Горячий шоколад

Родя ненавидит моего босса с первого дня, чем дальше, тем больше упрёков я слышу в адрес Лепса. —Есь, брось все. Зачем терпеть это наказание? Пускай он сам живёт с таким отвратительным характером, уходи от него, а мы тебе найдём что-то другое... Ммм? —Родя, я не могу уйти. Так я покажу свою слабость, плюс это единственное нормальное предложение по работе за последнее время. Если это можно назвать предложением. Мы накопим деньги на путешествие, как и хотели... Помнишь? Отправимся в кругосветку... —Это того не стоит, Еська —Родь, знаешь, что стоит —Не понимаю, зачем он тебя держит так долго... Если не нравится ему, как ты поешь, то выгнал бы, нравится — принял на работу. Все просто, зачем ломаться... —Не знаю, может нужно потерпеть? —Есь! Терпеть? Ещё терпеть? На тебе уже лица нет, ходишь туда, не ешь, не пьёшь, только слушаешь его унижения. У вас хотя бы перерывы есть? А выходные? —Есть —А чувство, что их нет *** Через месяц такого горения на работе Григорий подходит ко мне с заявлением: —Как там тебя... Пушкин, у меня больше нет времени так приезжать сюда... Концерты то в других городах, к тому же, для репетиций нам не нужна команда, они уже порядком натерпелись от твоего отсутствия слуха, голоса, музыкального образования... Будешь мне звонить, я скажу, куда тебе подплывать... Будем дальше репетировать вдвоём, где я скажу, хоть в ночных клубах, хоть дома у меня,- ловит мой испуганный взгляд, губы кривит издевательская ухмылочка,- боишься, что трахну тебя? Не боись, я не маньяк. Просто репетиции... К горлу подступает комок, трудно дышать. —А я точно получу работу?,- я все-таки перебарываю свой страх и, по наставлениям Роди, решаюсь спросить. Певец только смеряет меня недовольным взглядом, закатывает глаза, выходит из репетиционной комнаты, качая головой и словно поражаясь моей наглости. На плечо опускается чья-то рука, вздрагиваю. —Есь, разреши тобой восхищаться,- передо мной стоит клавишник Геннадий, мужчина пятидесяти лет с добрым открытым взглядом, тёплой улыбкой. Из глаз вдруг непроизвольно начинают катиться слезы, с губ срывается всхлип, нервы сдают окончательно. Он прижимает меня к себе, гладит по спине. —Ну-ну, Есения, не плач... Ты же кремень. Я тебе расскажу сейчас кое-что, ты сразу успокоишься. Я уже десять лет в команде Викторовича, знаю его, как облупленного. Ты поешь просто замечательно, но Лепс настолько придирается к пению, к качеству звука, что он бы спорил даже с оперными певицами, не то, что с тобой. Этот человек даже собой не доволен... Твоё пение ему нравится, но перфекционизм не даёт тебя принять сразу. Почему я считаю, что ты его устраиваешь? Потому что перед тобой приходило человек двадцать девчушек, ни одна не провела тут больше часа. Но на тебя он действительно уж слишком сильно наседает... Значит чувствует, что ты можешь лучше, значит точно примет. —Он злой,- захлёбываясь в слезах, пищу я,- людей ни во что не ставит —Поздравляю, леди, вы попали в ловушку, как и все, кто плохо знает Григория. Он хочет казаться злым тираном, этот человек выстраивает стену между собой и всем неизвестным. Но потом пообщаешься с ним чуть больше, понимаешь, что он очень мягкий и добрый. Но доверяется он не всем, поэтому, чтобы принять артиста в команду, он должен быть уверен в этом человеке на все сто, а то и двести. Если примет, ты будто становишься с ним одной семьёй. Он во всем поможет и поддержит, пожертвует своим временем, кошельком, всем. Перед тобой самый внимательный и чуткий человек на Земле. —С трудом верится —Вот увидишь,- мужчина отстраняется, подмигивает мне, уже из дверей кидает,- я в тебя верю. *** Однако, после этого разговора не становится легче. Григорий перекраивает мой распорядок дня, путая день и ночь. Он может позвонить среди ночи, заставить меня сесть на мотоцикл и катить к нему в какой-нибудь клуб или концертный зал, чтобы прорепетировать. Репетирует он жестоко, вынимая жилы, принижая меня, выбивая почву из-под ног. Этот человек заставляет брать ноты, которых я никогда не могла взять, заставляет петь, когда воздуха не хватает, заставляет орать, когда ты с трудом можешь шептать —Григорий Викторович, я больше не могу,- сиплю я —Что случилось? —Мне плохо, я больше петь не могу, голоса нет —Я всегда больной, выступаю с порванными связками. Если тебе плохо, и поешь ты на грани, я хочу это слышать в твоём хрипе. Поехали. Расписания в нашей семье с таким распорядком вообще не совпадают. Это добавляет нам в копилку ссор и разбирательств. Мы с Родей вообще почти не пересекаемся в хорошем настроении. Но оба делаем вид, что у нас все хорошо. *** Проходит месяц, в который я теряю себя, теряю счёт времени. Каждый день проклинаю все и вся, валюсь с ног от усталости, умираю от простого желания: выспаться и побыть с Родей наедине хотя бы денёк. В один дождливый день, Григорий заставляет меня приехать на репетиционную базу в Крокусе, чтобы прогнать программу с ребятами. Все заканчивается тем, что через несколько часов непрерывного пения, музыкантов отпускают, мы снова остаёмся одни. Я физически ощущаю, что мне становится плохо. Тошнота подступает к горлу, руки и ноги холодеют. Появляется какая-то слабость во всем теле. Меня спасает лишь стоечка, за которую я держусь, практически висну на ней. Перерывы перестают приносить облегчение. Душно. Нечем дышать. Мне становится все хуже и хуже. Наконец, в голове мутится, перед глазами появляются черные точки. Звук начинает доноситься до меня эхом. В глазах становится темно. Пол уходит из-под ног. Чувствую, как касаюсь плоской поверхности головой и всем телом. Меня зовут, ударяют по щекам. Ощущение, что я под толщей воды. Вдруг меня действительно окатывают прохладной жидкостью. С трудом удаётся сфокусировать взгляд на человеке, наклонившемся надо мной. Он помогает мне сесть, прислоняет к стеночке спиной. С серьезным видом осматривает меня, протягивая бутылку, в которой на донышке плещется жидкость, видимо отсюда он поливал меня минуту назад. Я делаю глоток, в то время, как певец открывает настежь окно. Меня в момент охватывает холодный воздух, заставляет съёжиться. Пахнет дождём. Лепс снова усаживается на корточки против меня. —Как ты?,- строго спрашивает он —Нормально,- удаётся прохрипеть мне, в ответ получаю кивок —Да, я вижу, что все хорошо. Что с тобой тогда было минуту назад, если все нормально? —Не знаю —Беременная? Эпилепсия? —Нет, что Вы,- продолжаю хрипеть я — Хорошо... Тогда... Ты сегодня что-нибудь ела? Я пытаюсь припомнить, когда в последний раз хотя бы пила, но ничего не получается. —Нет —Отлично. Знаешь, что людям нужно есть иногда? Это помогает не падать в голодные обмороки,- он смотрит на наручные часы,- Ладно, поехали, поедим, на утро глядя.... Сама встанешь? Я с трудом поднимаюсь, перед глазами все ещё летают черные мушки, ужасно тошнит. Иду вслед за курящим Григорием, сажусь в машину, предварительно взмокнув под непрекращающимся ливнем. Все в дымке. Певец называет адрес водителю, параллельно набирает чей-то телефон, прикладывает смартфон к уху. Когда мы добираемся до ресторана, часы показывают три ночи. Садимся за столик в какой-то приватной комнате. Наверное это ночной клуб. Я оглядываюсь вокруг, на стенах висят фотографии Лепса за разные годы. Певец ловит мой удивленный взгляд —Это мой караоке-клуб, Лепс-бар, первое, что в голову пришло, туда и поехали. Почему-то становится ужасно холодно, тошнота снова подступает к горлу. —Я уже давно хотел с тобой поговорить, вот выдалась возможность. Официант приносит какую-то еду. Как это ни странно, но пища вызывает у меня отвращение. Григорий оглядывает меня, моментально замечает то, как я смотрю на стоящие передо мной блюда —Чай,- вдруг говорит он,- сначала чай Лепс кивает на чайник, затем, понимая, что я не улавливаю смысл его фразы, сам разливает его содержимое нам по чашкам. —Глотни чаю, есть захочется. Аппетит приходит во время еды. Я не особенно соображаю, что он имеет ввиду, просто повторяю за ним и выпиваю чашку чая. Действительно, постепенно начинает меньше тошнить, появляется желание засунуть что-нибудь в рот... —Так вот, я хотел поговорить с тобой. Слушай и ешь Я беру приборы, Григорий же только ещё подливает себе чай, не притрагиваясь к еде —В принципе, я доволен тем, что ты делаешь. Не слишком фальшивишь, из всех девчонок, которых я слышал, ты, пожалуй, всех превосходишь. С этого дня ты — часть нашей команды, пока на испытательном сроке, но выступаешь везде с нами. Зарплату ещё обговорим, завтра дам тебе знать, что по чем. Через месяц начинается гастрольный тур, ты тоже едешь. У нас жёсткая дисциплина, имей ввиду. *** В пять утра я появляюсь в квартире, готовясь к тому, что Родя устроит мне скандал, но меня встречают пустые стены. —Родя?,- я зову любимого, но в ответ получаю тишину В замке поворачивается ключ, парень заходит, видно, что он пытается не шуметь. Увидев меня, стоящую на пороге, удивляется, даже вздрагивает от неожиданности. Мы стоим в молчании несколько минут. —Пойдём вина выпьем?,- решаю прервать молчание, ведь я верю Роде, верю, что он, также, как и я, просто задержался на работе Мы входим в кухню, я разливаю по бокалам рубиновый напиток. Светает. —За семью попугаев-неразлучников,- наш традиционный тост Выпиваем... —Родь, у меня завтра выходной, как и у тебя,-я подхожу к нему ближе, обнимаю за шею, дотрагиваюсь губами до мочки уха,- у нас с тобой целая ночь, давай... Он на секунду поддаётся порыву, прижимает меня к себе. Но, когда я начинаю расстегивать его рубашку, он вдруг словно пугается, отшатывается от меня. —Есь... Это... Прости... В общем, мне завтра рано вставать и опять в офис,- он становится растерянным —Эй, ты чего? В воскресенье? Ты же не работаешь... —Есь, прости,- он выходит в коридор