Сезон мертвого времени

Все вещи от родителей и маленького меня отправились в старый гараж почти на окраине города. Там была и книга. Хотя я даже и не надеялся ее найти. Я помнил ее только по обложке и обрывкам названия, ибо читал произведение в глубоком детстве. Было это так давно, что даже не я ее читал — я слушал, как ее читает мне мама. С другой стороны — терять было нечего. Я знал, как выглядит гараж, и знал, как до него добраться. Труднее всего оказалось достать ключи. Их я раздобыл у тетки, оправдав это нахлынувшей ностальгией, она немного прослезилась и с отблеском добродушного сочувствия в глазах отдала мне ключи. В тот момент я чувствовал себя лжецом и гадом. Но жуть как хотелось туда попасть. Сидя в автобусе, я представлял его в самых непривлекательных красках: плесень, живая пакость, старость, заброшенность, вонь. Не здание, а бомж, ей богу. Сам я был не лучше: дерганный, голодный и замерзший. Мне казалось, что если я сейчас посмотрю на себя со стороны, то увижу испуганного человека, почти неврастеника или параноика. От чего я стал таким, не знаю. Не сказать, что я нервничал при мысли о том, что могу найти и фотографии родителей, и их вещи. Нет, я нервничал, но вместе с тем мог держать себя в руках. Хотя откуда мне знать, что я мог? Коридор гаражей был длинным, как кишка, и грязным, как двухнедельные носки. Ворота разных цветов были похожи на старые выцветшие картины: линии стерлись и остался только оттенок полотна. Но даже несмотря на пестроту гаражных "лиц", мне они казались серыми. У моего гаража были большие черные ворота, у которых разрастались сорняки и молодые побеги клена. Еле справившись с заедающим замком и поржавевшими петлями двери, я все-таки забрался внутрь. Здесь было почти так же, как я себе представлял, только насекомых не было видно. В темноте нутро гаража казалось сырой и пугающей пещерой. Мелкий мусор под ногами хрустел, как обглоданные и иссохшие кости. В потемках и поисках света, я запнулся о какую-то канистру, разбил какие-то банки с вареньем и обматерил собственный самокат. Но все же нашел лампу, которая с недовольно-удивленным треском и миганием пришла в себя и осветила хлам. Все, что попадалось в руки, было мне незнакомо и ново. Только спустя время я вспоминал о предмете и о том, какую роль он играл в моей жизни. Альбомы же вообще были откровением — не меньше. Из них я почерпнул то, что у меня были дедушки и бабушки, мамины и папины друзья, какие-то праздники. Это была чуть ли не другая жизнь, в которой я любил оригами и деревянные конструкторы. Она была яркая, насыщенная событиями, друзьями. У меня было хобби, интерес. Тогда я даже не думал, что могу это забыть. Не думал и о том, что это закончится. А сейчас это в моей голове кое-как укладывается. Я проторчал там пару часов, как мне показалось, а когда вышел с победой и, к слову, грязный, как дворовая псина, на улице уже смеркалось. Гаражный коридор оживился огнями фар, говором машин и людей. Ворота скрипели, с грохотом открываясь и закрываясь. Я не решился помешать этой процессии и вышел на остановку через дворики. Прогуляться — всегда полезное занятие, и поэтому у остановки я решил идти домой пешком. Попутно заглянул в магазин, потому что голод стал невыносим. Я мирно шагал, стараясь не подавиться холодным бутербродом с котлетой, и успевал глядеть на скупое великолепие почти ночного города. Грязно-апельсиновые фонари и сухой холодный воздух, в котором картина перед глазами становится четче. Темные аморфные пятна дворов, чья темнота уходит в самое небо, огибая оранжевый свет. И вдруг я почувствовал, что видел все это раньше. Совершенно все повторилось. Я застыл на месте, в испуге оглядываясь, но никого не заметил. Это напугало еще больше. Неожиданно я осознал, что большую часть времени пребываю в абсолютном одиночестве. А когда понял, что не замечал этого прежде — совсем растерялся. Это было ужасно. Вот она, вся красота, а мне и рассказать о ней некому. Не с кем на нее посмотреть. Некому показать фотографию, если он не может стоять рядом. Некому послать открытку, хотя бы завтра. Ком хлеба и мяса застрял в горле, а я не мог его проглотить. Казалось, это вовсе не тот ком, о котором я думал. Я рванул с места, широко взмахивая ногами, в сторону дома. Улица сделалась монстром и, как от всякого монстра, я удирал от нее со всех сил. Она не преследовала меня, оставаясь на месте — окружила. Казалось, монстр меня уже сожрал, а теперь переваривает, хочет чтоб я что-то понял и остался с ним. Его больше никто не любит. Все рвутся к морю или рекам огней, кричащим проспектам. Дома я успокоился, осев тушей в коридоре. Джимми тихо сидел рядом, понимал, наверное. Я бы спросил у него:"Кто этот монстр, Джим?". Думаю, он ответил бы:"Ты перепутал чудовищ". От этих диалогов стало совсем тошно. Будь у меня хоть кто-то, этого бы не случилось. Я бросил находки в угол у стола и отправился за чаем. Потом решил остаться на кухне и записать в тетрадь все, что почерпнул из этого похода. На кухне я мог курить, открыв окно и включив вытяжку, которая только гудела, не принося пользы. Всегда должна быть вещь бесполезная, которая просто работает, но ничего не приносит. Таким был и я: выглядел нормальным, функционировал как нормальный, но на самом деле — пылесборник, непригодный даже для красоты. Но куда было деваться, если я уже есть? Пришпиленный к жизни болтами размером с ладошку и толщиной со все те учебники, которые открывал только в школе. Благо что я не так значителен, точнее, вообще не значителен, и можно жить и по-другому: тратить дни на поиски того, чего никто, кроме меня, и не помнит. Я спрашивал у тетки, что за женщина была на фотографии рядом с мамой: высокая, широкоплечая, с веселым лицом. "Я такую не помню", — сказала она. А когда я смотрел на фото — вспоминал отрывочные картинки, почти бессмысленные: они сидели с мамой на кухне, пили и смеялись, квартира была другой, а я совсем маленьким, эта женщина хотела посадить меня к себе на колени, но забыла о сигарете между пальцев и случайно прижгла мне руку. Она так долго извинялась, сразу перестала быть улыбчивой и чуть ли не плакала, успокаивая меня. Эту женщину помнил только я, возможно, она была другом семьи, потому что ее лицо казалось очень знакомым и добрым. Тогда не удивительно, что ее помню только я — вся та семья, с которой она дружила. Раньше делали сразу три, а то и больше, копий фотографии, чтобы потом кому-то отдать или оставить "на всякий случай". У этого фото была всего одна копия, которую я тоже прихватил, как и записную книжку мамы. Я долго мучился, стараясь вспомнить ее имя, но получилось у меня, только когда я увидел ее имя в книжке. Там был и домашний телефон, который, как я думал, сменили, но все же позвонил. Сначала она не узнала меня, но, услышав фамилию, ее голос задрожал. Я предложил встретиться, и она согласилась. Только спустя время я понял, зачем это сделал: я хотел, чтобы она знала — ее помнят. Я передал ей фотографию, и она тут же расплакалась, ей было больно, по лицу было видно, как щемило и екало в груди, но вместе с тем она была рада, ведь даже если это боль — она получила еще хоть кроху от этой семьи. В этом мы были похожи, только у меня не екало и не щемило.