безголосый хомячок

      — я вообще-то ничего не хочу сказать, но больше так продолжаться не может. ты или это, или это… того, в общем. посмотри на себя. вот.       и хань смотрит, опуская чуть окосевшие и осоловелые глаза на свои колени. всё двоится, картинка не складывается, и он зажмуривает один глаз, чтобы уменьшить количество циферок на экране телефона до трёх. всего полвторого ночи, а пак чанёль, свинья, уже насинячился сам и насинячил его под предлогом, что им нужно развеяться.       — на себя смотри, я сказал, а не на экран! раньше, чем откроется метро, я тебя всё равно не отпущу! — громогласно объявляет пак, стукая кулаком по барной стойке, отчего подставка для трубочек и салфеток оказывается в опасной близости к краю. хань обречённо вздыхает и залпом опустошает свой бокал наимерзейшего импортного пива — он никакое в принципе не любит.       — я, конечно, ничего такого не имею в виду, но бросал бы ты это дело, ничем хорошим не кончится… точнее уже. короче! нахуй твоего ким минсока.       сразу после этого рационального совета пиво затекает захлёбывающемуся и заходящемуся кашлем ханю в нос, фонтаном бьёт изо рта и, затекая в уши, шипит там. рациональности пак чанёлю всегда было не занимать. облив себя пенным напитком везде где можно и нельзя, хань придвигает к себе подставку с салфетками, спасая ту от падения на самое дно, и начинает методично промакивать всё удвоенные конечности и вообще. ура, салфетки кончились! буркнув: «пойду руки помою», — хань сползает с высокого стула, едва не зацепившись ногой за подножку, и следующие два шага размышляет о смысле жизни. что, вообще-то, ещё не всего полвторого ночи, а уже; что пешком отсюда до дома всего минут сорок, да ещё и воздух ночной и свежий… в нормальном состоянии пак чанёль, возможно, и догадался бы, что такие, как хань, руки не моют. тем более, облившись пивом.       он срывается раньше, чем наступил бы в лужу и поскользнулся, и бежит в сторону выхода, потому что пока его друг сообразит что к чему, он будет уже далеко. ладно, не далеко, но хотя бы на улице. всё просто: когда подрывается пак чанёль, ему вежливо, но предельно настойчиво напоминают, что у них в заведении принято оплачивать счета до отбытия. хер с ним, со счётом, если бы хань не косплеил сегодня пивной насос. печаль накрывает пак чанёля раньше, чем он доходит до стойки, и он топит свою грусть в алкоголе. или себя. или ладно, завтра выходной. да и ким минсок не такой уж плохой. только тиран. и мелкий. и ханя любит больше, чем его лучший друг.

***

      как хорошо, что у хомячков нет голоса, думает хань, зайдя в квартиру, а перед этим поковырявшись в замке добрые пять минут, пару раз уронив ключи и — сейчас задержите дыхание — успев позвонить в дверной звонок. хань крепко зажмуривает глаза и благодарит всех богов, своего начальника, вызвавшего его ни с того ни с сего на работу, себя, за то, что забрал зонт в прошлый раз, дурную погоду и вообще мироздание за то, что сейчас тишина. или нет. кошмар, он сейчас оглохнет. он разжимает один глаз и думает, что это была весьма себе неплохой идеей — картинка целая, ким минсок всего один. пока один. потому что, кажется, он сейчас взорвётся. сутулый и заспанный, он всё равно мечет молнии глазами, но молчит. ещё молчит. снова молчит. а что ему ещё остаётся делать? горло нещадно дерёт ангина, и голоса нет уже второй день, поэтому всё, что ему остаётся, — это просто смотреть, надеясь, что взглядом всё же можно убить. нет, хань бы правда умер, только в туалет сначала сбегает. ну, знаете, эстетика всё же. так некстати в голову лезут мысли из когда-то прочитанной статьи про самоубийство: извините за причинённые неудобства, можно я в туалет сначала?       хорошо, что у минсока нет голоса, иначе, наверное, он не смог бы даже пошевелиться. и минсок молчит, поэтому хань по стеночке перебирается в туалет, одноглазым взглядом прокладывая себе дорогу и освещая путь. едва он прикрывает дверь в туалет, как квартиру сотрясает хлопок двери в спальню, и… в спальню! запоздалая мысль вдруг расставляет всё на свои места. не то чтобы он ошибся квартирой, но, пожалуй, звонить ночью стоило всё-таки в свою пустую квартиру, а не минсока, где тот переживает худшие дни своей взрослой жизни, оставшись один на один с ангиной. ой. осознание так сильно ударило ему по голове, что он потерял контроль над собой, и завтра наверняка ему не сносить головы, если он сейчас не уберёт последствия этой потери. скорбно вздохнув, он плетётся в ванную. у ким минсока всё предельно аккуратно: вот тут бутыли, вот тут инструменты, а вот тут тряпки (на самом деле чистые полотенца). взяв одну, хань возвращается в туалет и старательно наводит порядок, так как расстраивать минсока ему очень не хочется. если честно, больше, чем не расстраивать минсока, ему сейчас хочется спать, и этот процесс неподконтрольный от слова совсем.

***

      минсок зол. он просто невероятно и до трясучки зол. хрен с ним, с этим пак чанёлем. и с вылазкой в бар — тоже хрен! нет, он правда не имел ничего против того, чтобы этот придурок пошёл со своим другом развлекаться, пока сам минсок лежит дома. так хоть можно было бы отоспаться, в тишине и спокойствии, без шумных попыток заботиться, чего хань не умел от слова совсем. он же не хань, который, едва подхватив насморк, вызывает всех, включая православного священника, чтобы те помолились за его душу, и он спокойно переживёт плохое самочувствие. и он действительно не сердился, когда хань ему об этом сообщил. просто зачем, ну зачем было ещё три часа об этом нудеть, якобы выпрашивая разрешение и тем самым раздражая ещё больше. и теперь. как можно было заявиться в два часа ночи и догадаться позвонить в звонок!       минсок, наверное, и дальше бы продолжил ворочаться под одеялом, дрожа от озноба, если бы не оглушительный звук в ванной, с которым, наверное, рухнула его жизнь. хань обладает поразительной грацией и точностью отбойного молотка, когда пытается что-то сделать аккуратно. беззвучно простонав, минсок залезает под одеяло головой. только болезнь даёт о себе знать, конечности становятся всё тяжелее, а глаза, не прикрытые веками, начинают слезиться, и, думая о том, чтобы хорошенько отчитать завтра ханя за его поведение, минсок проваливается в сон, так и не открыв дверь в спальню.

***

      если бы минсок был хотя бы на десятую часть таким же сердобольным (и относительно здоровым), как хань, то вспомнил бы о том, что кресла в гостиной не раскладываются, а хань немного недалёк и слишком любит, чтобы возвращаться домой. но вспоминает он об этом, только когда резко дёргает дверь на себя, чтобы устремиться на кухню и заварить имбиря с лимоном. ему в ноги неловко падает что-то, что просидело здесь с самой ночи. оно ещё толком не проснулось и не понимает, что происходит, но минсоку уже как-то по странному стыдно. он опускается на пол и обнимает ханя, поглаживая того по спине. тот какой-то озябший и очень беззащитно жмётся. не очень опрятный, во вчерашней одежде и всё ещё спящий. и любит. минсок бы мог потом, да даже сейчас, съязвить или сделать так, что ханю бы стало гораздо более стыдно, чем ему самому, но как же хорошо, что у хомячков нет голоса.