Перекрестки наших дорог

      — Что это?       Колечко приветливо блестело на ладони Файола, вгоняя Наирэ в ступор. Она ждала от Иорвета чего угодно, но не украшений. Мяса, шкур, одежду… Живого зайца в качестве домашнего любимца, или всамделишного дикого коня ради шутки, но не кольца. Иорвет был прагматиком до мозга костей, если в нем когда-то и зеленели ростки романтики, то в пылу битв их давно затоптали. Он знал, украшения — бесполезный подарок, но выбрал именно его. Наирэ кожей чувствовала какой-то подвох.       — Нет, я не возьму, — она отступила от Файола на шаг. — Куда мне его? Носить? В деревне начнут задавать вопросы… Нет, неси кольцо обратно.       Эльф выругался сквозь зубы, сплюнул.       — Мне приказано отдать. Я отдал. Остальное не моя забота.       — Ты отдал, а я не взяла. Вот такая я странная баба… Скажи Иорвету, что если уж удумал дарить подарки, то пусть присылает что-то дельное. Побрякушки мне не нужны.       — Пожалей ты меня, а? — заныл Файол, и посмотрел тоскливо, как выкинутый на мороз пес.       Тяги к украшениям Наирэ не испытывала никогда. Она не носила сережек, хотя уши ей прокололи в глубоком детстве, не понимала смысла колец, подвесок и браслетов. Все они казались ей громоздкими, чересчур блестящими и совершенно некрасивыми. Даже старушечьими. В ее сознании украшения были плотно связаны с образом престарелой дамы в меховом манто, обвешанной сверкающими цацками с ног до головы. Возможно, разгадка крылась в возрасте — Наирэ всегда воспринимала себя младше, чем была на самом деле. Или в том, что ни на манто, ни на цацки у ее родителей никогда не нашлось бы денег. К счастью и Наирэ, и ее семьи, она не страдала. Не рвалась разглядывать побрякушки в ювелирные магазины, и даже не мучилась завистью, видя на лучшей подруге обновку, подаренную мужем. Ее никогда не тянуло примерить что-нибудь, или взять поносить, но кольцо Иорвета было очень милым. Простой серебряный ободок без камней и гравировки, игрушечно-маленький на ладони Файола. Она могла бы носить его на шее, припрятав под рубаху, или хранить под подушкой, примеряя перед сном. Ей легко представлялся темный дом, освещенный только заглядывающей в окошко луной, и вес колечка на пальце. Наирэ потянулась потрогать его, но вовремя опомнилась и одернула руку.       В деревне никому бы и в голову не пришло прятать подарок. Женщины не упускали момента, чтобы пощеголять обновкой — деревянной заколкой или кожаным браслетом. Ими гордились, хвастали перед подружками и завистницами. Все знали — дорогие подарки прямой путь к свадьбе, и девке недолго осталось ходить несосватанной. И Наирэ гордо показывала бы колечко, подобно которому ни одна местная барышня никогда не получит, будь Иорвет не Иорветом, а обычным парнем. Купи он его у путешествующего торговца или сделай сам, но Иорвет сидел в лесу, обвешанный оружием, как новогодняя елка гирляндами. Наирэ знала, что кольцо он украл, ограбив богатый обоз, или снял с трупа несчастной женщины, которую убил кто-то из его отряда, а может и он сам.       Она еще раз взглянула на серебряный ободок, и уверенным жестом отвела протянутую руку Файола. Ей было приятно смотреть на подарок, представлять его на себе и думать, что Иорвет прислал кольцо не в шутку, а надеясь угодить и порадовать. Наирэ знала — носить его ей не доведется. Адела будет против, местные напридумывают с три короба сплетен разного уровня нереальности. Ни ей, ни Иорвету не нужно было лишнее внимание, но помечтать секундочку Наирэ никто не мешал.       — Извини, Файол, но я правда не могу его взять. Просто скажи Иорвету, что ты сделал все возможное, но бабы такие странные, черт разберет какого рожна им надо. Оно мне нравится, но куда я с ним в деревне? Разговоры пойдут, да и Адела будет недовольна.       Файол больше волновался за реакцию Иорвета, и вряд ли воспринимал всерьез знахарку — хрупкую женщину средних лет, которая ничего тяжелее табуретки в жизни не держала. Он еще не был с ней знаком, и не осознавал, что его положение — положение детальки в тисках. Как не трепыхайся, а внешние силы все равно сожмут и раздавят. Наирэ с Аделой жила, и слушать бесконечные причитания была не согласна. Ей требовалось время на подготовку подруги к страшной для той правды — они будут брать краденые вещи, и вещи снятые с трупов тоже. Наирэ не собиралась переживать зиму с одним теплым одеялом, старым тулупом, на пустых кислых щах. Зачем страдать с гордо поднятой головой, если можно получить в подарок моток шерсти и связать себе теплые носки, запастись дичью на все морозы, сменять шкурки на охапку дров?       Подготовка уже шла, потихоньку, пока только намеками и вопросами, но Наирэ прощупывала почву. Она сама еще не знала получится ли задуманное, вернется ли Иорвет на их полянку с колодцем, или нет. Кольцо обещало разрушить аккуратно наведенные мосточки, что совсем не вписывалось в ее планы. Иорвет, как обычно, ломал все, к чему прикасался, даже не догадываясь об этом.       Она потрепала загрустившего Файола по плечу:       — Спрячь кольцо, пока Адела не пришла и не увидела, что ты застыл посреди ее поля, как истукан, и глупо пялишься на собственную ладонь. Она окрестит тебя дурачком и откажется кормить.       Файол отмер, состроил ей недовольную рожу, но кольцо убрал.       — Ну, что там ты сказала делать? Косить?       — Ага, — Наирэ улыбнулась, потянув эльфа к хлеву, — пойдем, выдам тебе рабочий инструмент.       Чаще всего Адела просила местных мужиков заняться ее домом, и рубанков, пил и молотков у нее не имелось, но летом косить приходилось так часто, что коса становилась третьим жителем их домика. Файол придирчиво осмотрел ее, попробовал пальцем лезвие и остался доволен. Пока он примерялся к давно забытой работе, Наирэ загнала в хлев коз, чтобы они не мешались, и ушла в дом. Никто не отменял уборку, мытье посуды и полов. Файол косил у самого леса. Наирэ видела его в открытую дверь. Растрепанные движением и ветром волосы, которые он, то и дело останавливаясь, откидывал с глаз, повязанная на пояс рубашка, напряженные руки. Издали он напоминал Иорвета. Не того, что сейчас сидел в лесу и ждал ответа на подаренное кольцо. Он напоминал Иорвета, которого Наирэ иногда себе представляла. Еще не перепаханного войной, с наивными мечтами в голове, насвистывающего песенку, пока коса ходит туда-сюда, сшибая разросшуюся траву. Молодого. Красивого.       Странное наваждение иногда приходилось отгонять силой. Иорвет из девичьих грез нравился Наирэ гораздо больше, чем реальный. Она напоминала себе, что не знает каким он был в молодости, возможно, эльфы уже рождались изувеченными ненавистью, и наивного доброго парня никогда не существовало. Возможно, он еще в младенчестве знал, что его судьба — резать людишек. Немного мечт, не смотря на это, она себе позволяла. Мечты делали из Иорвета обычного мужчину, с плюсами и минусами, и скучать по нему становилось не так страшно и стыдно. Ощущение, будто она одна из тех ненормальных женщин, что ждут маньяков и террористов из тюрьмы, уходило, уступая место наивной влюбленности в опасного парня из книжки, фантазии о котором ничем не могли помешать реальной жизни.       Файол как раз остановился. Оперся на косу, смахнул с лица мешающие волосы. К блестящей от пота груди прилипли редкие травинки, темные онучи позеленели, повязанную на бедра рубаху трепал ветерок. Увидев, что Наирэ смотрит, он задорно подмигнул, ткнув пальцем в колодец. Через пару минут уже поливался из ведра, разбрызгивая вокруг воду с явным намерением залить и Наирэ с ног до головы.       — Любуешься ты на меня что-ли? — со смехом спросил он, передавая ведро обратно.       — Конечно, где мне еще на такого красавца посмотреть? — тоже посмеиваясь Наирэ ущипнула Файола за бок. — Докашивай, и пойдем, покормлю тебя.       Если у эльфа и возникли какие-то подозрения, он удержал их при себе. Не стал задавать вопросы, и ни разу за этот день, ни во время других встреч, Наирэ не видела интереса к себе, как к женщине. Они остались хорошими друзьями до последнего дня, и только шутили иногда о красоте Файола. И, конечно, Наирэ не стала говорить ему, почему в тот жаркий летний день вдруг вышла на крыльцо, чтобы посмотреть как он косит траву.       К возвращению Аделы из деревни Файол успел поесть и побурчать о трепке, которую выпишет ему Иорвет за невыполненный приказ. Наирэ к мольбам была глуха, и только кивала иногда, показывая, что слушает. К концу дня она устала и от разговоров, и от болтливого эльфа, и от дилеммы с кольцом, которое ей очень хотелось забрать себе. Словно чувствуя ее неуверенность, Файол то и дело доставал подарок из кошеля, вертел в пальцах, ловя ободком солнечные лучи, и пытался незаметно приткнуть его в уголок, чтобы приказ перестал быть невыполненным.       — Ну что тебе стоит его взять? — снова ныл Файол, дожевывая уже четвертый кусок хлеба.       Булка вышла на диво неудачной. Сверху осталась сырой, а снизу подгорела. Так плохо Наирэ не пекла даже в самом начале. Не стоило бросать печь без присмотра, и пялиться на полуголого эльфа полдня. Представив, как будет описывать его блестящее от пота тело Аделе, вгоняя ту в краску, Наирэ не удержалась от смеха. Знахарка была удивительной для деревни ханжой, казалось полностью отрицая всякий вид секса. Даже поцелуи вызывали в ней возмущение, и близость она воспринимала как пытку, которую женщине нужно вынести ради рождения ребенка. Ничего более Адела слушать не желала, и временами так раздражала Наирэ своим отрицанием действительности, что получала в отместку красочные рассказы про эротику, порно, бордели, грязные фантазии и мастурбацию. Эти же байки, чаще всего не имеющие ничего общего с действительностью, Наирэ собиралась как-нибудь пересказать и Иорвету, который явно не догадывался о том, насколько женщина на сотню лет его моложе, осведомлена в эротических делах. Она была уверена, что знает о сексе в разы больше, чем все эльфы вместе взятые, пусть и уступает им в опыте в силу возраста.       — Мы уже говорили об этом, — закатив глаза Наирэ подсунула Файолу еще один кусок булки, намереваясь скормить ему свой позор до прихода знахарки, — я не могу. Адела с меня шкуру спустит. И девать мне его в деревне некуда, только чахнуть над ним, как дракону над златом. Прятать по углам. Пусть лучше Иорвет пришлет что-нибудь дельное.       — Например?       Энтузиазма в голосе Файола слышно не было. Он, конечно, не стал бы давать командиру советы об ухаживаниях за женщинами, даже если бы Наирэ составила подробный список с пунктами.       — Он дарил мне нож. Точнее… Это был не совсем подарок, но вещь нужная. И зеркало. Так что пусть пришлет мыло, например, чтобы я встречала его красивая и душистая. Или… Да хоть носки шерстяные. Я зимой мерзну ужасно, даже рядом с печкой, что-то теплое бы не помешало.       — Мыло? — Файол странно крякнул, то ли подавившись, то ли пытаясь прочистить горло после сухомятки.       Наирэ кивнула, и подвинула эльфу чарку с молоком. Поднялась, чтобы прикрыть дверь — к вечеру небо потемнело, вот-вот обещал разразиться дождь. Разошедшийся ветер загонял в дом одуряюще терпкий запах скошенной травы, бессильные против его воли комары спешили спрятаться под крышей. Их раздражающие переговоры отчетливо слышались в маленькой хате.       — Скоро вернется Адела, — не без намека сказала Наирэ, и потрепала задумавшегося Файола по плечу, — не то чтобы я тебя выгоняю, но она придет уставшая, голодная и вредная, как тысяча накеров.       Эльф доел булку, запихивая ее в рот огромными кусками, одним глотком выхлебал молоко. На крыльце снова было потянулся к кошелю, но увидев предупреждающий взгляд вскинул руки в примирительном жесте.       — Ладно-ладно, я понял, ты его не возьмешь. Ну, тогда до новой встречи?       — Дать тебе что-нибудь накрыться? Кажется, сейчас ливанет.       — Что может быть лучше летнего дождика? — отмахнулся Файол, и через секунду уже скрылся в лесной тени.       Наирэ вернулась к печи следить за кашей, убивать вероломно проникнувших в дом комаров, и дожидаться Аделу. Она пыталась представить сегодняшний вечер. Нужно было сказать о Иорвете, их уговоре, кольце, приходившем Файоле, нелюдях, которые зачастят в гости, плате за их подарки. Теперь Наирэ не могла затягивать, понимая, что появившиеся из ниоткуда одеяло или носки не укроются от цепкого взгляда знахарки. Адела обо всем догадается по робкой улыбке и по островку скошенной травы во дворе, как только ступит на порог. Ей это, конечно, не понравится. Она будет против. Будет кричать и топать ногами, выговаривать за глупость и неосмотрительность. Будет пугать отрезанной головой. Следующего гостя погонит в лес вилами, и до последнего не станет принимать краденое. Чтобы представить, как знахарка выкидывает за дверь теплое одеяло, и в лютый мороз укрывается обрывком старой шерстяной юбки, не нужно было обладать хорошей фантазией. Иногда, Адела слишком уж походила на Иорвета удивительной уверенностью в собственной правоте. К счастью, Наирэ хватало мозгов не произносить этой ереси вслух.       Дождь так и не начался. Ветер пошумел листвой, сорвал с крыши охапку сена, и унес тучи дальше, пугать громом и молниями детей в других деревнях. От печи в хате снова стало жарко, готовая каша томилась за заслонкой, наверху грелось ведерко с водой для умывания. День подходил к концу, пора было сбросить с себя дневные заботы и переживания, расплести косу, подышать посвежевшим воздухом на лавочке у крыльца. Наирэ бы так и сделала, если бы ей не предстоял тяжелый разговор с Аделой, как раз идущей к дому по тропинке меж раскинувшихся берез.       Договориться у них не вышло. Что-то рассказало знахарке о Файоле до того как Наирэ успела раскрыть рот. Может крошки на столе или отдающие зеленцой следы на полу. Запах, аура, тепловое излучение на табуретке или еще бог знает что витали в воздухе и подсвечивали преступление, жутко раздражая Аделу. В первый вечер она не врала — было бы лучше, забудь Иорвет дорогу в ее дом. Теперь Наирэ четко видела это на раскрасневшемся лице напротив. Злость вперемешку с разочарованием уродовали уже поплывшие под весом возраста красивые черты.       — Хочешь с ними якшаться, пожалуйста. Ни в чем себе не отказывай, — Адела вскинула подбородок, неосознанно стараясь стать выше. — Бегай к ним в лес, сколько душа пожелает. Делай там что угодно, хоть на дереве, хоть под кустом, но не в моем доме. Не здесь, поняла?!       — Мы ничего не делали. Он покосил траву, я его покормила.       Наирэ еще ни слова не сказала о кольце, а Адела уже негодовала и плевалась ядом.       — Покормила моей едой!       — Это и моя еда тоже, — Наирэ почувствовала, как тугая пружина раздражения сжимается в горле.       Благо, Адела не стала продолжать разговор о еде, и раскидывать упреки направо и налево. Наоборот, после мелочного комментария она поникла, словно шарик, из которого выпустили воздух.       — Ты не понимаешь, да? Конечно, ты не понимаешь, — пробормотала она под нос, и потянула за веревочку, которая крепко держала сплетенные между собой косы на затылке. — Милая, люди все видят. Ты думаешь эльфы незаметны, неуловимы, что в лесу они прячутся лучше, чем смогли бы боги. Иорвет тебе это внушил, а иначе ты бы никогда и никуда с ним не дошла. Да он и сам верит. У него выбора нет, понимаешь? Он если верить не будет, то с ума сойдет. Но люди знают. Куда не надо ходить за грибами, где травы собирать себе дороже, на какую полянку нельзя детей отпускать. Эльфы оставляют следы, порой специально, а порой забывшись, потеряв всякий страх.       — Адела…       — Нет, дослушай. Выкинь из головы романтическую дурь, хоть на секунду. Я уже приняла одного эльфа, мне уже не доверяют, но один — не десять. Он был при смерти. Страдал, истекал кровью, валялся вот прямо тут без сознания. Я ведь знахарка, люди всегда думают, что мы жалостливые, уж не знаю откуда они берут эту чушь. Их не удивляет раненный остроухий в моем доме. С такими заскоками одинокой бабы они могут примириться, но если ко мне начнут ходить толпами, то к зиме под дверью соберется вся деревня. И придут они не с пирогами, благодарить за добрые дела. Иногда мне кажется, что у людей по сотне другой глаз, и по тысяче ушей. Все видят, все знают, все обмусолят между собой. Где надо преувеличат, где надо придумают. Я хочу, чтобы ты понимала чем рискуешь, когда водишь дружбу со скоя`таэлями. Они бандиты и убийцы. В твоей прекрасной головке все может выглядеть иначе да и я согласна — люди тоже хороши, но никто не будет разбираться. Никто из местных тебя не послушает, если окажется, что ты якшаешься с эльфами. И меня тоже запишут в предательницы, пусть я хоть сотне детей помогла родиться, и другую сотню с того света вытащила. Людям все одно, убьют, и совесть их мучить не будет.       Темные волосы рассыпались по плечам. Адела бросила на стол белую ленту, и прочесала пряди пальцами. Наирэ присмотрелась к ней, пожалуй впервые с тех пор, как вернулась. У Аделы появилась седина, и морщинки на лбу стали глубже. Возраст давал о себе знать, теперь никак нельзя было перепутать ее с молодой девушкой, а расстроенное выражение лица делало его еще заметнее.       — Ты ведь тоже им помогала? Я помню, Катель знал, как тебя зовут…       — И к чему это привело? Уж все тогда вспоминай. Благодарности я не получила, только проблемы.       — Но ты это делала, — Наирэ фыркнула, не слишком убежденная последним аргументом, — и вся деревня у тебя под дверью не стояла.       — Это была редкая помощь, — знахарка удрученно покачала головой, — кто-то мог прийти раз в годок, а то и реже. Я не знала как их зовут, не кормила, не укладывала спать. Зашивала, и отправляла восвояси. Послушай… Я ведь тоже молодой была, я все понимаю. Ты сделаешь, как хочешь, и мои слова тебе никогда указом не будут, но…       Она замолкла, рассматривая трещинки в полу. Обдумала что-то, и снова вскинула взгляд на Наирэ. Расстроенное выражение ушло с лица, уступив место привычной уверенности в собственной правоте.       — Хочешь рискнуть и попрыгать на этих граблях — вперед, но сначала подумай какой опасности подвергаешь себя, меня и всю деревню. Там есть люди, которым плевать на нелюдей. Они никогда от них зла не видели, ничего против не имеют, казней им не желают. Там есть дети, Наирэ. Детям что человек, что эльф, краснолюд или низушек — все одно.       Этим Адела поставила точку. Сняла с плеч груз ответственности за чужие жизни, попыталась вразумить глупую девку. Ее миссия была выполнена, и наутро она бы сделала бы вид, что накануне ничего не произошло. Адела частенько прибегала к этому ужасному, по мнению Наирэ приему — делать вид, что ничего не произошло. Завтра они встанут с пожеланиями доброго утра на губах, улыбнутся друг другу и весь день будут в сто раз любезнее, чем обычно. Таково было окончание любой ссоры в их доме, но до утра еще предстояло дожить.       В маленькой комнате, наполненной мебелью и двойной порцией раздражения, не получалось ни спрятаться, ни уединиться. Только молча отводить глаза, и прикидываться, что второго человека в доме попросту нет. Это и было для Наирэ главным минусом ссор — крошечный срок годности раздражения. Ей хватало пары вздохов, чтобы им на смену пришло чувство вины за вспышку ярости, за брошенные слова, за мысли, которые удалось удержать, потому что даже во время ссоры они казались отвратительно неправильными. Обычно перед сном Адела рассказывала о своем дне — рынке, покупателях, новых сплетнях и слухах. Иногда они сидели за столом, и при лучине вязали пучки травы или перебирали крупу. Бывало занятия не находилось, и они лежали каждая на своем месте, а Адела говорила в полной темноте, словно рассказывая сказку на ночь. Наирэ с тоской скосила глаза на Аделу, стягивающую платье. Сегодня они лягут спать так быстро, как смогут. В полной тишине. Будут усиленно сопеть, делая вид, что спят, лишь бы избавиться от неловкости после ссоры.       К сожалению Аделы, Наирэ собиралась превратить ее точку в запятую. Она могла бы остановиться, но воспоминание о кольце жгло палец, на который ей не доведется его надеть.       — Я понимаю почему ты волнуешься, — начала она издалека. — Иорвет опасен, я знаю. По правде говоря, я знаю на что он способен получше тебя. Он мне ухо отрезал… Но сейчас он этого не сделает.       Адела перебила:       — О, ну конечно. Ты ведь особенная, старый вояка влюблен в тебя без памяти, и никогда не причинит зла.       — Ты высказалась, а теперь моя очередь, хорошо? Помолчи и послушай, — Наирэ улыбнулась, ничуть не обиженная. — Люди держат сторожевых псов. Диких зверюг. Бешеных. Меня всегда удивляло зачем заводить такую тварь. Она же готова вцепиться в любого, даже в хозяина. Ей только волю дай… Ограбить тебя может и не ограбят, а пес всегда рядом, всегда злющий, и всегда готов убивать… Но это заблуждение. Люди бы никогда не держали таких собак, если бы те кусали всех подряд. Правда в том, что хозяева практически всегда в безопасности. Бывает всякое, конечно, и животное действительно может оказаться бешеным, и кусать за руку при каждой кормежке, но чаще всего со своими это прекраснейший пес. Быть опасным — не значит быть психом, Адела. Иорвет не режет головы всем подряд, руководствуясь желанием левой пятки, и меня он не убьет. Я теперь своя, понимаешь? Даже если ему это не нравится, я часть его отряда и жизни. И ты, и дом, и деревня. Иорвет не убивает своих, и не отказывается получить выгоду. Если ему что-то не понравится, он просто исчезнет из нашей жизни. Другое дело, если понравится. Тогда у нас всю зиму будут мясо, шкуры, теплые вещи. Стоит попросить и предложить что-нибудь взамен, и он найдет и притащит любой каприз.       — О чем это ты? — Адела настороженно вскинула бровь.       Пришло время наконец рассказать ей об истинной сути договора с Иорветом. Дело было, конечно, не в романтической дури, но пока Адела пребывала в священном неведении, полагая, что ее подопечная просто влюбилась в опасного мужика. Наирэ не собиралась ее переубеждать, до поры до времени припасая детали памятного разговора. Ей хотелось сначала получше подготовить почву, но теперь Файол представил прекрасный повод скинуть груз с плеч, ввести Аделу в курс дела, и пусть та была злющей, как сторожевая зверюга, Наирэ не хотела больше откладывать.       — Я попросила Иорвета подумать про обмен. Он нам мясо, полезности всякие для жизни, а мы ему лечение. Сказала, чтобы он прислал кого-нибудь, если согласен, и вот… Сегодня пришел Файол, кольцо в подарок принес.       Адела не кричала, и не топала ногами. Она молча опустилась на табуретку и, облокотившись на стол, прикрыла рукой глаза. Для пущего эффекта, ей не хватало только прижать ладонь к груди и потребовать корвалола. Или, на крайний случай, настойку пустырника, пока в этом мире не изобретут лекарство получше. Наирэ даже потянулась за нужным бутыльком, но Адела ее осекла.       — Тебе совсем меня не жалко.       — Наоборот, я…       — Ты взяла? Кольцо это, взяла?       — Нет, конечно, оно же бесполезное. Куда я с ним? Сказала чтоб принес что-нибудь дельное. Мыло, например.       — Еще и мыло у мужика попросила, — Адела тяжело вздохнула, не меняя позы.       Наирэ не была дурой. Дурной, пожалуй да, но дурой — нет. Она понимала почему Адела переживает, и, чтобы ни говорила про свою безопасность рядом с Иорветом, оценивала риски. Сам он ей голову не отрежет, но за других нелюдей Наирэ не ручалась. Не могла она и забыть о карателях, и их не то командире, не то приближенном к командиру мужике, трахающем Локусту. Адела еще не знала — ее подругу разыскивают по лесам и деревням. Что будет, если ее поймают? Повесят как предательницу человечества или сдадут ведьме на опыты? Жить у Иорвета под боком было чуть проще, чем в свободном плаванье. И пусть Наирэ не могла предсказать поведение его отряда, эльф внушал ей хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне.       Чего Наирэ решительно не понимала — реакции на мыло. Что с ним, черт возьми, было не так?       — Да что вы привязались к этому мылу? Я же просто варианты предлагаю. Если уж оно дорогое, то пусть принесет носки, расческу… Мясо в конце концов.       — Такая ты, — Адела наконец оторвала руку от лица, чтобы помахать ей, подбирая правильное слово.       — Глупая? Сумасшедшая? Жизнью обиженная?       — Сама поймешь, если эльф надумает тебе мыло прислать. Ох, и погляжу я тогда на твое лицо.       Как неожиданно тема разговора перешла на иорветовы подарки, так же неожиданно поменялось настроение Аделы. Она немного повеселела, и даже улыбнулась, разглядывая удивленное лицо ничего не понимающей Наирэ. Поселившаяся в глазах хитринка говорила, что пытать ее бесполезно — больше она не скажет о мыле и слова до тех пор, пока кусок, обернутый бумагой или мешковиной, не окажется у Наирэ в руках.       Разительная перемена в настроении говорила еще об одном — продолжения разговора не будет. Изучившая Аделу вдоль и поперек Наирэ знала, что та собирается переспать со всем сказанным, и принять решение. Когда в следующий раз посыльный Иорвета ступит на порог, она либо встретит его так, будто сама же запрашивала все принесенное, либо огреет метлой по хребту, и никакие увещевания, уговоры и мольбы ее не переубедят и не разжалобят. Наирэ только и оставалось, что надеяться на злорадство Аделы. Здешнее мыло было самое обыкновенное — пахло золой и древесной стружкой, цветом напоминало кусок заплесневелого масла, а пены давало чуть. Его использовали редко, только по праздникам, дарили в подарок, и обменивали на пушнину, специи и украшения, но Наирэ доводилось и просто видеть его, и даже мыться пару раз. Ничего пугающего и отвратительно в нем не было — вариант с отвращением или разочарованием тут не подходил. Может мыло имело здесь тайное значение, о котором Наирэ пока не догадывалась?       В отличие от нее, Иорвет, конечно, все значения знал. Именно это Аделу, видно, и забавляло.       За ночь погода испортилась. Резко похолодало, набежали тучи. Ближе к полудню полил дождь. Сначала разогнался, но уже скоро успокоился и притих. Стал мелким, обещал задержаться в деревеньке не на один день. Скошенная трава намокла и больше не годилась на корм козам, земля чавкала от каждого шага, затягивала башмаки, пачкая их комьями грязи. Вокруг стало сразу же серо, во все дома проникла унылость и лень. Люди в деревне, словно сонные мухи, разошлись по своим углам и носа не казали на улицу. Торговаться на рынке было не с кем, от мысли об огороде по спине пробегал озноб, словно капельки затекли за шиворот. Единственное, что оставалось — готовить запасы к зиме, чесать языками и спать, ожидая, когда распогодится.       Через пару дней надежда на теплую осень исчезла. Адела пророчила бедовое время — гнилой урожай, пропавшие травы, влажная зима, которая обязательно обернется морозами по ночам.       — Все погибнет, — сокрушалась она, — деревца, кусты. Весь огород перемерзнет.       За выкрутасами природы, кажется, подзабылись выкрутасы Наирэ, но только до времени. Стоило на пороге появится улыбающемуся Файолу, как Адела тут же все припомнила. И поздний разговор, и колечко, и мыло, будто каждый день, глядя на заливаемый водой огородик, думала не о погибающих травах, а о Наирэ и Иорвете, которому та черти что наобещала.       — Ну, с чем пожаловал?       Адела, уперев руки в бока в излюбленной манере, не разменивалась на приветствия. Файол немного опешил, увидев в дверях не Наирэ, а воинственно настроенную знахарку, но быстро взял себя в руки, и принарядился в самую лучшую свою улыбку. Девки в деревнях, должно быть, штабелями от нее укладывались, несмотря ни на острые уши, ни на беличий хвост на поясе. Надо было отдать эльфу должное, он не походил на дамского угодника, скорее, на рубаху-парня, чем внушал доверие и еще больше привлекал. Определенно, Файол знал, какое впечатление производит на женщин, и беззастенчиво этим пользовался.       — Принес немного, — он перетряхнулся, как пес, и взлохматил влажные волосы, — все отдам, что не мое, но сначала бы войти. На улице уж слишком мокро и холодно.       По-детски невинные глаза были жалостливыми, и Наирэ снова пришла ассоциация с псом — побитой дворнягой, которая отирается рядом с дверью, в надежде получить мясные обрезки. Она только покачала головой, и подмигнула Файолу, глядя, как лицо того с каждой секундой куксится все сильнее. Эльф не дрогнул, продолжая гипнотизировать Аделу.       — Да проходи уж, — махнув рукой, знахарка отошла от двери, — и не надо так на меня смотреть. Все эти игры с молодухами проворачивай.       Прежде чем войти, Файол отвесил шутливый поклон. Резко уронил мохнатую голову на грудь, прижимая к сердцу правую руку. Согнуться в поясе он не мог — не давала поклажа, припрятанная на животе, под защитой плотной ткани дублета. Файол придерживал выпирающий комок ладонью, и это добавляло поклону шутливости.       Адела снова отмахнулась недовольно поджав губы, но Наирэ видела легкий румянец на щеках, и блестящие озорством глазки. Может и не все эльфы сводили женщин с ума только появившись на горизонте, но конкретно этого природа одарила — приятная внешность, игривый характер и наличие головы на плечах делали его завидной партией.       Даже, по местным меркам, старая для любовных дел Адела оценила Файола по достоинству. Он это тоже заметил, должно быть не впервые женщина прятала глаза от его улыбок, и посмотрел уже иначе. Заинтересовано. Чем заставил несчастную Аделу раскраснеться еще больше. Сразу забылось недовольство, ссора, глупые упреки про еду. Наирэ посмеивалась в кулак, наблюдая, как эльф обворожительно приосанивается, словно павлин, готовый вот-вот распушить хвост, а знахарка ищет пятый угол и буквально горит на глазах.       Понаслаждавшись видом лишнюю секундочку, Наирэ заскрипела табуреткой, привлекая к себе внимание. Адела достаточно настрадалась за свои издевательства, теперь можно было ее и спасти.       — Кажется, у тебя за пазухой мои вещи, — она ткнула пальцев в натянутый на животе дублет.       Файол, напоследок пробежавшись по Аделе жарким взглядом, кивнул, и, скособочившись, запустил руку за шиворот, доставая чуть ли не до пупка. Вытянул на свет нечто, завернутое в кусок тряпицы. Веселенько-цветастой, усыпанной разномастными звездочками.       — Принимай, но только вот что — обратно не понесу. Не понравится, сама будешь с командиром объясняться.       Иорвет прислал мыло. Чертово мыло, которое значило что-то очень важное для всего мира, но не значило ничего для Наирэ. Брусок был сухой, но сглаженный по краям. Явно пользованный. Явно чей-то. Рядышком с ним лежал кулек то ли с ягодами, то ли с конфетами, но он волновал ее в последнюю очередь.       На подарок надо было что-то ответить. Не попросит же она Файола поцеловать Иорвета в щечку. Нет, здесь нужны слова, а как их найти, если мыло — это мыло, и ничего больше? Оставалось надеяться, что Иорвет, саркастичный ублюдок, потешается над ней. Не мог же он всерьез воспринимать гребаное мыло? Это и в мыслях то звучало глупо, как что-то совсем не свойственное Иорвету. Файол, Наирэ была уверена, хоть и знала его не так уж долго, соблюдал все традиции. Ему-то уж точно нравилось исполнять ритуальные танцы вокруг новой жертвы. Дарить цветы, подбирать красивые тряпки, плести браслетики и венки. Женщины вряд ли выдерживали романтический напор, и сдавались почти без боя, но ухаживания на этом не заканчивались. Файол, как паук, играл до тех пор, пока жертва не растворялась в нем полностью. Потом ему становилось скучно, отношения на вкус все больше отдавали полынью, и Файол исчезал в ночи, после очередной страстной встречи, и не возвращался.       Внешность бывала обманчива, но Файол не просто выглядел, как самоуверенный кобелина, он и вел себя так — разве что не пищал от удовольствия, когда Адела краснела, не зная куда спрятаться от насмешливого взгляда. Наирэ эти заигрывания совершенно не нравились, и она собиралась вправить поплывшей подруге мозги, но для начала выпроводить эльфа. И дать ответ его командиру.       Она сомневалась. Иорвет ничего не показывал явно, никогда не говорил словами что думает, если только не хотел продемонстрировать свое царское пренебрежение. Его оружием были прикосновения и взгляды. Еле уловимые, намекающие. Файол сжигал лес, чтобы поразить жертву, Иорвет же прятался в листве, и наносил удар исподтишка. Невозможно было догадаться о его следующем шаге. Наирэ не представляла, прислал ли он мыло желая что-то сказать, или исполняя ее просьбу. Вкладывал ли смысл в подарок, или даже не задумался о подобном. Знает ли он о человеческих традициях, чтит ли эльфские, и если да, то собирается ли исполнять их в союзе с ней — женщиной, выпавшей из стихийного портала?       — Скажи, что подарок принят, — она замотала мыло в тряпку, — такое мы брать будем.       — Мы? — румянец с лица Аделы уже сошел, оставив после себя еле заметные пятна, факт их наличия, кажется, злил ее еще больше. — Мне ворованного не надо.       Файол резко перестал чувствовать себя хозяином положения — брови сдвинулись к переносице, взгляд посмурнел. Он рассчитывал на радушный прием, благодарности, миску супа и хлебную корку, выслушивать ссору двух баб ему явно не хотелось. На его месте Наирэ бы развернулась и ушла, получив ответ для командира, но желание поесть в Файоле пересиливало.       — Давайте вы потом покричите друг на друга? Я долго шел, вымок весь, а мне даже присесть не предложили…       — Тебя бы выгнать взашей, — романтический дурман из головы Аделы окончательно выветрилась.       Наирэ не хотела ссориться. Мысли были забиты Иорветом и подарками, она чувствовала как рациональность, опыт, циничность отваливаются от ее брони, оставляя голое дрожащее тельце. Должно быть, приди Иорвет сам, она бы вела себя будто влюбленная идиотка. Улыбалась во весь рот, мурчала благодарности, лезла обниматься.       Какое счастье, что подарок принес всего лишь Файол. К встрече с Иорветом радость поутихнет, голова встанет на место, и Наирэ пришьет отвалившиеся куски брони обратно. Никто и не догадается, что в душе она совсем не так холодна, как хочет показаться.       — Ну и… меня покормят? — снова жалобно пискнул Файол.       — Да, садись, сейчас я найду тебе чего-нибудь, — Наирэ слабо улыбнулась ему, и перевела взгляд на Аделу. — И вправду, давай не будем собачиться при постороннем? Я возьму подарки, мне они нравятся.       Адела промолчала. Это говорило и о высшей степени недовольства, и о согласии до времени закончить дрязги. Наирэ налила эльфу супа, предложила немного хлеба и сыра на блюдце. Беседа не клеилась. Файол стучал ложкой о дно миски, ерзал на табуретке, вздыхал и дул на суп чересчур громко. Адела закатывала глаза и ковырялась в ногтях, выражая этим максимальный уровень раздражения. Говорить с ними не было ни желания, ни смысла, и Наирэ сидела, уронив голову на руки, мечтая чтобы длинный день закончился. Доев, Файол тут же раскланялся, пообещав передать Иорвету короткое послание, и заглянуть при случае. Никто его не держал, и через минуту он растворился в сумраке леса, оставив только напоминание о себе — вылизанную до идеальной чистоты плошку, и кулек с подарками. Мыло Наирэ поторопилась спрятать, видя, как неодобрительно Адела косится на этот символ не пойми чего. Во втором свертке оказались ягоды — россыпь красных, похожих на распустившийся яркий цветок, и темно-синих, будто посеребренных пеплом.       — Как мило, он собрал для тебя ягодки.       — Это черника, а это? — сочащийся из Аделы яд Наирэ предпочла не заметить.       — Костяника. Маленькими кустиками растет в лесу, — она хмыкнула. — Ползал, небось, чтобы столько насобирать.       Ягоды, конечно, собирали бойцы. Делали это дружно, собрано, исключительно по приказу сверху. И не забывая отправлять в рот упавшее, пока остальные заняты работой. Представить Иорвета ползающим не получалось, он рисовался только в образе сурового надсмотрщика, который требует показать язык, чтобы проверить жрал боец общие ягоды или вел себя культурно, как подобает настоящему эльфу. Все это Наирэ не стала рассказывать Аделе. Та была не в настроении, глядела с укором, но к разборкам переходить не спешила. То ли хотела отложить их на потом, то ли совсем не видела смысла ссориться. Наирэ надеялась на второй вариант, зная, что Аделе придется принять реальность. Отпускать Иорвета, когда он сам схватился за крючок, она не собиралась. С согласия ли, или в обход, нелюди будут приходить в дом с подарками, а с собой уносить лекарства. Наирэ будет их подкармливать, передавать Иорвету сообщения, ждать пока он нагрянет сам. Это было делом решенным, и обсуждение только раскололо бы и так хрупкий мир внутри их домика.       Наирэ готовилась отстаивать свое право принимать любых гостей, и любые подарки, но Адела молчала вечером. Молчала на следующий день, и даже спустя неделю так и не завела разговора. Дни сменяли один другой, медленно двигая земной шар из лета в раннюю осень, а потом и в позднюю. То эльфы, то краснолюды появлялись на крыльце. Иногда приходили пустые, иногда со скромными кульками. Ели и пили, просили подшить штаны, рукава и подолы, посмотреть воспалившуюся рану, выдрать расшатавшийся зуб. С приходом настоящих морозов в посылках от Иорвета начало появляться мясо. Небольшие куски шли в похлебки и каши. Адела не возмущалась, и активно делала вид, что никогда не имела ничего против. Зима еще не ступила на порог, а земля уже промерзла, северные ветры гоняли палые листья и снежную крупу вокруг дома. Пресная еда, без овощей, фруктов и зелени быстро приелась, остатки прошлогодних грибов экономились, трав тоже было мало. Мясо давало хоть какой-то вкус пустым крупам на воде, и Наирэ просила нелюдей передавать своему командиру самые жаркие благодарности.       Сам Иорвет не появлялся, не присылал ни записок, ни добрых слов. Наирэ все ждала, что вот, в этот раз в дверь точно стучится он — нельзя же оставлять женщину один на один со своими мыслями так надолго, но на пороге стоял Файол, или Одо. Они улыбались, справлялись о делах, предлагали смазать скрипящие петли, или сбить наледь с притолоки, скромно просили перекусить чего-нибудь с дороги, интересовались новостями. Гостинцы все приходили. Самым маленьким оставалось колечко, самым большим стало шерстяное одеяло с замотанными внутрь орехами. Присылались и носки, и конфеты, и игольницы, и даже расшитая разноцветными нитками и бисером рубаха, которую Адела назвала девичьей сорочкой, наотрез отказавшись объяснять что это значит. Подарки, по местным меркам были богатые, и вместе могли перекрыть неброское серебряное кольцо, но Наирэ их почти не рассматривала. Она не любовалась вышивкой, и не радовалась конфетам, когда сладости и обновки ей приносил не Иорвет. Передачки теряли смысл, если она не могла поблагодарить его лично — поцеловать, взять за руку, перекинуться парой шутливых многообещающих слов.       Нити, связавшие их в путешествии, натягивались. С каждым кульком и сказанными в ответ благодарностями они звенели все громче, как тугая тетива лука, или перетянутая струна. Наирэ чувствовала, что скоро они порвутся. Поток подарков прервется, нелюди станут заходить реже — выменять какую-то безделицу на лекарства, а потом исчезнут вовсе. Иорвет откладывал встречу слишком долго. Игра затянулась и из волнительной стала неудобной. Он прятался в своем лесу, избегал появляться на глаза, не желал объяснений и разговоров. Возможно, хотел чтобы Наирэ отвергла не только кольцо, но и все остальные подарки. Поставила жирную точку. Это бы сняло с его плеч груз вины и стыда за свои желания, бороться с которыми он был не в силах. А может принятое на волне страсти решение его тяготило. Наирэ перестала мелькать перед глазами каждый день, и уже не подходила ни на роль подруги, ни на роль шлюхи. Может единственное что теперь интересовало Иорвета — помощь знахарки, травки-муравки, припарки и скляночки с мазями. Поговорить об этом было не с кем. Адела не желала слушать о скоя`таэлях, прикидываясь будто еда и вещи появляются в ее доме с божьей помощью, а бойцы Иорвета были не теми, с кем Наирэ хотела откровенничать об отношениях с их командиром. Оставалось лишь ждать все нового стука в дверь и надеяться, что Иорвет тоже чувствует натяжение их связи.       Безжалостная осень принесла с собой не только голод, но и болезни. За короткий срок в деревеньке три семьи потеряли совсем малых детей. Ушли и чахлые старики, по которым тоже плакали, но не так горько. В домике на лесной опушке стало слишком много гостей — люди приходили за помощью, несли в оплату пожитки, предлагали отдать долг руками. Аделе и Наирэ столько было не съесть и не сносить, а в закутках лежали иорветовы подарки, поэтому за работу они брались почти бесплатно. Как бы Адела ни пыталась отмахнуться от своего жалостливого сердца, желания спасти всех у нее было не отнять. Совсем плохих она клала на скамью в своем доме, и выхаживала, пока боги либо не оставляли бедолаге жизнь, либо не прибирали его к рукам.       Обучение Наирэ резко закончилось. Уже не было времени печь хлеб, разбираться в письменах давно покойной бабки, подолгу перекладывать с места на место листочки и корешки. Она постигала лекарскую науку на ходу, успевая и пополнять запасы иссякающих микстур, менять компрессы, обтирать больных мокрой тряпкой, успокаивать истерики малых детей, впервые оставшихся ночевать в чужой хате. Стука в дверь она ждала и с надеждой, и с тревогой — нелюдям появляться в деревне стало опасно. Они и раньше рисковали наткнуться на человека в лесу или у Аделы, а теперь появление Файола в единственный свободный вечер выглядело чудом. Приди он на пару деньков раньше, и наверняка попался бы на глаза захворавшей внучке старосты или ее говорливой мамаше.       Люди текли к дому знахарки тонкой, но неиссякающей струйкой. Наирэ никогда не знала придет сегодня два человека или три. Зайдет ли кто-то проверить лежащего у них с Аделой ребенка, останется ли этот кто-то надолго или нет. Некоторых женщин приходилось выпроваживать силой, они не желали слушать ничего ни про покой больного, ни про заразность. Другие не проявляли участия. Заходили редко, не заботясь о времени, на те крохи еды, что они приносили, было жалко смотреть. С каждым таким гостем Наирэ убеждалась, что даже для них самих появление на пороге у знахарки — это дело удивительно непредсказуемое, ведь вспоминают они о детях случайно, мимоходом, наткнувшись в доме на брошенную под кроватью игрушку или нестиранную рубашонку.       Очередные такие родители появились на пороге за полночь. Небо стояло чистое, над лесом висела круглобокая луна, освещая напуганные лица мужчины и женщины. Неверный серебряный свет углубил морщины, делая их обоих дряхлыми стариками. Между ними, поддерживаемый под руки, висел не то парень, не то мужчина. Одетый не по-осеннему легко, в одну испачканную рубаху. Наирэ запалила лучину, оглядывая вошедших. Ей уже не нравились эти люди, и потому, что пришли они неуважительно поздно, и потому, что не соизволили извиниться за вторжение, и потому, что были не Иорветом, и даже не кем-то из отряда.       Больной оказался молодым парнем лет двадцати. Под руководством Аделы его уложили на кровать. Помещался он на ней с трудом — был чересчур высок, поэтому лежал наискосок, и ноги свешивались с края, почти доставая пятками до пола. Смотрелось это несуразно, будто великана уложили спать в доме у лилипутов. Вся ситуация, и весь вид парня — испачканное кровью лицо, ссадина на подбородке, бурая ткань рубашки на груди, казались Наирэ пугающе трагикомичными. Мать, глядя на сына, охала, отец сурово молчал, поджав губы. От развернувшейся картины хотелось отвести глаза, хотя Наирэ доводилось и видеть человеческое горе, и штопать боевые раны, и ни то, ни другое ее не пугало.       — Что произошло? — спросила Адела, подбоченившись.       Женщина взглянула на мужа, и отступила от кровати. Отвечать она или была не готова, или попросту не привыкла.       — Драка. Нам принесли его мужики, говорят, лежал у леса, с другой стороны деревни.       — Может звери подрали?       — Нет, драка, — ответил он зло, убежденно, но при этом как-то безнадежно, — звери головы не проламывают.       Больше Адела задавать вопросов не стала. Что уж говорить, а звери и правда голов не проламывают. Они кусаются, дерут мясо и одежду когтями. Следы драк же блещут разнообразием — синяки и ссадины, разбитый нос, сломанная челюсть и, если дело дошло до поножовщины, пару дырок в непредназначенных для них частях тела. Под коркой из осенней грязи и крови парень был совершенно чист, разве что бледен до мертвенной серости. В остальном его тело выглядело даже слишком здоровым — широкие плечи, крепкая грудь в поросли темных волос, на животе еле заметно, но проступали мышцы. Было видно, что он давно вышел из мальчишеского возраста, и все его время занимал тяжелый физический труд. Наирэ разглядывала грудь, украшенную россыпью красных капель, и пыталась себе представить драку, в которой единственной раной может оказаться проломленный череп.       — Как его имя? — спросила Адела аккуратно прощупывая ребра парня.       — Крив.       Ответ Аделе будто не понравился. Она все смотрела, и смотрела в лицо мужчины, иногда бросая тяжелый, словно камень, взгляд в сторону лепечущей что-то несуразное матери. Все понимали — драки не было. Напряжение заволакивало помещение, как дым от костра. Лицо Аделы темнело на глазах. Мать парня, под ее взглядом, прекратила тихонько всхлипывать. Скромные объяснения и просьбы переросли в рыдания, а слова в лепет, чтобы она не пыталась рассказать, слезы смывали смысл. Отец же не сдавался. Нахмурив брови, скрестив руки и расставив ноги, словно стоящий перед строем командир, он буравил Аделу и Наирэ взглядом животного, угодившего в капкан и готового вцепиться в лицо врагу в последний раз. Было ясно, что он будет настаивать на драке, пока у него не отнимется язык, и никогда не признает другой версии событий.       Наирэ ополоснула бурую от крови тряпку в плошке с водой. Снова протерла парню лицо, стирая последние грязные разводы. Длинные ресницы отбрасывали тень на щеки, в бороде запутались мелкие камушки, волоски посерели от пыли. Она отряхнула его, приложила руку ко лбу, зная, что Крив не только бледный, но и холодный, как труп. Адела все пытала родителей взглядом, а рана тем временем никуда не девалась. Наирэ не хотела прикасаться к разбитой голове, боясь обнаружить там вмятину или, еще хуже, проглядывающий сквозь дырку мозг, напичканный осколками кости. Лицо было вымыто, ребра прощупаны, температура измерена — откладывать осмотр головы она больше не могла, а просить о помощи Аделу не хотела.       Аккуратно, стараясь не касаться кожи, Наирэ раздвинула волосы на затылке. Слипшиеся окровавленные пряди пачкали руки, оставляя бледно-розовые следы, словно Крив не разбил голову, а вымазался вареньем. От неуместной ассоциации Наирэ замутило и она, пытаясь вдохнуть поглубже, выдала совершенно неподходящий статусу ученицы травницы писк. Мать, услышав звук, разрыдалась еще пуще, а Адела наконец перестала играть в гляделки с отцом, пытаясь его переупрямить.       — Что там? — она склонилась над Наирэ, из-за ее плеча осматривая рану. Осколков не было, как и ничего похожего на дырку и мозг. Темные волосы влажно блестели, между ними, скрывая поврежденную кожу, бугрились струпья запекшейся крови. Одной рукой держа липкие пряди, Наирэ прикоснулась к затылку Крива. Не надавливая, а лишь проверяя настолько ли большие у парня проблемы. Она могла поклясться, что видит перед собой крупную, размером с куриное яйцо, вмятину.       — Это… нехорошо, — тихо шепнула она, оборачиваясь на Аделу. Как сказать о случившемся в присутствии родителей, Наирэ не представляла, и надеялась, что Адела возьмет это на себя. Не было смысла врать, и давать людям ложную надежду. В деревенской хате, имея под рукой лишь травки, поставить такого больного на ноги не было шансов. Она дала бы Криву еще пару дней жизни, может неделю, но рассчитывать на то, что он придет в себя, начнет говорить или есть самостоятельно, не приходилось.       Адела словно услышала ее мысли. Вслед за пальцами Наирэ прижала к центру неровной вмятины свои. Нахмурилась.       — Умрет не сегодня, так завтра, — жестко сказала она родителям, — я его, конечно, постараюсь выходить или опою чем, чтобы ушел легко и без мучений. Нечего вам дома с ним маяться, но и сидеть под моей дверью не надо. Уходите.       — Это мой единственный…       — Мне плевать, — остановила отца Адела. — Я не знаю за что он отхватил, но готова поспорить, дело не простое. Уходите, пока я не пошла по домам искать виновников случившегося. Уверена, им будет что мне рассказать.       Отец Крива человеком был неприятным. Наирэ он не понравился с самого начала, и она с удовольствием выпроводила бы его вон сию же секунду. Казалось, в любой момент он сорвется и ударит Аделу, начнет выкрикивать угрозы, разбрызгивая вокруг себя слюну, и замершая за спиной жена нисколько не помешает ему, и уж конечно не сможет остановить.       Наирэ успела забыть, когда в последний раз носила перевязь. Дом был для нее тихим спокойным местом, где могли пригодиться только кухонные ножи, но уж никак не оружие. Глядя на краснеющего и словно раздувающегося мужчину, она решила что завтра же достанет перевязь, и опять начнет ходить с ножом на бедре. Теперь, когда рядом не было Иорвета, а отец Крива обещал стать частым гостем, она снова чувствовала себя маленькой и слабой без оружия.       — Уходите, — повторила Адела, но уже мягче, обращаясь к плачущей женщине.       Мать парня готова была сесть у кровати, и сидеть без еды и воды, пока сын не умрет, или не встанет выздоровевший, такой же, как прежде. Выражение ее лица, покрасневшие глаза, скрещенные руки говорили о высшей степени надежды. Бессмысленной, обреченной на разочарование.       В тишине опустевшего дома, в четыре руки, Адела и Наирэ укрыли Крива. Им не нужно было разговаривать, чтобы понять — парень обречен, и что с ним делать они не знают.       — Лучше не трогать, — покачала головой Адела на вопросительный взгляд Наирэ, — если крепкий, то выкарабкается, а если нет… На все воля богов.       — Жалко его. Такой симпатичный, и совсем безнадежный.       — Дуралей, гуляка и пьянь. Весь в отца, вот уж кому голову стоило бы разбить лет двадцать назад. Может и парень нормальным бы вырос.       Адела рассуждала, как повидавшая жизнь старшая сестра. Любой мужчина, на которого падал взгляд Наирэ, оказывался недостойным ее руки и сердца. Один был разбойником с большой дороги, второй пьяницей.       — Я выбираю ужасных мужчин, или у любого мужчины нет шансов тебе понравится? — она улыбнулась, подперев щеку кулачком.       Внезапное появление гостей спугнуло сонливость. Наирэ, подскочившей от звука тяжелых шагов с десяток минут назад, теперь хотелось поболтать.       — Дорогая, ужасный мужчина тот, кто часто ковыряется в носу, а ты выбираешь пропащих.       — Ты к ним слишком строга.       — Вот этот, — Адела ткнула пальцем в Крива, — пытался снасильничать девку, за что и получил. От брата, отца или жениха, и я, будь он в сознании, еще наподдала бы ему сверху. А о Иорвете можно вообще ничего не говорить. На его счету сотни таких идиоток, как ты. Он вами вертит по всякому, и разрешения не спрашивает, а потом оп, — она провела пальцем по горлу, — и никакой проблемы. Ни слез, ни соплей, и замуж звать порченую не надо. Очень удобно, будь я мужиком, тоже такие выкрутасы выделывала бы.       Когда они все же улеглись спать, Наирэ глазела в темноту и силилась вспомнить первую встречу с Иорветом. Смотрел ли он на нее, как на женщину? Она с трудом представляла его лицо без шрама. В голове остались жалкие обрывки — снег, страх, жуткая боль, ярко-синие глаза одной из эльфок, Имон. Последнее на что она обращала внимание тогда — взгляды. Хотел ли ее Иорвет или другие мужчины из отряда? Отводилась ли ей роль постельной грелки или общей шлюхи? Ей казалось, что их всех от нее тошнит. От ее человеческой фигуры, заплаканного лица, деревенских тряпок. Должно быть, кто-то голодный хотел ее и такой. Кто-то голодный залез бы и на ее труп, но не Иорвет. Она не представляла себе Иорвета, утыкающего человеческую женщину лицом в старый матрас ради быстрого грубого секса. Могли ли возбуждать его кровь и слезы? Считал ли он это хорошей пыткой?       Наирэ верила, что он не такой. Или хотела верить.       Ночь вышла тяжелой и бессонной. Крив был тихим, будто уже помер, и Наирэ не сомневалась, что утром они найдут его закоченевшим, но парень боролся. На рассвете у него поднялась температура, щеки заалели, и пусть он не издавал ни звука, и не дергался, походить на труп перестал. Эта новость была ни хорошей, ни плохой. О выздоровлении говорить не приходилось, но мать, пришедшая с восходом солнца, обрадовалась найдя сына румяным. Она, видать, тоже не спала, всю ночь ожидая плохих вестей. Маленькая перемена хоть немного скрасила ей волнения.       Глядя на согбенные плечи женщины, ее опухшее от слез лицо и стиснутый в руках кулек с «платой», Наирэ поняла, что нелюдям стоит на время забыть дорогу в их дом. Мать Крива будет вертеться рядом в ожидании чуда или похорон. Если Адела выгонит ее, она сядет на крыльце. Если попросит сойти с крыльца, останется на полянке. Если прогонит и оттуда, будет наблюдать из лесочка. Заведенная традиция с подарками и обменом становилась опасной.       — Что нам делать? Нужно как-то сказать эльфам больше не приходить… — схватилась за голову Наирэ, едва женщина вышла за порог.       — Я говорила, что якшаться со скоя`таэлями — плохая идея? Ты меня не слушала, а сейчас хочешь, чтобы я тебе решение выдала? Может еще на блюдечке его принести?       — Да, это я предложила сотрудничать с Иорветом, но проблема и твоя тоже. Люди узнают, что к тебе ходили эльфы, и хату спалят.       — Я с самого начала это говорила, — Адела бросила мокрую тряпку в ведро, подняв тучу брызг. — Я предупреждала, но ты и слушать ничего не хотела. Все надеялась, что Иорвет к тебе бегать будет с подарками в зубах. Хочешь знать, что я думаю? Его интересуют только мои микстуры, а ты для него просто влюбленная идиотка с уродливыми ушами.       Слова про уши ударили неожиданно больно. В лесу ли Наирэ была, у Локусты, в борделе, или в доме Аделы, она всегда находила время заплести волосы, и прикрыть ими ухо. Ей казалось, она делает это, чтобы никого не смущать.       — Прости меня, — тут же пошла на попятную Адела.       Наирэ отмахнулась, пытаясь удержать навернувшиеся слезы.       — Я имела ввиду форму, милая. Прости, оно вырвалось со злости. Я совсем так не думаю.       — Знаю-знаю, не надо вот этого, — Наирэ отстранилась от обнимающих рук. — Лучше подумай что теперь делать. Мы не можем ждать, пока кто-то из них придет и попадется.       — Просто иди в лес.       Адела пожала плечами, словно такое предложение было само собой разумеющимся. Чуть ли не единственным, которое могло прийти в голову. Наирэ вздернула бровь, не замечая, что плакать ей резко расхотелось.       — Тебе нужно сказать Иорвету, что приходить опасно, но ты не знаешь где он, верно? Какой у тебя выбор? Только ждать, пока он сам придет. Или кто-то из его ганзы. Ждать здесь опасно. Остается лес. Ты успеешь сто раз замерзнуть, пока это произойдет, проклянешь все на свете, в особенности свои глупые идеи, но… Не вижу в этом ничего плохого. Нелюди узнают, что лавочка нынче прикрыта, а ты понесешь ответственность за свои действия. По мне, чудесная идея.       — И как мы объясним мою внезапную любовь к прогулкам по осеннему лесу, если люди начнут спрашивать?       — Грибы, травы, ягоды, коренья, листья и ветки. Все это еще можно собрать, если постараться.       Слова про уши были окончательно забыты, и Адела вернулась к ведру с водой, тряпке и Криву. Его жар требовал к себе внимания, а Наирэ уже успокоилась, и любые попытки пообниматься восприняла бы в штыки.       — Ты шутишь? На дворе снег лежит, какие грибы и ягоды?       — В голодные зимы некоторые землю едят, подмерзшими грибами ты никого не удивишь, — Адела отжала тряпку, и положила ее на лоб парню. — Только ради всех святых, оденься теплее! Не хватало мне твоих отмороженных пальцев для полного счастья. И прекрати делать так…       Она замолчала, подбирая слова. Наирэ в ответ дернула бровью.       — Да, вот так! — Адела ткнула ей в лоб мокрым пальцем. — Отвратительная эльфская привычка. Ты провела с ним слишком много времени… Скоро начнешь ненавидеть людишек, и мочиться стоя.       Наирэ удивленно задрала голову, вглядываясь в лицо нависшей над ней знахарки. Та была серьезна, и даже немного хмурилась. Обычно, глупыми придирками она пыталась скрыть волнение, вот и сейчас в ее глазах виднелась плохо спрятанная тревога.       — Знаешь кто еще любит задирать бровь? — засмеявшись спросила Наирэ, и подняла руку.       Легко разгадав маневр, Адела попыталась уклониться, но только подставилась. Игриво дергая аж двумя бровями, Наирэ ткнула ее пальцем, и с первого же раза угодила в пупок. Небольшое происшествие заставило ее расхохотаться. Напряжение схлынуло. Идея бродить по лесу с утра до ночи в ожидании кого-нибудь из отряда перестала казаться странной. Другой у нее все равно не было.       Отсмеявшись, она глубоко вздохнула. Помахала ладошкой, прогоняя с лица красноту. Адела наблюдала за ней с родительским осуждением, будто смотрела на несмышленого ребенка, весело размазывающего по стене кашу.       — Ну, значит завтра на рассвете я иду в лес? Нужно подготовиться.       Так она снова оказалась среди деревьев. Ничего не напоминало летний поход. Листва облетала, редкие ветки еще сохраняли свой золотисто-красный убор, под ногами хрустел первый снег, успевший за ночь превратиться в ледяную корку. Рядом не было Иорвета, с которым они разговаривали вечерами. Не было эльфов и краснолюдов, которые страховали в топях, разжигали костры, делились едой. Вместо сумки на бедре Наирэ несла на предплечье лукошко, и только нож на перевязи подсказывал, что все случившееся ей не приснилось.       Знакомство с Иорветом изменило ее. Наирэ особенно сильно понимала это в лесу. Теплый дом был хорошим убежищем. Она не смела жаловаться на судьбу, живя с Аделой. Знахарка любила ее, не жалела еды и одежды, взялась учить, заботилась и хотела только добра, но в лесу Наирэ чувствовала себя своей. Что-то завораживающее было в ночном скрипе ветвей, вое волков, птичьих пересвистах. Что-то, чего деревня не могла дать, и по чему Наирэ скучала, сидя в хате. Единственное, что отдавалось неприятной дрожью в теле — одиночество. Огромный безучастный к ее жизни лес ощущался, как океан, в котором она была дрейфующей лодочкой. Он уводил ее все глубже и глубже. Заманивал. Затягивал. Наирэ казалось, что когда-нибудь она пройдет его весь, насквозь, и выберется в другом мире. Новом и страшном. Лес уже не пустит ее назад, не даст вернуться к Аделе, к Иорвету, к привычной жизни. Придется начинать все сначала. Опять.       Эти мысли пугали. Наирэ останавливала себя, но иногда они нет-нет да прокрадывались в ее голову. В такие дни она неизменно разворачивалась и брела назад, к дому. Ей не терпелось рассказать о страхе Иорвету. Она знала что эльф поначалу вздернет бровь, проверяя не шутка ли это, а потом обязательно рассмеется. И глупый страх, испуганно поджав хвост, тут же сбежит, чтобы впредь показывать нос в редкие часы и минуты одиночества.       Искать скоя`таэлей в лесу было делом бесполезным. Наирэ не знала ни явок, ни паролей. Не представляла в какой стороне лагерь, и свистеть по-птичьи не умела. Ей оставалось только шуметь — топать, петь песни и хлопать в ладоши, чтобы согреться, в надежде привлечь внимание очередного посыльного. За пару дней Наирэ набрала десяток грибов, оборвала кусты шиповника и дикой малины, чуть не отморозила пальцы на ногах, почти потеряла варежку. По вечерам Адела отпаивала ее теплыми отварами, заставляла греть ноги в тазу с горячей водой, и смотрела укоризненно. Наирэ следовало оставаться дома и помогать по хозяйству, а она сбегала в лес каждое утро, и даже не притворялась расстроенной или скучающей. Дровишек в разгорающийся огонь недовольства добавляла и то, что Наирэ смела не чувствовать своей вины за нависшую над их хатой опасность.       Врать самой себе Наирэ давно перестала. Лес нравился ей куда больше, чем дом. Она была бы не прочь сменить место жительства. Обосновалась бы в лагере Иорвета, шила, спасала от вшей и пищевых отравлений страдающих борцов за свободу, и чувствовала себя припеваючи. Сменила бы осуждающие и недовольные взгляды Аделы, на осуждающие и недовольные взгляды ушастых расистов.       В один из дней, когда погода наконец вспомнила, как должна выглядеть осень, и выдала последние теплые солнечные лучи, Наирэ ушла из дома особенно веселая. У нее было хорошее предчувствие, и смурное лицо Аделы не могло его затмить. Крив все еще лежал без сознания. Температура пришла в норму, и нездоровая краснота, и бледность уступили место легкой розовинке. Теперь он не походил на труп, ни цветом лица, ни противоестественной обездвиженностью. Парень дергался, мычал, пускал слюни. Сущим кошмаром было напоить его жидким бульоном — все лилось мимо, когда Крив нескладно начинал махать руками. А еще требовалось менять постель, стирать испачканные тряпки, переворачивать тяжелое тело с боку на бок. На одних супах килограммы таяли, мышцы растворялись, не оставляя о себе и слабого напоминания, но Крив все еще весил больше Аделы и Наирэ вместе взятых. Уход за ним быстро превратился в мучение, бессмысленность которого заставляла мать парня все чаще плакать, а Аделу нервничать. Причитания Наирэ выслушивала вечерами. После них желание уйти в лес насовсем пухло как на дрожжах, но сегодня она была готова терпеть их до посинения. Сегодня ей было отчего-то так хорошо и радостно, что сомнений не оставалось — Иорвет наконец пришлет кого-нибудь. Возможно даже Файола, и они поболтают, разделив на двоих скромную лесную трапезу Наирэ.       Файола Иорвет не отправил. На встречу пришел краснолюд с черепом-коленкой. Удивленно, и так же шумно, как Наирэ, вылез на нее из кустов. Грозно потрясая топориком, начал разбираться:       — Ты че тут, девка, делаешь? Да еще так далёко от деревни?       — Гуляю, травку собираю. Грибы всякие ищу.       — Ополоумела? Какие грибы?       — Ну такие… Обычные. Голод — не тетка, знаешь ли, — Наирэ засмеялась, глядя, как краснолюд хмурится.       — Дома чего случилось?       — У нас новый больной. Лежит, не встает, слюни пускает и ссытся под себя. Мать его постоянно порог обивает. К нам в дом больше нельзя, я вот вас тут и жду, чтобы предупредить.       Кожа на голове краснолюда окончательно собралась в гармошку. Он покивал, дергая себя за косу на бороде.       — Значится, так и доложу. Обмен окончен… Значится и сегодня ничего не будет…       — Сегодня не будет, — Наирэ кивнула, разглядывая краснолюда, — но можем условиться о месте и времени, и я принесу все, что нужно.       Она чувствовала себя приятно пьяной, и весь мир казался ей сегодня странно радужным и волшебным. Краснолюд, со всей своей суровой хмуростью, выглядел потешным — кряжистый и неповоротливый, дергающий себя за бороду, будто решивший вырвать волосок и загадать на нем желание. Сквозь редкую, потерявшую осеннюю прелесть листву, пробивался тоненький лучик солнца, падая краснолюду прямиком на темечко, словно кто-то сверху благословлял его на великие дела. Например, на надругательство над собственной бородой.       Наирэ осознавала насколько глупы мысли, лезущие ей в голову, и от этого настроение ее делалось еще лучше. В груди словно надувался воздушный шарик, наполненный веселящим газом.       — Здесь неподалеку, — он ткнул пальцем себе за спину, — дерево. Здоровенный такой дуб лежит, корни наружу торчат выше твоей головы локтей на десять. Найдешь?       — Найду. Я и лагерь ваш найду, если скажешь куда идти.       — Э, нет, девка, таких распоряжений не было. Мне приказано принести что-нибудь для кишок, и у одного остроухого пакость какая-то на лице вылезла. Он ее чешет и чешет, умом скоро тронется. Да и вдруг чертовщина эта заразная, надо б либо помочь, либо голову… того. Вот это я тебе расскажу, а где лагерь нет, ты уж не обессудь.       Наирэ улыбнулась. Место ставки ей было без надобности, но знать его хотелось. Она усвоила урок — жизнь непредсказуемая штука. Сегодня у нее есть дом, подруга, еда и лекарства. Завтра все сгорит синим пламенем, и спасение снова придется искать под куцым крылом Иорвета. Ей хотелось иметь пусть и слабое, но представление в какую сторону бежать, если что, но и дуб, как место встречи, тоже сойдет.       — На пакость бы посмотреть, но я все равно принесу что-нибудь, если мы договорились, — она вопросительно взглянула на него, дождалась кивка. — Еще я хотела сказать… Пока гуляла тут, подумала, вы можете приходить. Парень плох, того и гляди кони двинет. Даже если очнется, будет всю жизнь агукать, как младенец. Ничего о вас не скажет. Только вот мать никак не успокоится, все вертится и вертится у нас, как заговоренная. Вы приходите, но аккуратно — если я на крыльце повешу полотенце, значит к нам нельзя, а если не повешу, то можно. Ну и свистите там, если ждать совсем невмоготу. Выйду.       Краснолюд покивал, но видно было, что так, для проформы. Предложение его не впечатлило, и сам бы он, будучи командиром, закончил обмен ценностями тут же. К счастью, командиром он не был.       — Полотенчик, значится. Усвоили, передадим.       — И еще скажи кое-что Иорвету, пожалуйста. Выполнишь такую просьбу?       Вежливое участие, с которым краснолюд выслушал предложение о полотенце, тут же сменилось недовольством. В ответ на вопрос он тяжело вздохнул, не собираясь скрывать что он думает о роли купидона.       — Ну?       — Летом предложение о сотрудничестве было не единственным. Если он хочет воспользоваться и вторым тоже, то ему стоит поспешить и навестить меня лично.       Лицо краснолюда вытянулось. Наирэ показалось, что она увидела на его щеках румянец. Он явно догадался о чем идет речь, но ни задавать вопросов, ни журить ее за распутство, не стал. Только кивнул напоследок, взмахнул рукой, и поспешил скрыться в тех же кустах, из которых вывалился парой минут раньше.       Наирэ надеялась, что он передаст послание дословно. Проглотит совершенно ненужное стеснение и, какое-нибудь глупое, иногда просыпающееся у здешних мужчин, уважение к женской чести. Иорвет не шел к ней сам, она не могла пойти к нему, оставалось только выманить лиса из норы. Если Адела права, и единственное что его интересует — микстуры, то ответа не последует, но внутреннее чутье подсказывало Наирэ — Иорвет прибежит. Конечно, для начала набив себе цену молчанием, но прибежит. Ей следовало только еще немного подождать.       Расставшись с краснолюдом, она чуть-чуть погуляла. Дошла до места, где обрывала дикую малину, повернула обратно. Дуб с корнями выше ее головы ей еще видеть не доводилось, это значило, что она или не забиралась так далеко, или обходила его кружными тропами. Наирэ не любила терять контроль, а идти к месту встречи, слабо представляя где оно, значило совсем ничего не контролировать. Она дождалась, пока краснолюд уйдет подальше, чтобы вернуться и обшарить все ближайшие кусты в поисках дуба и корней. Да и погода была такая прекрасная, что шанс в последний раз побродить по лесу, ничего не делая, упускать не хотелось. Дома ее ждала Адела с недовольным лицом — она все чаще будто забывала что хмуриться не обязательно. Ее мысли занимал только Крив, тряпки на стирку, микстуры на продажу, корзина с шитьем и куча других дел. Совершенно неважных по мнению Наирэ, и ужасно запущенных по мнению Аделы. Стоит вечером сказать «Они все знают», и из дома она больше не выйдет. До дуба и обратно, бегом, чтобы у Аделы не было и шанса учинить скандал.       Домой не хотелось так сильно, что Наирэ забыла про страх одиночества. Лес уже не казался ей большим. Он перестал походить на океан, превратился в лужицу у порога, в которой мочат ноги соседские дети. Она нашла дуб, огромное величественное дерево, упавшее, видно, от старости, слишком быстро. Корни кое-где сгнили, кое-где были погрызаны, но торчали высоко, и правда выше ее головы. Прикинув, достал бы до самых верхушек Иорвет, Наирэ прошла вдоль ствола. Выбрала место посуше, и уселась пообедать. Развернула платочек со скромным пайком, который Адела собирала ей на день. Еда в лесу становилась вкуснее. То ли потому, что ни о каких хлебе, яйцах, сыре и сушеных яблоках в дороге обычно мечтать не приходилось, то ли из-за приятно гудящих после ходьбы ног. В любом случае, перекусила Наирэ с удовольствием, растягивая одно несчастное яйцо на подольше.       С тех пор, как она пришла в себя совершенно нагая и растерянная недалеко от Аделиного дома, мозг у нее работал чудно. Доведись ей попасть обратно, в места где она родилась и выросла, вряд ли бы у нее получилось найти дорогу к дому, или купить килограмм яблок в магазине. Зато стоило подумать об увечье Иорвета, как тут же всплывало в памяти размытое описание болезни, о существовании которой она знала непонятно откуда. Наирэ помнила зачем нужно электричество, могла рассказать о противогазе, с легкостью объяснила бы что такое фронтиспис, почему-то считала, что один кусочек лучше бы пережевывать двадцать раз. В ее голове толклись обрывки ненужных знаний, где-то услышанных и вычитанных в те времена, когда Наирэ еще умела читать. Порой мозг подкидывал их ей, будто играясь: «Скажи этому зазнавшемуся херу, что у некоторых обезьян нет клыков!», «Подумай о своем здоровье, раз уж ты так ужасно питаешься, давай-ка хотя бы будем пережевывать это яйцо тщательно».       Каким бы глупым или странным ей ни казалось двадцать раз мусолить один и тот же кусок яйца, Наирэ послушно делала это. Ей нравилось сидеть в потоках рассеянного света, дрыгать недостающими до земли ногами, бездельничать и собирать внутри головы пазл. Что еще она помнит о питании? Откуда узнала о фронтисписах? Где впервые увидела противогаз?       Хороший отдых, любимое занятие или просто секундочка передышки всегда оборачивались для Наирэ чувством вины. И чем больше времени она «теряла попусту», тем жестче потом грызла себя за это. Такой уж у нее был характер. Начав перечислять все съедобные грибы, которые знала, она вдруг, нехотя, но не жалея себя, взглянула на дуб со стороны. Посреди леса, устроив задницу на поваленном дереве, сидела здоровая кобыла, и двигала, двигала, двигала челюстями. Безжалостный внутренний взгляд, удовлетворившись увиденным, метнулся к дому. Там Адела, согнувшись в три погибели над кадушкой, стирала исподнее, штаны и пеленки Крива. Перед Наирэ предстали и посеребренные кое-где волосы, и собравшийся гармошкой лоб, и покрасневшая кожа пальцев.       Кинув недоеденное в корзину, она двинулась к дому. Адела всячески показывала свое недовольство, но ни разу и слова грубого ей не сказала. Понимала, что пройдет день, неделя, месяц, и Наирэ застыдится безделья, и тогда знай, вей из нее веревки сколько влезет. Пробираясь сквозь молодую поросль, Наирэ прощалась с лесом — теперь уж о длительных прогулках ей будет мечтаться всю зиму.       На следующий день она отнесла краснолюду запрошенные настойки и немного мази. Адела пока еще не умела определять заболевания по описанию в пару слов, поэтому наказала эльфу-часоточнику прийти самому. К дубу ли, к дому — неважно. Идею с полотенцем она встретила молча, но одобрительно кивнула. Для Наирэ этот жест был высшей похвалой —в последнее время доброе слово совсем забыло к знахарке дорогу, да и улыбка навещала нечасто.       С того дня, как Наирэ одолела совесть, мир в их доме вернулся на круги своя. Крив продолжал пускать слюни, дергать руками, мычать и опрокидывать на себя чашки с бульоном. Он ссался в постель, магнитом притягивал в дом мать, досаждал своим присутствием и Наирэ, и Аделе, и нелюдям. Наирэ с Аделой не говорили этого вслух, но по глазам друг друга видели — лучше бы он умер. Сил переворачивать одеревеневшее от долгого лежания тело уже не было. В доме постоянно воняло мочой и дерьмом, ни одна трава не могла перебить этот, казалось, въевшийся в древесину, запах. И если Киарана Адела силилась поднять, зная, что шанс у того есть, то Крив был безнадежен, как птица с простреленным крылом. Единственной, кто все еще верил в чудо — мать. Отец, притащивший сына под руки в хату знахарки, больше ни разу не появился на пороге. Вряд ли он стыдился этого факта, больше озабоченный тем, что единственный наследник хаты и чахлой коровы, перестал быть его гордостью. Превратился в паразита, причину стыда перед деревенскими мужиками, а скоро, стараниями Аделы, Наирэ и своей матери, обещал стать местным дурачком, на потеху детворы, бывших друзей и девок.       Нелюди тоже надеялись и верили в скорую кончину Крива. У них он стоял, как кость в горле. На встречи теперь приходилось тратить больше времени — сначала к хате отправляли разведчика. Он проверял, висит ли на крыльце полотенце. Иногда ему удавалось зайти и перекусить, как раньше. Пока он ел, Наирэ успевала выполнить небольшие поручения от Иорвета — собрать кулек с травками, что-нибудь заштопать, рассовать по углам новые, гораздо скромнее прежних, подарки. Чаще же, она выскакивала в домашнем платье под снег, бежала в лес и там принимала заказ на микстуры, и договаривалась встретиться на следующий день у поваленного дуба. Тогда речи не шло о горячей домашней еде, о разговорах у печки, о сушке промокших насквозь сапог, и стыдливой просьбе посмотреть нарывающий палец или болючий чирей на лбу. По лицам эльфов и краснолюдов Наирэ видела, как не нравится им новое положение дел. Как муторно им идти через лес вечером, почти ночью, чтобы голодными и пустопорожними возвращаться обратно.       Терпение заканчивалось, и, в очередной раз ворочая безвольное тело, Наирэ задалась вопросом на кой черт им все это. Она так сильно устала от Крива, чувствовала себя настолько вымотанной, что не постеснялась задать вопрос вслух. Адела ответила ей скупым кивком — она тоже не видела причин оставлять Крива лежать в их доме. На следующее утро, когда мать заступила на свою нескончаемую вахту на их крыльце, Адела сказала ей то, о чем все они знали с самого начала.       — Мы его не лечим. Он занимает место, тратит кучу времени и микстур, и при этом он совершенно безнадежен. Я могла бы помочь уже десятку-другому людей, но надрываю спину, переворачивая твоего сына с боку на бок. Забирай его домой, ежели еще во что-то веришь. Ну а не хочешь, так не приходи больше. Дай мне без угрызений совести помочь твоему сыну уйти.       Во второй раз Наирэ увидела отца Крива. Он пришел вместе с матерью тем же вечером, взял изрядно полегчавшего парня на руки, и не говоря ни слова, убрался восвояси. Адела проводила его недобрым взглядом, но в перепалку вступать не стала. Да и спорить им больше было не о чем — Крив наконец-то отправлялся домой, ответственность за него передавалась родителям, которых изначально предупреждали — шансов мало. Мать Наирэ было жаль, а отец ей виделся лицемером и трусом. Ни разу не пришедший навестить сына, он предпочитал мучить его, лишь бы не брать ответственность за смерть на себя. Ему было гораздо проще предоставить решать вопрос случаю и богам, жене или знахаркам.       — Дрянь какая, — поддержала ее мысли Адела.       Просто отпустить больного из своего дома она, конечно, не могла. Мать теперь получала лекарства, отмеряемые с точность до миллиграмма. Адела ходила к ним проведывать больного, давала рекомендации, помогала мыть и кормить Крива. Наирэ выдохнула — как подмастерье она оставалась дома, и даже имела право не проявлять желания ходить и подтирать чужую задницу. У нее было и своих дел полно — готовить, мыть, кормить скотину, вычищать хлев и, конечно, принимать в гостях эльфов и краснолюдов.       С крыльца окончательно пропало полотенце, и больше не приходилось выбегать в лес, заслышав намек на условный сигнал. Гости снова задерживались, не скупясь делились новостями, ели и пили, грели озябшие руки о печку и сушили промокшие портянки. Наирэ с радостью ставила перед ними тарелку, слушала рассказы, задавала вопросы. Жизнь вернулась в привычную колею, тяжелые месяцы бесконечных больных остались позади, и посидеть вечером с Файолом или Одо за разговорами было приятно, словно у них за короткий срок успели появится свои маленькие традиции и ритуалы. Единственное, что заставляло переживать — Иорвет. Он так и не объявился. Ни разу не пришел на место встречи у дуба, не передал ни словечка в ответ на сообщение в тот последний теплый осенний день. Игра больше не волновала и не забавляла Наирэ, она казалась даже не обременительной, а откровенно издевательской. Настроение менялось, словно пьяное — от уныния до злости и обратно. В один день Наирэ утешалась мыслью, что к ней приходит Файол, и уже только этого достаточно. В другой клялась себе не открывать дверей в следующий раз, если на пороге не будет стоять Иорвет. Но чтобы она не воображала и чтобы ни думала, Иорвет не шел у нее из головы. И было уже не разобрать, кто с кем на самом деле играл и играет.       Последнее напоминание о жестокой в этом году осени скрылось под белым полотном. Несколько дней шел снег. Крупные хлопья падали на домик, поле, деревья. Они скрадывали неровности дорог, украшали выгребные ямы и курятники. Ставили на паузу и так скромные мечты и ожидания деревенских людей, запертых среди леса и зимы на долгие месяцы студеных морозов и непролазных сугробов. Кое-где еще находились темные проплешины голой земли, но в большинстве мест Наирэ проваливалась по щиколотку, а иногда и по колено, хотя зима только-только началась.       Настала пора самого тяжелого времени для деревни. Наирэ еще помнила слова Татяны о первой оттепели, когда вылазят из-подо льда утопцы, оттаивают гули и накеры, а скудная еда только и делает, что еще быстрее испаряется со стола. Да, весной было не менее тяжело, а может и голодать приходилось побольше, но с теплом переживания уступали место неясной надежде на что-то хорошее. Все ждали лета, радовались капели, и трудности истончались, мельчали в свете еще слабых солнечных лучей. Зимой же ни дня не проходило без мыслей о холоде, кончающихся запасах, погибающих от морозов озимых посадках.       В этом году, к постоянной темноте прибавился Крив. Материнский уход пошел ему на пользу. Он очнулся, начал двигаться, пытался говорить. Ни о каком выздоровлении речи не шло. Должно быть, несмотря на предупреждения, родители надеялись на чудо, но его не случилось. День, когда Крив открыл глаза, стал лучшим и, одновременно, худшим днем в их жизни. Он все еще махал руками, мочился под себя и мяукал что-то на своем, одному ему понятном языке человека, со взбитым, как яйца, мозгом. Кроме очевидных проблем Крив начал доставлять и другие — он стал агрессивным. Дрался, пинал мать, размазывал по кровати и стенам еду и говно, орал. Особенно плохо ему делалось ночью и в наполненные темнотой дни, когда непрекращающийся влажный снег залеплял окна. По скупым на подробности рассказам Аделы выходило, что родители быстро перестали благодарить богов за оставленную их сыну жизнь. В деревне Крив прослыл прокаженным. Опасным сумасшедшим. Люди теперь сторонились и отца, и матери парня, обходили десятой дорогой их хату. Наирэ не винила местных — все, что рушило для них и так шаткую нормальность, получало ярлыки «Опасно!» и «Не подходи — убьет!», а Крив своим демоническими воплями по ночам нарушал не только нормальность. Он наверняка не давал спать, пугал набожных стариков и доводил до истерики детей. Когда в очередной раз он начинал орать и пинаться, родители прибегали к Аделе и та уходила. Бывало на весь день и всю ночь. Отпаивала Крива успокаивающими отварами, пеленала как младенца, и помогала матери и отцу не свихнуться.       — Не знаю, вернусь ли сегодня, — Адела вздохнула, влезая руками в тяжелый тулуп. — Мать говорит, у него снова припадок.       Адела и Наирэ не обсуждали это, но обе понимали, что лучшее решение проблемы — положить на лицо Крива подушку. Избавить от мучений самого Крива, семью, соседей, знахарку, и бог знает кого еще, пока неизвестного им всем, но уготованного судьбой попасть в историю позже.       Его мать не согласилась бы с их мнением, настроенная нести свой крест вечность.       — Все будет хорошо, последнее о чем тебе нужно волноваться — это как я тут управляюсь.       — Проводить ночь в одиночестве рядом с лесом не слишком приятно, уж я то знаю, — Адела наконец натянула тулуп, и развернулась к Наирэ лицом.       Каждый раз, уходя на всю ночь, она волновалась. По-началу Наирэ думала, что подруга боится за дом — все-таки не каждый день ей приходилось оставлять его на человека, с трудом управляющегося с печью, но оказалось что страхи Аделы были совсем иного толка. Она надумала себе Наирэ, которая оставаясь один на один с темным домом, не может спать, и дергается от каждого шороха.       — Проводить ночь рядом с лесом почти так же, как в самом лесу, только теплее, — Наирэ улыбнулась. — Я ведь уже говорила — все хорошо, я совсем не боюсь. Иди, его родители наверное на стенку лезут.       — Если он не размазал по ней кашу…       Заправив под платок темную прядь Адела вгляделась в лицо Наирэ, ища там недовольство, страх или осуждение. Она проделывала это каждый раз, когда уходила на всю ночь, и снова, и снова Наирэ провожала ее в дорогу улыбкой. Ей было чем заняться одной, скрипы пустого дома ее не пугали, и, хотя под разговоры дело шло быстрее, она не обижалась на зачастившую к Криву подругу. Чаще, смотря ей вслед с крыльца, Наирэ испытывала облегчение — заниматься этим беспросветным кошмаром нужно не ей.       В печке трещал только разожженный огонь. На столе горела тоненькая лучинка, отбрасывая рыжее пятнышко света. За окном сквозь серую дымку сумерек проглядывал частокол спящих деревьев. Наирэ устроила на коленях обрывки старой рубашки, поудобней перехватила ножницы. То и дело сверяясь с изнанкой, она вырезала нужный кусок ткани. Вырезала сосредоточенно и аккуратно, прикусив губу и не сводя глаз с начертанной тонким угольком полосы. Один неточный вжик ножницами мог испортить несколько дней ее работы, десятки дней работы искусной вышивальщицы из далекого прошлого и огромный сюрприз, который, как Наирэ надеялась, ей доведется преподнести Иорвету. Если он все-таки соблаговолит прийти к ней сам.       Лучина еще не успела выгореть наполовину, когда в дверь нетерпеливо и сильно постучали несколько раз. Наирэ бросила в окно взгляд, но там все еще виднелись припорошенные снегом деревья. Работа так заняла Наирэ, что она с трудом могла определить, сколько минут или часов просидела над рубашкой.       — Адела? Забыла что-нибудь?       Она поднялась, откладывая рукоделие на стол, и в пару шагов оказалась у двери в сени. Тонкое платье, которое она носила в доме, колыхнулось, ноги обдало ледяным воздухом. По голой коже тут же поползли мурашки. Не успела Наирэ дойти до второй двери, та отворилась сама.       — Cead, Tealt.       Иорвет насмешливо улыбнулся и раскинул руки, словно бывал в гостях чуть ли не каждый день и привык к горячему приему. От неожиданности Наирэ совсем забыла, что собиралась говорить или делать, если он вдруг объявится на пороге. Она только и чувствовала, как ветер задувает в сени снежную крупу, и та кусает ей ноги.       — Заходи, — она отошла от двери, — очень холодно.       Не растерявшись Иорвет вошел, и затворил за собой дверь. Стянул с плеч меховую накидку, сбил налипший на обувь снег.       — Разувайся, у меня полы помыты.       — Даже не обнимешь? Я надеялся ты обрадуешься, кинешься мне на шею.       — Зачем ты пришел? — проигнорировав выпад, спросила Наирэ. Они наконец вошли в дом. На столе все еще горела лучинка, освещая лежавшую рядом рубаху. Наирэ схватила ее и, не глядя на облокотившегося на косяк Иорвета, сунула под одеяло. Ножницы со звоном упали на пол, и она не стала их поднимать.       — Рукодельничала?       — Ответь на вопрос. Аделы нет, и я не знаю когда она будет. Если у тебя к ней дело, то приходи завтра или пришли кого-нибудь.       Иорвет нахмурился.       — Где она? Уже поздно, чтобы шляться по деревне.       Наирэ почувствовала, как в ней поднимается волна раздражения. Пока маленькая, словно на море поднялся обманчиво легкий ветерок. На горизонте же сгущались тучи. Наирэ вдохнула поглубже, пытаясь не поддаваться на провокации Иорвета и собственной обиды. Они с эльфом вспыхивали одинаково легко, и вполне могли устроить драку.       — Адела работает. Так зачем ты пришел?       — Мне нужен свиной жир. Много, — неожиданно покладисто ответил Иорвет.       За окном что-то ударило, чавкнуло и снова стало тихо. Наирэ вгляделась в темное заснеженное марево.       — Что это?       — Это причина, почему оставлять молодую женщину одну ночью — плохая идея. Может произойти все, что угодно. Кто-то в деревне знает, что ты одна?       — Иорвет, — Наирэ шумно выдохнула, — не начинай. Мы не виделись с лета, а ты хочешь почитать мне нравоучения?       — Нет, я хочу пообниматься. Я ведь уже сказал об этом.       Она отвела взгляд от окна, в которое пялилась с тех пор, как они вернулись в дом. Иорвет снова насмешливо улыбался, но в единственном глазу не было и намека на веселье. Он ждал реакции, и Наирэ могла поклясться, волновался — уголки губ подергивались, неприкрытая платком щека порозовела. Любой его вздох или движение сейчас представлялись одновременно и обманом зрения, и воплощением ее мечт. Она могла объяснить его румянец прозаично — он долго шел, оказался в желанном тепле, стоял перед ней в тусклом свете лучины. Пусть Наирэ обманывалась, и Иорвет не волновался, но ей хотелось думать именно так, и видеть в небольшом розовом пятнышке след смущения и нетерпеливого ожидания.       Она шагнула к нему, и положила руки на грудь, с той же непосредственной легкостью, как он пару минут назад предложил обняться.       — Почему так долго?       — Я не мог просто уйти, потому что захотел. Этого бы не поняли.       — Тогда выходит, у нас мало времени?       За стеной снова раздалось угрожающее чавканье. Наирэ встрепенулась, осознавая, что за короткий миг успела о нем забыть. Иорвет приобнял ее за плечи, не дал отстраниться. По его лицу снова растеклась насмешливая улыбка.       — Что это? — ее больше пугал не звук, и не угроза, оказавшаяся так близко к дому, а своя реакция на Иорвета. Рядом с ним у нее совсем отключался мозг.       — Это Файол разделывает тушу оленя.       — Тушу? — от удивления у нее приоткрылся рот.       — Должен же я заплатить за свиное сало. У вас будет много мяса, хватит на всю зиму.       — Иорвет это…       — Ты скучала? — не дав ей начать рассыпаться в благодарностях, спросил он.       — Безумно. Я ждала тебя каждый день.       — Maith.       Он не снял перчатки, и грубая холодная с мороза кожа обожгла Наирэ шею. Пальцы сжались на загривке, притянули ближе. Иорвет наклонился, и его дыхание коснулось губ.       Признание ему польстило — он с трудом сдерживал улыбку. Поддавшись давлению сильной, но нежной руки, Наирэ потянулась навстречу. Будто смущенно прикрыв глаза, она прижалась к Иорвету грудью, и легонько дернула завязки красного платка.       — Мне он не нравится, — шепнула она Иорвету в самые губы.       Он выдохнул чуть громче, когда тонкий ремешок свалился с головы и пряжка со звоном ударилась об пол. Одной рукой обвив талию, а другую запустив в растрепанную косу, он заставил Наирэ отклониться. Она вскрикнула, почувствовав как зубы прикусили тонкую кожу у отрезанного уха. Иорвет спустился ниже, провел языком от ключицы до подбородка, слегка тронул уголок губ и, наконец, поцеловал по-настоящему.       Их первый поцелуй был баловством. Наирэ хотелось его раззадорить, намекнуть на свои чувства, пообещать продолжения, чтобы он и думать не смел бросить ее в деревне и забыть. Она лишь на секунду прикоснулась к нему и тут же сбежала, а Иорвет не попробовал ее остановить или продолжить начатое. Сейчас и разговора не было о том, чтобы оборвать поцелуй, отстраниться друг от друга после первого прикосновения. Иорвет не давал ей и шанса на отступление. Его руки стискивали талию, а губы впивались почти больно.       Иорвет целовался так, словно хотел вынуть из нее душу. Напористо, грубовато, глубоко. Не спрашивая разрешения, не интересуясь удобно ли ей, нравится ли происходящее. Он командовал парадом, и ни на секунду не усомнился в том, что Наирэ послушается, сделает все, что он захочет. Она чувствовала как вздымается его грудь, как бьется пульс на шее, прямиком под ее запястьем, как руки, скользят по спине, медленно, но неотвратимо, задирая платье.       Румянец жег ей щеки. Тело горело. Хотелось одновременно развести ноги пошире, и сжать коленки. Она всхлипнула, послушно отвечая на жесткий поцелуй. Поддаваясь движению рук и легким подталкиваниям, сделала несколько шагов назад, пока бедра не уперлись в край стола. Иорвет с силой провел ладонями вниз, заставляя ее вздрогнуть, сжал ягодицы и резко подсадил на стол. В следующее мгновение, он уже развел ей колени, скользнув наглыми руками под юбки, и устраивая ладони на голых подрагивающих бедрах.       — Подожди, — Наирэ попыталась отодвинуться, упираясь Иорвету в плечи, но он будто не заметил сопротивления.       Снова легко прикоснувшись к уголку губ, он спустился поцелуями по шее, то и дело прикусывая кожу. Наирэ все труднее было собраться с мыслями.       — Иорвет… — он лизнул ключицу, тихонько подул на влажный след, и ее тело вздрогнуло в ответ, — Файол же…       — Он ушел. Слышишь? На улице совсем тихо.       Наирэ не слышала ничего, кроме биения своего сердца, и горячего дыхания, опаляющего кожу в вырезе платья. Вздумай парочка медведей выйти из лесу и станцевать у нее на крыльце, она бы и внимания на них не обратила.       — Пожалуйста, подожди, — из последних сил, слабо понимая зачем это делает, она оттолкнула его.       Иорвет наклонил голову, улыбнулся. Отстранившись взглянул на нее вопросительно, без всякого намека на раскаяние. С разбитым на две части лицом, припухшими алыми губами и насмешливо вздернутой бровью он был само воплощение порока. Страстное создание, поддавшееся инстинктам, и ничуть не сожалеющее об этом. Жаждущее продолжения здесь и сейчас.       Наирэ снова толкнула его, уперлась ладонями в грудь, пытаясь слезть со стола. Иорвет не поддался, готовый к сопротивлению. Готовый сломить его, если потребуется. Пальцы под юбкой сжались, предупреждая, но не делая больно. Иорвет не пытался сдвинуть их выше, лишь удерживал Наирэ на месте, но она все равно испугалась.       — Отпусти меня, — ее голос дрогнул от злости.       — В чем дело? Тебе не нравится? — Иорвет разжал пальцы, и погладил пылающую кожу.       — Я на это не соглашалась.       — Да? А я думаю, что соглашалась. Иначе зачем ты кинулась мне на шею? Ведь именно на это ты и рассчитывала, да? На подарки, встречи, удовольствие. Я дам тебе все, что захочешь. Даже больше, чем ты в силах унести.       — Я не хочу… — она заговорила еще до того, как поняла что собирается сказать.       — Врешь, — Иорвет склонился к ней, и зашептал в самое ухо. — Я всегда знаю когда ты врешь, mo tealt.       Наирэ отстранилась, едва ли осознавая сказанное. Ей чудилось, что у нее жар, так мутно было в голове. Ничего не шло на ум в ответ, и она совсем не помнила почему решила прервать поцелуи.       — Ты хочешь меня, — вкрадчиво продолжил Иорвет. — У нас есть вся ночь. Теплый дом, удобная кровать. Другого шанса может не представиться. Подумай хорошенько.       Даже когда она сидела на столе, Иорвет немного возвышался над ней. Распаленный и покрасневший. Растрепанные волосы свешивались ему на лоб, ничуть, впрочем, не скрывая шрама. Бордовые веки и дырка под скулой не казались Наирэ отвратительными. Но и красивым Иорвет не был. Впалые щеки, тени под глазами, россыпь черных точек на подбородке и носу, раздраженная морозом кожа. Он жил как разбойник, и выглядел как разбойник. Ничуть не романтичный в своей дикости и грубости. Наирэ провела ладонью по его шее, зачесала назад непослушные волосы. Небольшая заминка дала ей время отдышаться, и движения вышли мягче и нежнее, чем предшествующие поцелуи. Настроение изменилось, туман в голове рассеялся. Она почувствовала что снова контролирует если не ситуацию, то свое тело, и улыбнулась.       — Тебя не было несколько лун, — с легким упреком сказала она, продолжая поглаживать Иорвета по волосам, и смотря ему в лицо. — Я думала, что не пущу тебя на порог, когда ты объявишься, и после этого ты просто хочешь нагнуть меня, будто я какая-то шлюха. Если ты ожидал, что я запрыгну на тебя при любом удобном случае, то забирай свое мясо, и уходи.       Иорвет отстранился и, наконец, убрал руки из-под юбки. Нахмурился, то ли почувствовав перемену настроения, то ли из-за сказанных с легкостью слов.       — Для начала я тебя покормлю.       Теперь ей совсем не хотелось слезать со стола. Инициатива перешла в ее руки, и было так удобно дотянуться губами до обветренной щеки, поцеловать, скользнуть кончиком языка по шраму, забросить одну ногу Иорвету на бедро и бесстыдно притянуть его ближе.       — Потом мы поговорим. Я хочу знать как часто ты собираешься пропадать надолго, и отделываться от меня побрякушками.       Волосы у Иорвета были грязные, но Наирэ снова пропустила пряди между пальцами. Сжала их на затылке, и потянула назад. Ей пришлось немного согнуться, чтобы лизнуть замысловатую вязь татуировки.       — И после этого, возможно, я подумаю — лечь мне с тобой или нет.       Она слегка толкнула его в грудь, едва прикасаясь пальцами. Иорвет отступил на полшага, давая слезть со стола. Он больше не пытался удерживать ее, но морщинки на его лице разгладились. Кажется, новая игра приглянулась ему больше, чем собственная горячечная страсть.       Будто соглашаясь с правилами, он поднял из-под табуретки упавшие ножницы, кинул их на кровать и сел, вытягивая в проход бесконечно длинные ноги.       — Ну что ж, поесть перед делом будет не лишним, — он улыбнулся, и нырнул рукой за пазуху. — Не против, если я покурю, пока ты накрываешь на стол?       Внимательно наблюдая за ней, Иорвет раскурил трубку. Сквозь неуловимый сизый дым, Наирэ видела озорное предвкушение в его взгляде. Перед каждой затяжкой он облизывал губы, и они тоже поблескивали, еще больше дополняя образ змея-искусителя. Вальяжно откинувшийся на стену, со следами легкого румянца на щеках он походил на сатира. Бесстыжий и развязный в своих желаниях.       Он знал, что ему стоило лишь скользнуть пальцами дальше под юбки, и Наирэ сдалась бы без боя. Послушно раскрылась, и впустила его во влажное разгоряченное нутро.       Она знала, что вальяжность наиграна, и Иорвет с трудом терпит неприятно упирающийся в завязки штанов член. И они оба знали чем закончится эта долгая ночь, предоставленная только им одним, но тянули время наслаждаясь новой игрой. Для начала поесть, потом поговорить. И под конец рухнуть в омут. Топкий, наполненный болью и желаниями омут, который их уже не отпустит.