. Одо, единственный лучик света в этой темени безмозглости и отсутствия самосохранения, решил не лезть в бабские разборки и молчал вместе со всеми. Он, конечно, понимал в чью сторону летят упреки, как и другие нелюди, как и Иорвет. И Наирэ. Раненый, когда она помогала ему всунуть задеревеневшую от боли руку в рукав, тихо спросил:       — Ты ничего ей не ответишь?       Наирэ качнула головой и поправила завернувшийся воротник. Ответить было что, но ей не хотелось разводить склоку на глазах у всех, поэтому Гренуаль получила свою первую угрозу шёпотом на ухо. Туман рассеивался, оставляя после себя серебристую морось на траве, всходило солнце. Бледная от шока полуэльфка тащилась к лесу не в силах поднять глаза. Видя испуганное лицо, дрожащие плечи и едва не теряемый на каждом шагу мешок со скарбом Наирэ с горечью осознавала, как изменился её характер — после угроз она не чувствовала ничего, кроме липкого торжества сильного над слабым.       Теперь, по прошествии десятков дней, Гренуаль иногда тявкала, словно пытаясь проверить насколько крепко её укусят в ответ. Но стоило красноречиво глянуть на неё и сказать парочку волшебных слов, как она прикусывала свой длинный язык. Рассказывать Иорвету подробности чьих-то любовных похождений Наирэ не собиралась. Лезть носом под юбку хоть другу, хоть врагу ей все ещё казалось недостойным занятием, но Гренуаль об этом не знала, и ничего не мешало временами припугнуть её жутким одноглазым командиром, на которого она до сих пор не научилась смотреть без дрожи.       Кусок иорветовой тряпки потихоньку, слишком медленно для такого малого размера, но начинал приобретать очертания платка. Наирэ, не отличавшаяся тягой к рукоделию и честно сказавшая об этом Аделе ещё в самом начале их совместной жизни, страшно боялась всё испортить. Она примерялась к каждому стежку, словно неправильно легшая нитка сдвинула бы литосферные плиты глубоко под землей. Иорвет проявлял недюжинный интерес к происходящему. Вечерами он наблюдал за нервозными актами шитья, не забывая отпускать ценные комментарии и ехидно скалиться на ошибки. Последнее, как подозревала Наирэ, и было главной причиной внезапной любознательности — Иорвет получал удовольствие от её страданий. Впрочем, иногда его советы приходились кстати, поэтому в присутствии рядом Наирэ ему не отказывала.       На очередной стоянке, когда самый тяжёлый кусок маршрута — болота, остались позади, они снова сидели отдельно от всех. Охотники ещё не вернулись и отряд ждал, не зажигая костра, успокаивая гудящие ноги. Скоя`таэли тихонько переговаривались, деревенские предпочитали помалкивать в жалких попытках восстановить сбившееся дыхание. Файол распрягал меланхоличного Коржика, сгружая тюки со скарбом на землю, и насвистывал прилипчивую мелодию, будто совершенно не устал, и не ему приходилось вести нагруженного коня по шатким и топким кочкам болота.       Наирэ достала из сумки платок, сняла приколотую к краю иглу, но руки не слушались. Она расправила кусок ткани на коленях, оглядывая фронт работ, заранее зная, что сегодня не сделает ни единого стежка. Переход по топям — гнилостным и влажным, состоящим из ряски, тины и маленьких, не больше ладони, кусочков твердой земли, полным мерзких голубоватых уродцев, хлюпающих по воде то тут, то там, для всех оказался тяжелым испытанием. Файол, в своей манере, бодрился, но был бледен и, беря в руки очередной тюк, вытирал потеющие ладони о штанины. Одо лежал на спине и похлопывал землю, как старого друга, будто был крайне рад снова почувствовать её под ногами целиком, а не в виде болотной кочки. Иорвет привалился спиной к дереву прикрыв глаз, словно дремал. Наирэ знала, что он прислушивается не идут ли охотники, или враги, или монстры, но даже просто закрытый на пару секунд глаз показывал высшую степень его усталости. Все были измотаны настолько, что еда вряд ли смогла бы пробудить их от навалившейся заторможенности.       Пока они преодолевали последний участок болот — уже не просто бесконечную тянущуюся во все стороны ряску, а затопленный мертвый лес, Наирэ представляла, как Иорвет расскажет ей про недавнюю истерику Гренуаль. Даст подсмотреть за их диалогом и узнать, что такого надо было пообещать или чем пригрозить, чтобы эльфка встала и снова пошла? Любопытство помогало шевелиться, перескакивать с кочки на кочку, и не сойти с ума, когда нога в очередной раз соскальзывала и по щиколотку погружалась в холодную и густую, словно кисель, трясину. Но стоило дойти до привала и сесть, мысли о случившемся выветрились из головы. Наирэ ещё поглядывала в сторону смурной, надутой в тысячу раз сильнее, чем обычно, полукровки, но уже без желания выведать что же произошло там, на границе топей. Ей лень было открывать рот для вопросов, не говоря уже о том, чтобы выслушивать ответы. И не хотелось тревожить отдыхающего, казалось впервые за весь поход, Иорвета.       Истерика Гренуаль разразилась неожиданно. В отряде, хоть с лупой ищи, не нашлось бы верящих, что полукровка продержится долго. На неё смотрели знакомым уже Наирэ взглядом — как на болезную, от которой не пойми чего ждать. И всё равно от отряда послышались возгласы удивления, когда полукровка, в сердцах сбросив со спины поклажу, раскричалась и затопала ногами. Слёз у неё не было, видно, последние она выплакала незадолго до появления на горизонте топей, а дальше копила глубоко внутри злость и крики. Деревенские быстро сообразили что к чему и расступились, не желая быть причастными к истерике, и запомниться Иорвету в такой ситуации. Скоя`таэли, постояв немного за пределами «зоны отчуждения» демонстративно двинулись дальше, оставляя беснующуюся Гренуаль вместе с Одо и Наирэ. Файол и Халдир, идущие последними, растерянно переглянулись, оказавшись в самом незавидном положении.       Наирэ кивнула им, призывая не стоять на месте, а двинуться за уходящими. Прихватила мечущегося Одо за шиворот.       — Я успокою, лучше проследи, чтобы они доложили Иорвету.        Одо обречённо кивнул, взглянул затравленно, почти дико, будто скорее оставил бы Гренуаль одну в лесу, чем рассказал командиру о случившемся, но быстро взял себя в руки. Наирэ проследила, как он, догнав Коржика, уцепился за его хвост и завертел головой, глядя то в сторону Файола, то на Халдира, видимо пытаясь заставить одного из них сбегать к Иорвету.       Гренуаль продолжала кричать, не замечая, что слушателей у неё не осталось. Силы подходили к концу, поэтому она больше не топала и не размахивала руками. Лишь верещала что-то, вцепившись себе в волосы.       Наирэ подошла к её согнутой фигуре и мягко, успокаивающе, положила руку на спину.       — Давай ты подышишь, попьешь воды и скажешь мне, что случилось?       Не дождавшись внятного ответа, она попыталась распрямить полукровку и заставить ту посмотреть себе в лицо.       — Гренуаль, отряд уходит, мы вот-вот останемся одни, пожалуйста, прекрати кричать.       Что-то из сказанного, хотя Наирэ не смогла бы ответить, что именно, подействовало и полукровка замолчала. Раскрыла глаза, отпустила всклокоченные волосы и Наирэ увидела на дне её расширенного зрачка проблеск осознания.       — Что случилось? — попыталась она ещё раз, стараясь и голосом, и телом, и лицом выражать исключительно участие и сострадание.       — Не могу больше… — простонала Гренуаль, — Я устала, у меня опухли ноги. Все пальцы в мозолях, все до единого! Хочу есть, хочу спать. Хочу домой, в конце концов. Ты понимаешь? Я хочу домой! Я ненавижу лес, ненавижу холод. И эльфов, этих… этих важничающих болванов, я тоже ненавижу!       — Не надо так громко об этом кричать, — попыталась Наирэ её урезонить, но Гренуаль её будто и не услышала.       — Почему всё так? Почему я иду непонятно куда? Я хочу замуж, и чтобы всем селом мне построили хату, крепкую и большую. Хочу рожать мужу детей, шить пелёночки, и встречать его с косьбы. Хочу, чтобы было как у всех…       Желание звучало хорошо, но не имело ничего общего с реальностью. Гренуаль, как выросшая в деревне, и постоянно наблюдающая за пузатыми подружками, которые с каждым годом обрастали всё большим количеством детей и проблем, как никто это понимала. То, что будучи уже взрослой бабой, она ни дня не работала — было заслугой её родителей, оберегающих её, как единственную ценность в жизни. С женитьбой это бы быстро закончилось и потекли дни, полные хозяйских забот, — приготовь, убери, скотину выпаси и подои. На посев ходили бы всем селом, на косьбу тем более. Пелёнки бы шились при лучине, пока муженек напивается в корчме до зеленых чертей перед глазами.       Поначалу Гренуаль спасалась прекрасными мечтами о потерянном будущем, с добрым мужем и кучей детишек. Когда же поход затянулся, с каждым днем становясь тяжелее, нервы сдали, и воздушные замки обрушились на землю, погребая хрупкую психику полукровки под грудой камней и осколков. Теперь то, что изначально не могло стать реальностью, виделось навсегда утраченным счастливым будущим. И Гренуаль истерила, злясь на судьбу, которая так подло отняла у неё жизнь, по праву ей принадлежащую.       — Ты понимаешь? — закричала она снова, прямо Наирэ в лицо. — Меня не должно здесь быть! Вообще! Я здесь лишняя, чужая, я попала сюда по ошибке! Оставь меня! Оставьте меня все!       Гренуаль затрепыхалась, пытаясь сбросить руки с плеч. Как в беспорядочном странном сне, который сразу же забываешь на утро, Наирэ увидела свою ладонь у покрасневшего веснушчатого лица. Услышала хлёсткий звук удара. Крики оборвались. Голова Гренуаль слабо мотнулась. Полукровка только успела глянуть обиженно из-под растрёпанной чёлки, и тут же тихонько расплакалась, пряча лицо в ладонях.       Наирэ рассматривала грязные руки с обломанными ногтями, узкие короткие рукава чужой рубахи, в которую Гренуаль силой переодели на ферме, платок, повязанный на грудь, и не чувствовала ничего. Ей хотелось поскорее разделаться с неприятной задачей — успокоить истеричную женщину, и уйти к костру. Где можно будет поесть, погреть уставшие ноги, и заснуть под боком у Иорвета, слушая дозорных, перешептывающихся между собой. На секунду, стыдную и испугавшую её, она представила, как оставляет Гренуаль стоять посреди деревьев. Одну, рыдающую, и уходит не оборачиваясь.       — Иди к костру, — вывел её из задумчивости знакомый низкий голос.       На плечо опустилась рука и легонько погладила кожу, Иорвет помнил о ранении и иногда прикасался к нему, как будто извиняясь — мягко и едва притрагиваясь.       Гренуаль тоже узнала голос и зарыдала ещё пуще, трясясь и всхлипывая, не решаясь убрать от лица рук. Наирэ перевела на Иорвета неуверенный взгляд, не зная стоит ли оставлять впавшую в истерику женщину с командиром, которого она боится, как огня. Хотелось уйти, но чувство вины за промелькнувшую, словно в бреду, мысль, теперь не давала покоя.       — Иди, там греют вино, — Иорвет улыбнулся кончиками губ и снова погладил плечо. Голос у него звучал спокойно. Он не казался ни раздраженным, ни злым и Наирэ, с чувством облегчения, отступила.       Отряд и правда разводил костер, видимо Иорвет решил, если уж тактический наскок на болота не прошел так, как предполагалось, можно устроить привал. Местность вокруг была влажная, в воздухе висела неприятная зябкая морось и валежник отказывался разгораться, только дымил. Краснолюды матерились, пытаясь раздуть огонь, эльфы расстилали на земле грязные одеяла, кое-где уже начинающие покрываться плесенью из-за постоянной влажности в лесу и отсутствия сушки. Из нагруженных на Коржика тюков доставались котелки, плошки и глиняные бутыли с вином.       — Не урони только, — почти с придыханием говорил Халдир копошащемуся в тряпках, в которые завернули бутыли, Файолу.       Файол не отвечал и даже не отмахивался, с одухотворенным лицом, словно из сумки показалось не горлышко, а голова венценосного ребёнка, укачивая на руках бутыль.       В отряде некоторые так сильно жизнь не ценили, как вино: Иорвет не разрешал прикасаться к выпивке и многим оставалось только облизываться на сумки, в которых та путешествовала. Если приложиться к бутылке хотелось неимоверно, то к командиру посылали самых смелых и ни разу нигде не провинившихся, в надежде, что вот сейчас то бастион падёт и приказ не брать в рот и капли исчезнет. Бастион не собирался сдавать позиции и каждый раз Наирэ наблюдала сначала выпяченную колесом грудь, а потом поникшие плечи. Пара таких случаев заставили её убедиться, что Иорвет взял вино с собой ради другой цели, и все чаяния нелюдей были напрасными, но теперь отряд добрался до промозглых болот. Погода испортилась, вот-вот обещали пойти затяжные июньские дожди — предвестники невыносимого зноя. Подогретое вино пришлось как нельзя кстати.       Несколько уже усевшихся эльфов подвинулись, пропуская Наирэ к костру. Она помогла установить котелок, и разлить вино по плошкам. Все сидели тихо, поглядывая на стоящую поодаль пару — склонившую голову Гренуаль и нависнувшего над ней Иорвета. Всех жгло любопытство, но, когда разговор закончился, смельчака, который задал бы интересующий каждого вопрос, не нашлось. Отряд отправился в путь и Наирэ нет-нет, а посматривала на Гренуаль, чувствуя, как взгляды замирают и на ней самой. Многие, должно быть, надеялись, что выведывать информацию начнет она или ждали сцену ревности, еще одну истерику, бабскую драку с тасканием соперницы за волосы. Местность располагала — вышло бы потрясающее валяние в грязи на потеху привередливой публике, но Гренуаль выглядела и без того потрёпанной и жалкой. Она совсем не походила ни на достойную соперницу, ни на опытную соблазнительницу и последнее, что думалось Наирэ — ревновать.       Любопытство, правда, как и у всех, было необъятным и пухло от голода. Наирэ пробиралась сквозь топи следом за отрядом, помогая идущим впереди вытаскивать то и дело проваливающиеся в трясину ноги, поддерживаемая под локоть идущими сзади, и перебирала в голове варианты. Один был невозможнее другого. Мог ли Иорвет пообещать Гренуаль возвращение в родную деревню? Счастливую семью с детишками? Нормального мужика, который, как все, будет вечерами глушить самогон в корчме? Решение спросить было логичным и немного уняло разбушевавшееся любопытство, но стоило Наирэ увидеть усталое лицо Иорвета после перехода, который, казалось, длился бесконечно, и она просто отбросила и ситуацию, и возникшие вопросы. До самой поляны с колодцем, домиком и пасущимися козами она душила в себе нет-нет, а вспыхивающее с новой силой желание накинуться на Иорвета с вопросами. После же история с Гренуаль растворилась в чувстве радостного предвкушения, и совсем перестала её волновать.       Снова, как в первый раз, из-за деревьев выплыл дом с соломенной крышей, пасущиеся рядышком козы и яркое красное пятно — колодец. Аделы и Киарана не было видно, но из-за крыльца выглядывала покачивающаяся босая ступня. Идущий следом за Наирэ Иорвет мелодично засвистел. Нога тут же исчезла, но на её месте появилась ушастая голова. На бледном лице, обрамлённом короткими прядями, горели радостные глаза и улыбка.       — Iorveth! Ты вернулся!       Киаран поднялся навстречу и раскинул руки для объятий. Трости с ним уже не было, но Наирэ заметила, что эльф всё ещё прихрамывает и стоя чувствует себя скованно.       — Как ты? — спросила она.       Эльфы уже вовсю решали, когда Киарану стоит присоединиться к отряду, и на вопрос практически не обратили внимания. Наирэ получила странный взгляд, словно Киаран только сейчас заметил, что Иорвет вернулся не один и скромный кивок, как бы говоривший: «Спасибо, что спросила, но это совершенно не твоё дело».       — Где Адела? — попробовала Наирэ ещё раз.       — Она в деревне, — ответил Киаран, и демонстративно повернулся к Иорвету всем телом.       За время её отсутствия рядом с крыльцом появилась скамейка. Раньше они с Аделой вытаскивали на улицу табуретки, но Киарану, видно, на них было не усидеть, и он смастерил нормальную скамью. Настолько широкую, что без труда мог улечься на ней, закидывая ноги на крыльцо. Адела уже посадила рядом веточки мирта, которые обещали разрастись в настоящие заросли.       Дверь в дом была открыта, Наирэ видела знакомую печку, усеянную снизу темными потеками. Узкую застеленную кровать, стол у окна, весь в плошках, котелках и склянках. Ничего, казалось, не могло измениться в этом доме. Исчезли только развешанные на сушку бинты, показывая — здесь больше не выхаживают умирающего. Она поднялась по ступенькам, на секунду замерла на пороге. В сенях на гвоздике висел старый передник, в котором Адела доила коз, пахло сеном и немного навозом. На столе в кувшине с расколотым горлышком грустно поникла веточка незабудки. Скрипнули половицы у самой двери, на открытом окне раздувалась парусом тряпка, натянутая чтобы вечером на огонек лучины не слетались комары.       — Мы уходим, — раздалось от двери.       — Что? — Наирэ развернулась, почти уткнувшись в грудь поднявшемуся по ступенькам Иорвету.       Он показался ей непривычно бесстрастным. На спокойном лице не было ни усмешки, ни морщинки задумчивости на лбу. Иорвет не вздергивал бровь в излюбленном жесте саркастичного презрения, и даже смотрел поверх головы Наирэ, словно она была пустым местом.       — Мы уходим, — повторил Иорвет, и кивнул сам себе.       — А попрощаться?       — Я прощаюсь.       — Да нет же, Киаран. Киаран не хочет попрощаться с Аделой?       Наирэ задрала голову, пытаясь поймать иорветов взгляд, но тот смотрел сквозь неё о чем-то раздумывая. Сам Киаран не стал подниматься на крыльцо, а облокотился на перила, и поглядывал на них с противной понимающей улыбкой.       — В этом нет смысла, dana. Ner's не будет переживать, что я исчез. Полагаю, она даже обрадуется, — он неловко пожал плечами, пошатнулся и перенес вес на больную ногу.       Улыбка с лица тут же испарилась, эльф скривил губы, потёр бедро раскрытой слегка подрагивающей ладонью. Снова окинул застывших Наирэ и Иорвета взглядом, теперь понимающе-печальным, без намека на напускное веселье.       — Пойду я к отряду, — сказал он, отталкиваясь от перил. — Cad se, Iotveth? Пока доковыляю, вы тут как раз договорите.       Киаран действительно подволакивал ногу, и Наирэ, глядя ему вслед представляла, как обрадуется Адела исчезновению больного. Может эльф и раздражал, нахлебничал и подвергал её опасности своим существованием, но просто отпустить его на произвол судьбы знахарка бы никогда не смогла. Еще больше её, конечно, разозлит не побег без достойного её заслуг прощания, а переживания за жизнь вроде бы ничего не значащего скоя`таэля, которые будут мучить её не один месяц.       Пальцы, облачённые в перчатку, заставили Наирэ оторваться от разглядывания Киарана. Иорвет мягко повернул её лицо к себе, придерживая за подбородок. Задумчивость уступила место другим чувствам, которые Наирэ не могла растолковать. Она поняла только, что за прикосновением, слишком интимном в опустевшем доме, где за ними не следили десятки глаз, последует прощание.       — Он будет в порядке.       — Ты даже не смотришь, как он идёт, — она потянулась к нему с ответным прикосновением, кладя руки на грудь.       — Я видел много таких ранений, нужно расходиться чтобы нога начала работать нормально, а иначе он так и останется калекой. Его место не здесь, скажи об этом ner's, если она закатит тебе истерику.       Иорвет отступил. На коже подбородка остался горящий след от его прикосновения, ладони покалывало. Наирэ ждала что сейчас он ещё что-нибудь скажет, опять дотронется, обнимет, заменит грубую ткань перчатки губами. Но Иорвет только развернулся и сошел со ступеней. Мешкая у крыльца, поднял руку, словно не прощаясь, а приказывая наложить стрелу на тетиву, и больше не кинув на неё и взгляда пошел следом за Киараном.       — И это всё? Больше ничего не скажешь, не сделаешь? Это твоё прощание?!       — Отличное прощание, beanna. Я мог бы обставить его также, как обставил знакомство, если ты его ещё помнишь.       Жёсткие слова ударили Наирэ в грудь. Она растерянно смотрела вслед удаляющейся фигуре, не понимая, почему Иорвет перешёл на обезличенное «beanna» и кинул в её сторону неприкрытую угрозу.       — Ты мог бы поцеловать меня, — уже не столь уверенно, как раньше, крикнула Наирэ ему в спину, — я ведь знаю, ты хочешь.       Иорвет мотнул головой, то ли отрицая желание, то ли пытаясь избавиться от непрошенных мыслей. Смелое предложение его не остановило, даже не заставило обернуться.       У кромки леса ждал Киаран, усевшийся под раскидистым дубом и растирающий больную ногу. Наирэ отлично видела аккуратные движения эльфа, напряженные плечи и даже подрагивание рубашки — до леса было всего ничего. Иорвету хватило бы минуты, чтобы пересечь всю полянку, никакая нужда не гнала его вперед.       — Подожди! — крикнула она с улыбкой и соскочила с крыльца. — Да погоди же ты, упрямый осёл.       Воздух приятно ласкал тело, забираясь под одежду, и сдувая, будто её и не было, всякую неуверенность. Наирэ, смеясь, добежала до Иорвета и схватила его за рукав, призывая остановиться.       — Тебе осталось только лечь и раздвинуть ноги, — Иорвет вложил в выражение лица всё презрение, на которое был способен, но Наирэ его реакция нисколько не тронула.       — Да я не про это, — она отмахнулась, и не думая разжимать пальцы на рукаве. — У меня к тебе деловое предложение.       В ответ раздалось насмешливое фырканье, Иорвет закатил глаз и скривил губы, но руку вырвать не попытался. Наоборот, окончательно развернулся к Наирэ всем телом, явно настроенный её выслушать.       — У тебя ко мне что?       — Предложение. Вам же всё равно нужен лекарь, когда постоянно живёшь в лесу, не доедаешь и спишь на голой земле, то раны заживают плохо. Да боже мой, Гренуаль через неделю сляжет с жаром. И уйти далеко, вы не уйдёте, — она бросила красноречивый взгляд на Киарана, откинувшего голову на ствол дерева, будто до этого ему пришлось преодолеть ни один десяток миль. — Поэтому я предлагаю обмен! Мы вам настойки всякие и мази, а вы нам мясо иногда, шкуры. Все в выигрыше останутся. Ну? Согласен?       Видя, как брови Иорвета сползаются к переносице, Наирэ ещё больше разулыбалась. Каким бы грозным он не пытался казаться ей сейчас, она не могла выкинуть из головы напускное безразличие неудавшегося прощания, грубость и очевидный побег. Бравый командир скоя`таэлей пытался сбежать от женщины, едва ли достающей ему до груди. Это было смешно и мило одновременно.       — Тебе не обязательно соглашаться прямо сейчас. Мы отсюда никуда не денемся, так что просто пришлешь кого-нибудь, если наша помощь понадобиться. Ну, — Наирэ скользнула пальцами под рукав, поглаживая мягкую горячую кожу, — или придешь сам, если соскучишься. Пожалуй, мне пора вернуться в дом. До свидания, Иорвет.       Она наконец отпустила его, развернулась чтобы уйти, чувствуя цепкий взгляд, прожигающий в ней дыру меж лопаток. Отчего-то хотелось свалиться в траву, хохотать и болтать ногами, словно сумасшедшей. То ли адреналин ударил в голову, то ли собственная дерзость. А может дело было в лице Иорвета, с которого ушло напускное презрение, сменившись на задумчивость.       Под воздействием момента и гудящей в голове радостной пустоты, Наирэ кинулась обратно.       — Нет, — пока Иорвет не успел понять, что происходит, она прижалась к его груди, закинула руки на плечи и, привстав на носочках, поцеловала. — Вот, теперь точно до свидания.       На дворе уже начинало темнеть. Иорвет, помогающий Киарану подняться, закинув его руку себе на плечо, давно исчез в лесной глуши. Должно быть, эльфы успели встретиться с отрядом, нашли место для ночёвки и разбили временный лагерь. Адела всё не возвращалась. Наирэ убедилась, что козы накормлены и подоены, осмотрела печку и спрятанный подполом сундучок с молоком, маслом и творогом. Съела пару ломтей хлеба не зная, чем себя занять, когда никто не отдает приказов.       Небо темнело, загорались пока еле заметные на нежно-голубом полотне звёзды. Наирэ лежала на широкой, ладно сбитой скамье, смотрела на полупрозрачный, словно кисейный, месяц, и вспоминала прикосновение к узким обветренным губам. Как забавно кололись чешуйки кожи, а удивленный выдох тронул её собственные губы. Как детское, лишённое всякого намёка на страсть касание отозвалось дрожью в теле, и Иорвет, на секунду забывшись, потянулся его продлить. В это мгновение можно было легко углубить поцелуй, обхватив шею руками, позволить эльфу прижать себя совсем близко, втиснуть в полы распахнутой куртки, в рубаху, в кожу и глубже. В самые внутренности, где сильно, сбившись с привычного ритма, билось сердце.       Устав валяться, Наирэ натаскала воды в дом, затопила печь, вытащила из-под кровати старый тазик. В опустившейся темноте растворились деревья, оставив только торчащие в вышине макушки, похолодало. Адела вот-вот должна была вернуться домой, если, конечно, отправилась не к роженице, с которыми всё всегда шло не по плану, и к её возвращению вода как раз успевала нагреться. Никуда не торопясь, Наирэ переходила с места на место, что-то двигала, протирала, и всё представляла, как разгоряченный Иорвет теряет контроль. Ей виделся и упавший в траву сарафанчик, и настойчивые пальцы, задирающие рубаху. Стоило прикрыть глаза, и от резких прикосновений того, кто давно забыл, что значит держать в руках женщину, а не меч, по коже бежали мурашки. Наирэ знала Иорвета наизусть. Знала, как именно он разведёт ей ноги, как будет двигаться и сдерживать стоны, только выдохнет в самом конце сквозь зубы и поцелует в шею, в попытке скрыть покрасневшее лицо. И как пожалеет о содеянном после, будет корить себя за выбор плоскоухой бабы, за мимолётное удовольствие.       Наирэ улыбнулась, задумавшись, что Иорвет думает о случившемся сейчас. Получивший все ответы, и не получивший ничего одновременно. Она физически, через сотни метров леса, чувствовала его смятение, вопросы, обращённые к ней и к себе, которые он теперь неустанно будет крутить в голове, пока окончательный выбор не оформится в понятное и простое решение. А потом он вернётся. С мясом и тёплыми шкурами, и новая зима пройдет для Наирэ и Аделы настолько комфортно, насколько это возможно в деревне.       На дорожке у дома раздались шаги. Шаркающие звуки, словно шедший не мог или не желал нормально поднимать ноги, вывели Наирэ из радостной задумчивости. Она стянула с руки прихватку и обошла таз, чтобы поймать знахарку у самых дверей, боясь напугать её неожиданным появлением.       Они встретились на крыльце и, совсем как в первый раз, обнялись, чудом не расплакавшись друг у друга на плече.       — Ты цела? Не ранена? Нигде не болит?       — Нет… Нет, сейчас всё хорошо, — Наирэ стерла предательски набежавшую слезу, и улыбнулась. — Ну как ты здесь? Эльф не свёл тебя с ума?       Адела отстранилась, удивленно оглядела пустую скамью, будто только сейчас вспомнила, что дожидалась возвращения Наирэ и Иорвета не одна.       — А где он, к слову? — спросила она строго, без намека на прежнюю радость от встречи.       — Ушёл, — Наирэ неопределенно махнула рукой в сторону леса, — вместе с Иорветом.       Привалившись бедром к перилам крыльца, она наблюдала, как Адела переворачивает дом — вытаскивает из угла забытую трость, выставляет на стол скляночки с мазями, растирками и примочками.       — Ничего же не взял, гад. И что, баран одноглазый не надрал ему ушей? Не видел, как Киаран хромает?       — Выходит, не видел, — Наирэ пожала плечами и с улыбкой обняла Аделу со спины, — они взрослые мальчики, сами разберутся. Если что-то пойдёт не так, поверь, Иорвет его свяжет и притащит обратно.       Знахарке оставалось лишь убито вздыхать и костерить на чём свет стоит всех знакомых и незнакомых ей эльфов. Потом, когда волна злости откатилась от берега, они дрязгались в горячей воде, вымывая из волос Наирэ ветки, листья и песок, выскребая из-под ногтей многовековые залежи грязи. Как водилось в доме, после ванны пили отвар ромашки, и рассказывали друг другу про месяцы в разлуке.       Наирэ вспомнила смерть Имона, арбалетный болт, который пришлось доставать из плеча Иорвета, деревню и Збышку, детей с их любовью к друг другу и сухофруктам, смрадный город и ведьму. Она не стала рассказывать, как оказалась одна в чужом доме, потеряла кусок кожи на плече, и про бордель, конечно, умолчала, не желая лишний раз волновать подругу. Зато в красках описала обратный путь, не забыв упомянуть совсем свежее, отзывающееся сладкой истомой воспоминание о поцелуе.       — А потом я его поцеловала, и…       — Что ты сделала? — Адела бросила на неё такой взгляд, словно речь шла не о невинном прикосновении губ, а об оргии с отрядом кавалерии.       — Поцеловала. Что в этом страшного?       — Ты его? Первая? О все святые женщины вместе взятые, стыдоба то какая…       — Да там и поцелуй то был детский, — Наирэ засмеялась, — я даже язык ему в рот не засунула, хотя могла бы.       Адела вспыхнула как маков цвет, и зашипела на неё сквозь зубы:       — Ты маленькая глупая девка! Ты хоть представляешь, чем это закончится? Что он потом с тобой сделает?       — Вполне. Не имею ничего против.       — Он не будет церемониться, слушать отказов и уж тем более ему очень не понравится, если ты вдруг найдешь нормального парня, захочешь дом и детей. Он отрежет твою тупую наивную голову, и принесет мне её под дверь. И это точно не худшее, что тебя может ждать.       Разъярённая знахарка вскочила с табуретки и отвесила веселящейся Наирэ подзатыльник. Та с каждым произнесённым словом отповеди только улыбалась и покачивала ногой, развалившись на кровати. Увернувшись от ещё одного удара, она совсем легла и, подложив ладошки под щёку, прикрыла глаза.       — Какой после всего этого нормальный парень, а? Мне только с такими, как Иорвет и водиться.       — Дура ты, — застонала Адела, — пожалеешь ещё.       — А может нет? Вдруг он мне нравится, вдруг я его люблю?       Рядом зашуршала ткань тяжёлой юбки и Наирэ улыбнулась, сквозь ресницы подглядывая, как Адела присаживается на корточки перед кроватью. Осторожным движением знахарка заправила прядь волос за ухо, погладила щёку.       — Было бы хорошо, — грустно улыбнулась она.       — Почему хорошо? — шепнула Наирэ.       — Помрёте вы вместе. Если б ты его любила, то не попросила бы приходить. Если б он тебя любил, то никогда бы сюда не вернулся. А теперь спи, совсем ночь на дворе.       Снова зашуршала ткань юбки. Адела ходила по дому, готовясь тоже отойти ко сну. Скрипнула, закрываясь, дверь, загремел выставленный в сени таз. Потухла лучина. После тёплых воды и молока, в окружении знакомых стен Наирэ разморило, но по-настоящему заснуть в ту ночь ей так и не удалось.       На следующее утро она вскочила с первыми лучами солнца, накинула сарафан на голое тело и побежала пасти коз. Натаскала в дом воды и затеяла стирку, помогла Аделе собрать трав и прополола огородик. Лишь бы вечером упасть в охапку сена и заснуть беспробудным сном. Знахарка, видя, как она мечется от одного дела к другому, не давая себе ни минуты покоя, подозвала её.       — Моя бабка говорила, что настоящая травница должна уметь выращивать закваску и печь хлеб. Если ты состряпаешь мне хотя б и съедобную лепёшку, я возьмусь тебя обучать. А то ты вон какая взрослая кобылица, а бегаешь с вёдрами, как дитятя.       За домашними хлопотами, десятками попыток испечь хлеб без внятного рецепта и изучением бабкиной тетради переживания и непрошенные мысли забывались. Наступил июнь со своими дождями, июль с удушающей жарой и полчищами плотоядных комаров по ночам, начался август. Ни Иорвет, ни знакомые Наирэ лица бандитской наружности не забегали на огонек. Видимо, предложение не пришлось эльфу по вкусу и медицинская помощь, по его мнению, того не стоила.       Иногда, если на улице весь день лил дождь, и не оставалось ничего другого, кроме как валяться в кровати и предаваться унынию, Наирэ разочарованно вспоминала их прощание. И думала, что она сделала или сказала не так, если Иорвет решил не возвращаться. Временами ей становилось радостно от мысли, что больше не придется слушать жёсткие насмешки, видеть расколотое шрамом и дурной улыбкой лицо. Перед глазами вставала расстроенная Адела с не успевшими сойти красными пятнами на щеках. Добрая прекрасная Адела, одаривающая её понимающим взглядом и держащая комментарии при себе. В такие дни Наирэ не хотела, чтобы он возвращался. Так можно было навозводить в голове миллион розовых замков и со спокойной душой отдать Иорвета в руки бесконечной войне и череде женщин, которые подходят ему в разы лучше. Но дожди неизменно заканчивались и, собираясь пасти коз или закрывая дверь до следующего утра, она вглядывалась в лес. Ей хотелось увидеть красный блики в зелёной глубине, и ликовать от мысли, что Иорвет рискует головой, лишь бы ещё раз посмотреть на неё, поговорить и вернуть поцелуй.       В мечтах она улыбалась ему, протягивала руки, чтобы снова обхватить за шею и не чувствовала ничего, кроме легкого безобидного злорадства. На деле же, когда ранним утром из тёмного леса показался растрепанный и взмыленный Файол, Наирэ ощутила только раздирающий грудь ужас.       — Кто-то ранен? Болен? — она накинулась на него, с трудом выговаривая слова от волнения. — Что случилось?       — Я тоже рад тебя видеть, — Файол улыбнулся и обхватил её за плечи, — хорошо выглядишь. Зарумянилась.       — Файол…       — Да ладно-ладно, всё у нас в норме. Я тут по особому поручению.       Он снял с пояса кошель, и не торопясь начал распутывать тесёмки.       — Но перед тем, как я осыплю тебя дарами, скажи-ка, не найдется ли для бедного путника работёнки и миски похлёбки?       — Найдётся. Вот например… Давно траву надо покосить.       — Решено, значит я кошу траву, а ты меня потчуешь, — он потянулся, сжимая в кулаке содержимое кошеля.       — Я бы тебя и так покормила, уж на одного голодного скоя`таэля у нас еды найдется.       Эльф отмахнулся, оглядывая фронт работ. За лето там, где не паслись козы и не топтали каждый день Адела и Наирэ, трава разрослась. Смотрели сверху вниз на зеленое море созревшие колоски, покачивались на ветру яркие листья осоки, вдоль тропинок желтели молодые одуванчики.       — Неплохо у вас здесь. Люди не мешают?       Наирэ качнула головой, разглядывая то крепко сжатый кулак, то задумчивое лицо Файола. Заметив её интерес, он вымученно улыбнулся, явно не желая во всем этом участвовать.       — Ну, раз мы решили с похлёбкой, и работой, то вот… Это тебе. Подарок. Сама знаешь от кого.       Пальцы разжались и на протянутой подрагивающей ладони Наирэ увидела тонкое серебряное колечко.