"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

Армину снилось, что он снова оказался за стеной в окружении стремящихся ввысь молодых деревьев, листья которых неприятно шелестели на ветру и нагоняли призрачную тревогу. Вот-вот что-то должно было произойти, Армин это предчувствовал и потому, что есть мочи, закричал куда-то в пустоту: «Эрен! Микаса! Мне страшно! Я совсем один!» Юноша оглянулся: его надорванный вопль проследовал меж деревьями и бесконечным эхом вернулся обратно. «Эрен!.. Эрен! Где ты?!» Армин чувствовал себя загнанной в угол добычей. Он спотыкался о собственные ноги, падал на ржавую от крови траву, в ужасе рвал на себе волосы и с безумными воплями, будто его подстрелили пару минут назад, звал товарищей на помощь: звал и тех, чьи имена уже были стёрты из списка живых. — Эрен, — наконец голос Армина окончательно просел и превратился в сиплый, умоляющий шёпот, — Мне страшно, мне так страшно, пожалуйста, не оставляй меня здесь!.. Ветер тем временем становился сильнее; по небу ползли серые, как смог, тучи и оседали на верхушках деревьев, тяжёлые и грязные, несущие за собой чудовищную грозу. И гром… гром был тревожным и мощным, Армин ощущал, как содрогалась под ним земля. «Нет, это не гром, — голубые глаза застыли в выражении убийственного безумства, — я уже слышал этот звук раньше…» Армин закричал так громко, что резкая боль в затылке на минуту вынесла его за пределы собственных мыслей: он чувствовал лишь, как сильно надорвал горло и как невыносимо оно, будто исполосованное острым лезвием, горело внутри. — Армин! — грубый толчок смахнул добрую половину сна. — Армин, проснись! — Господи, титаны! Это титаны, Эрен! Они идут за нами! Эрен, они нас убьют! — Армин, слышишь меня? Армин, проснись же! — Энни не выдержала и залепила Армину такую затрещину, что воспалённый след ещё долгое время пылал на его щеке. Когда Армин всё-таки пришёл в себя и понял, что кошмар, увиденный во сне, был лишь маленькой неприятностью по сравнению с тем, что творилось наяву, его тут же поглотило отчаяние, и слёзы, брызнувшие из глаз, покатились прямиком на затёртую подушку. — Энни, — сдавленно промычал он, — если бы ты только знала, как я тебя ненавижу. Энни могла всё понять и без последней фразы — настолько красноречивым был взор чистых глаз. Конечно, всякому небезразличному сердцу подобные слова как обухом топора по голове, но Энни понимала, что у её заложника есть все основания не только ненавидеть её, но и убить. И ей было горько: она никому не хотела причинять зла. — Мне, правда, очень жаль, но я не могла сделать другой выбор. — Это всё из-за тебя!.. Энни, — неожиданно Армин умолк и, пристально взглянув ей в глаза — ужасный, невыносимый взгляд, — перешёл на таинственный шёпот: — как ты могла предать нас? Предать человечество? Энни тяжело вздохнула. От идеалиста-Армина, слепо влюблённого в идею освободить мир, о котором он по-настоящему ни черта не знал, следовало ожидать подобных вопросов. Но в чём Энни была не права? В неотступности, с какой следовала своей миссии? В нелепой смерти Марко, вспоминая которую, она до сих пор содрогалась от чувства вины? В раскаянии, которое она гнала прочь от себя вечерами и проклинала вместе с собой? Энни отвернулась и, сидя на краю матраца, мечтала провалиться сквозь землю. — Осмотрись, Армин. Это пещера. Я сама нашла её, притащила сюда ворованные бельё и подушки, развела костёр, а пока ты лихорадил, обтирала твой лоб мокрыми полотенцами и не давала тебе умереть от жажды. Ты был в беспамятстве почти 3 дня, и все эти 3 дня я была рядом. Не Микаса и не Эрен, которых ты постоянно звал, а я. Разве это похоже на предательство? Я знаю, — Энни перевела дыхание и уронила в ладони лицо, — я знаю, что вы все меня теперь презираете, и если бы у тебя в руке сейчас был нож, ты бы не раздумывая всадил мне его в спину, но позволь мне сначала кое-что сказать. Отец учил меня никому не доверять, он говорил, что весь мир — мой враг. Но появился ты с этой своей наивной добротой и... я засомневалась: а что, если отец был не прав? — Энни осеклась. Ей хотелось рассказать Армину всё: и про отца, и про детство, и про Бертольда с Райнером, и про свои чувства и даже про миссию, но она вдруг замолчала. Зачем Армину слушать её оправдания? Армин молчал. Он приподнялся на локтях и попытался встать, но ноги его не послушались — разъехались, словно деревянные, в стороны. Энни предложила руку, но Армин только с отвращением оттолкнул её от себя. — Армин, не обязательно становиться жестоким, чтобы наказать меня, — Энни чувствовала, как перехватывает дыхание от обиды. Нет, отец не ошибся: весь мир — её враг. И Армин Арлерт тоже. Тот в ответ только злобно усмехнулся: — Жестоким? Разве я жесток? — Армин горько усмехнулся: — Я слаб, Энни! Почему ты не убила меня сразу?! Зачем я всё это видел… видел, как ты всё разрушила, как ты уничтожила тех ребят, которые пытались тебя остановить. Боже, ты их просто размазала! Как мух о стену, как будто они ничего не значили, как будто они не были такими же людьми, как и ты, Энни! Ты предала их! Ты всех нас предала! Армин закрыл глаза. К нему стали возвращаться прежние воспоминания. Лужи крови, сломанные, оторванные кисти рук — может быть, Армин когда-нибудь их приветственно пожимал, — содранная, свисающая с черепа окровавленная кожа, так что и понять нелегко, твой ли это товарищ или чей-то ещё. И в каждом вымученном теле, в каждом лице, если оно, конечно, оставалось лицом, а не смешанной с грязью глиной, в каждом, чёрт возьми, взгляде мёртвых, обращённых в пустоту матово блестящих глаз читался такой ужас, от которого Армина неизменно начинало мутить. Смерть в здешних краях никогда не была привлекательной, она уродовала людей до такой степени, что, увидев их однажды такими, скомканными, как клочок бумаги, и сломанными с такой простотой, будто они были не вершиной, величием природы, а тонкими спичками, ты больше не мог соотнести их прежнего образа с последним. Ты помнил их не тогда, когда они смеялись или плакали или ободряюще хлопали тебя по плечу, а когда они одиноко подпирали собой стену брошенного дома, с упавшей на грудь головой, с торчащими наружу суставами и позвонком, или в момент, когда их голова (нельзя не помнить этого животного страха в их округлившихся глазах) трещала на зубах у титана, словно маковая росинка. Армину стало так плохо, что он снова свалился на подушку и почувствовал тошноту. Энни принесла воды в какой-то жестяной помятой кружке. — Тебе нужно выйти на воздух. Я подниму тебя, только не отказывайся от моей помощи. Армин, переживший эмоциональный припадок, кивнул головой. Он знал, что самому ему вряд ли удастся осилить расстояние даже в несколько шагов, поэтому, когда Энни перебросила его руку через своё плечо и поставила его на ноги, Армин тихо поблагодарил её и заплакал. Заплакал просто так. Просто потому, что он очень устал жить среди угнетающих его картинок из воспоминаний. Всё его детство и вся его юность были безнадёжно испорчены. — Очень тяжело идти, — еле слышно пробормотал он, чтобы не выдать своих слёз, — ноги будто ватные. — Придётся потерпеть еще пару дней, пока ты не оправишься полностью. Пока Армин неуверенно переставлял голыми ступнями, Энни, затаив дыхание, слушала звонкие удары собственного сердцебиения. И словно не было между ними этого обличающего, самого тяжёлого разговора. Он прятал слёзы, катившиеся по щекам, она — румянец, заставший её врасплох. Когда, наконец, их глаза ослепил яркий солнечный свет, оба облегчённо вздохнули и, пройдя еще несколько метров, рухнули на траву. Армин потирал колени, ноющие от боли, и с изумлением осматривался вокруг себя. Он не был равнодушен к красоте, его влекла прелесть природы: давно он мечтал вырваться за стены, но и вырвавшись, так и не успел оценить окружающий его мир. — Энни, тут так… — Знаю, — Энни с гордостью улыбнулась, — я нашла это место пару месяцев назад. Здесь очень тихо. И ни одного титана. Сложно было поверить, что на свете ещё остались такие места, в которых не было бы этих тварей с придурковатыми ухмылками на их уродливых рожах. Но Энни знала, сунься сюда хоть сотня гигантских ублюдков, она бы каждому из них переломала хребет. Ради Армина, разумеется. Ради пещеры, в которой она его спрятала. Ради этих бесконечно высоких сосен с такими мятно-зелёными кронами и красно-коричневыми стволами, огибающими поляну, где сидели Энни и Армин, плотным, зачарованным полукругом. Армин вытянулся на траве и полной грудью втянул лесной воздух. Он и забыл, когда вот так просто дышал подобным воздухом, чтобы без пыли и запахов железа, свежей крови, трупов и пороха. Мимо него пролетели лимонно-жёлтые бабочки. Они когда-то летали у его дома. — Если бы всего этого не было и если бы мы жили не за огромными стенами, отрезающими нас от всего остального мира, я был бы самым счастливым человеком на свете! Рука Армина потянулась вверх, словно пыталась захватить хоть один кусочек синего неба, а затем упала, накрыв собой бледную кисть встревоженной Энни. Это, конечно, вышло случайно, поэтому юноша тут же отдёрнул руку, а его спутница, сгорая от смущения, отвернулась в сторону, но оба ещё чувствовали неловкость момента и, погружённые в длительное молчание, думали о своём: Армин о том, как хорошо было бы избавить человечество от всех титанов и зажить, наконец, нормальной жизнью, а Энни… Энни хотелось, чтобы эти минуты не заканчивались никогда.