Сезон мертвого времени

Той ночью я вышел на прогулку, погода была до прелести отвратная: морозно и моросил дождь, оседая тяжелой влагой на вездесущий асфальт. Я шел по одной из центральных улиц, воображая, кто здесь мог ходить до меня. Воображение предпочло нарисовать мне журналиста, что работал в местной газете и тайком печатал в ней свои короткие саркастичные рассказы. Он был высоким и тощим, вечно голодным — во всех смыслах. Семьи у него не было, точнее, они не считали его родным. Он любил крепкое словцо, особенно, когда его ботинок угодит по весне в лужу, до невозможности пакостную. Он носил серое пальто, думая, что оно его украшает куда больше, чем небритое лицо. Приподнимал воротник, когда зимний ветер норовил застудить шею, как делал и его отец. Не терпел он свитеров с высоким горлом, шарфов, галстуков, холодных блинов и надоедливых соседей. Умер же он в рощице, под своими окнами. Инфаркт схватил его так быстро, что он и не успел обрадоваться тому, что все уже сказал. И не только в газете. Медленно, но я добрел до окраины района, возвращаться мне категорически не хотелось. Начинался мост над черной и бурной рекой, который отделял нас от большого мира. Утро начинало наглеть, осветляя небо и прибавляя холода, который лизал мне кончик носа. Народа совершенно не было, как и машин, город позади не собирался просыпаться ближайший час-полтора. Я сел на перила моста, свесив ноги над рекой, которая шуршала далеко внизу, словно змея, ползущая по мертвой листве. Я решил, что нашел панацею от этого гнетущего состояния, преследующего меня уже черт знает сколько. Жизнь стала похожа на описания бессмертности в каком-то псевдолюбовном романе. Казалось, я потерял свой излюбленный и дорогой уму срок годности. Почему-то мысли о том, что я когда-то умру, грели душу, и жизнь больше не казалась такой несправедливой. "Это не вечно" — так я думал, когда мне было тошно, и это действительно помогало. Лучше любого успокоительного. Я посмотрел на черного змея внизу, который впитывал в себя отблески, попадающие на его спину. Меня тянуло прыгнуть. Я почти чувствовал сопротивление воды на ступнях и обволакивающий мокрый мороз, что впивается в мою кожу наждачной бумагой. Я схватился за перила и опустился над водой, стараясь высмотреть то, что меня так привлекло, но видел только глянцевую рябь. Руки дрожали, и хватка ослабевала, но я и не думал сесть в прежнее положение. Вдруг меня схватили со спины и рывком повалили на тротуар. Я не успел понять, что случилось, но меня быстро подняли на ноги. — Хочешь умереть — делай это дома, — ровный голос прозвучал откуда-то слева. Я обернулся, но там никого не было — говоривший уже стоял передо мной: ростом ниже меня, с непослушной копной голубых волос, блеклыми глазами и мелкими черными веснушками на скулах. — Я не имею права умереть на улице? — возмущенно спросил я. — Спасут. Вероятнее всего. Это было куда лучше, чем безразличие, напоминающее о жестокости бюрократов. Девушка сутулилась, спрятав руки в карманы, за спиной у нее торчала черная палка или вроде того. Я поймал себя на том, что мне интереснее рассматривать ее, чем спрашивать что-то. Да и в голову особо ничего не приходило. — Что у тебя в кармане? — резко спросила она. — Ключи и зажигалка, — пожав плечами, ответил я. — Покажи. — Что? — опешил я. — Зажигалку, — она же сочла это конкретным вопросом. Сам не знаю зачем, но зажигалку я ей протянул. Она повертела ее в руках и, прищурившись, уставилась на меня. Тогда я сразу ее узнал. — Нина? — Пошли, — она схватила меня за запястье и поволокла в сторону города. — Ты меня не помнишь? — на бегу спрашивал я. — Мы с тобой вместе были в том детском саду. — Помню. Поэтому и пришла. Она волокла меня в сторону кинотеатра, а я всю дорогу напоминал ей то прекрасное время, что мы провели там. Она ничего не отвечала, иногда кивая и прибавляя шаг. Я старался поравняться с ней, но мне это не удавалось. Оставалось только рассматривать ее спину в надежде, что она обернется. Я не успел рассмотреть ее лица. Мне так хотелось узнать, как сильно она отличалась от маленькой Нины. Я опомнился уже стоя перед скелетом будущей высотки. Здесь должно было быть десять этажей, но пока построили только восемь. Нина незамедлительно перелезла через забор, я даже поразился, как легко ей это удалось. Потом в заборе открылась маленькая дверца. — Пошли, — сказала она. — Зачем? — Идем — покажу кое-что. Я огляделся: город все еще спал, хотя и должен был уже заворочаться. Я быстро шмыгнул в проем, и мы пошли к будущему дому. Он мне нравился: глядя на этот бетонный скелет, я понимал, что город не сможет остаться таким тихим и нетронутым жаждой развлечений. Теперь в нем нельзя будет молчать, не уткнувшись при этом в телефон. Лестницы уже заняли свое место, а вот внешние стены не торопились. Такая свобода с каждым этажом давила страхом от возможности несчастного случая. На самом последнем этаже Нина встала у края, без тени опаски за свою жизнь. Я же стоял поближе к лестнице. — Мы с тобой не знакомы, — вдруг заявила она. — Но тебе придется выслушать меня. Тревога селилась в моей голове, отзываясь навязчивой мыслью удрать отсюда. — Ты давно умер. Не знаю, почему тебя видит твоя тетка и ее семья, возможно, сильно горевала по тебе или твоим родителям. А может, так сильно горевал ты. Четыре года назад вы ехали за город копаться в огородах или типа того. Авария — и смерть. Все. Но ты по-прежнему здесь. Это неправильно. Ты занимаешь место живых, и про них забывают, — она достала сигарету и закурила. Мою зажигалку сунула в карман. — Ты должен умереть. Окончательно. — Эвоно как. Думаю, мне пора, — ее убедительный бред внушал мне страх, но я старался не показывать этого и поскорее отправиться домой. — Ты видишь и помнишь мертвых, — резко объявила она. — Твоя одноклассница, твой кот, Ирина из детского сада, журналист — все умерли в разное время. А тот рассказ, что ты старался найти — не дописан. Девочка, которая хотела его написать, покончила с собой. Прямо как главная героиня. Только в одиночестве. — Это бред, — она знала все, перечислила все точно. Теперь я не на шутку перепугался, но это отошло на второй план из-за интереса. — А ты думаешь, я следила за тобой что ли? И как бы я, интересно, узнала про журналиста? Ты буквально пару часов назад вспомнил о нем. — Это выдумка! — История про меня — выдумка, а остальное вполне реально. Реальней, чем ты. Я ошарашенно таращился на нее, пока она что-то говорила. Уши плотно забило, словно кусками поролона. Она открывала рот, вставляла сигарету, затягивалась, выдыхала ватные клубы дыма и пара, ее щеки впадали, обнажая тенями скулы. И все заново. Между этим говорила. Не знаю, в какой момент разговора я смирился с ее правотой. Но это было похоже на правду. Что-то в ней заставляло верить. В нашем городе не было таких камер хранения, о которых я помнил — первое, что убедило меня. Слова про то, что я занимаю место живых, и то, что тетя не помнит мамину подругу — второе. Истеричная курица перестала носиться, рухнув на землю замертво. Я должен был последовать за ней. — И как я умру? — подходя к краю, спросил я. — Тебе не будет больно. Просто в какой-то миг ты исчезнешь. Насовсем. Ни страха, ни радости, ни белого, ни черного — ничего. — Как это? — А ты не старайся это понять. Тебе это не пригодится. Когда это случится, тебя уже не будет, и жить в этом «ничего» будет некому. Я стоял у самого края крыши, на единственной высотке в этом любимом городе. Я бы хотел сказать ему дружеское «до встречи», но лгать было некому. В голове теперь все улеглось и стало так ясно, что и незаметно вовсе. Буря в стакане — отличное выражение, особенно по отношению к моей голове: граненная, по-стеклянному хрупкая и то ли пустая, то ли полная. — Я этого не хочу, но так надо, — словно извинилась Нина. — Прости, это сложнее, чем я думал, — извинился я. Я должен был умереть как можно скорее, но лучше бы она меня толкнула. Чем дольше я смотрел вниз, тем больше была вероятность, что меня стошнит. — А ты можешь… — Нет, — догадалась она. — Мне нельзя, Север. Правда, нельзя. Небо — дырявое дно кастрюли, которой накрыло мой город. Оно не смотрело на меня, в нем этой предсмертной романтики, в отличие от меня. Да и звезды там давно уже умерли. — У тебя глаза как у черепахи, — сказал я. — Мертвые, но с блеском. Нина улыбнулась и положила мне в руку ту самую зажигалку, только уже новую. Виной моей грядущей смерти были отцовские часы, фотографии мамы, фарфоровые осколки, детская книжка, столовый корж, умерший посреди улицы писатель и, разумеется, сама Нина. У этого хлама только одно никчемное связывающее звено — Я. Умер бы я тогда, когда надо было, то все сложилось бы иначе: я бы умер не сейчас, Нина не расстроилась бы. Не люблю я огорчать хороших людей. Я так хорошо ее знаю, и сейчас мне хочется ее утешить. Нет, даже избавить от этого. Легко поправив шапку всего двумя пальцами, как нервозный перфекционист, я взглянул на свой город, который любил. Из-за рассвета, что подкрашивал небо в бело-золотой, облака чернели, серели, размазывались по небу, как детские мазки пальцем. Деревья подражали им — темным комьям. В последний миг я видел то, что действительно любил, я видел это, пока оно не успело измениться под галдеж толпы. Я счастливчик.