"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

Через несколько дней Армин полностью пришёл в себя. К нему, наконец, вернулись силы и способность трезво размышлять. Энни всё это время исчезала из пещеры рано утром и возвращалась только к вечеру, когда солнце почти садилось за горизонт и обтекало медовым светом стволы деревьев, лаская бледное лицо Армина одинокой, предсумеречной теплотой. Поначалу Армину некогда было думать о своём положении: он редко бодрствовал. Иногда Энни помогала ему выйти на воздух, но он быстро уставал. Пару раз, сражённый молчаливой задумчивостью леса вокруг, Армин ложился с закрытыми глазами на траву, смотрел в небо и засыпал. Тогда Энни приходилось заботливо брать его на руки и перетаскивать обратно в постель. Ей нравилось ухаживать за Армином. Ранее Энни не приходилось заботиться о ком-то, кроме себя. Да и нужды в этом не было, а теперь всё настолько изменилось, что Энни порой стыдилась этих проявлений нежности, проклинала себя за ожидания взаимности и боялась рассказать Райнеру и Бертольду обо всём случившемся. Уж они бы точно ничего хорошего не сказали, потому что хвалить Энни не за что: время шло, а она и понятия не имела, что делать с похищенным Армином. «Вернуть его?» — Энни нетерпеливо оттолкнула от себя эту мысль. Куда его возвращать? Эрен и Микаса, должно быть, ищут Армина, но так далеко они не зайдут. В самом деле, не будет же командование организовывать целую вылазку за стены и жертвовать людьми, чтобы найти пропавшего без вести рядового солдата? Это глупо. Но и держать Армина целыми днями в невольном заточении... что ж, он не её раб, он свободный человек и рано или поздно попросит её вернуться. Она это видела и чувствовала: как только Армин физически пошёл на поправку, он стал ещё более угрюмым и замкнутым. Целыми вечерами молчал, уткнувшись носом в росистую траву снаружи. Энни неотрывно наблюдала за ним, но он до самой ночи ни разу не вскидывал на неё своих печальных голубых глаз. От того, что Армин угасал, Энни становилось ещё хуже. Её мучила совесть, ответственность за украденную жизнь, но больше всего разъедало невыносимое желание привязать Армина к себе. Ментально. Она даже пыталась завоевать его расположение: приносила книги, тащила вкусную еду и приборы для умывания, и каждый раз, когда она как бы невзначай доставала из большой сумки через плечо несколько потрёпанных книг или, как сегодня, связку апельсинов, сердце её замирало от страха и смятения: как было глупо полагать, что доверие Армина можно купить за материальные вещи! — Армин, тебе нужно хорошо питаться, — умоляла Энни, но Армин, казалось, даже не слышал её, — Армин! Только после окрика он, наконец, поднимал стеклянные глаза на Энни, которая звала его словно с другого берега: так далеки друг от друга они были. Энни боялась, вернее сказать, не любила этого отрешённого взгляда. Раньше глаза Армина искрились на солнце, как ослепляющая прозрачно-голубая поверхность реки, а недавно они потемнели: стали матовыми и пустыми. За эти несколько дней между Армином и Энни разверзлась такая широкая пропасть, что не в силах Энни было её преодолеть.

***

Тем вечером она вернулась не в настроении. Армин застал её у края поляны, почти у самой сосны, когда Энни, обняв колени руками, задумчиво всматривалась в даль. Она, и без того молчаливая, теперь источала угрюмость и мрак. Впервые Армин сел рядом и заговорил с ней сам: — Я сегодня вспоминал, как мы давали клятву, когда вступали в легион разведки. Энни ничего не ответила. На окаменевшем лице только хищный взор обнажал в ней стремление жить. — Помнишь, мы прикладывались правой рукой к груди, обещали себя, — Армин осёкся, — по крайней мере, я обещал отдать свою жизнь ради человечества. А теперь… кто я теперь? Армин умолк, и тяжёлая тишина накрыла поляну. Где-то стрекотали цикады, наверху перешёптывались сосны, убаюкивая весь лес тихим треском ветвей на ветру. Ветер окреп, но Энни его не замечала, хотя волосы и лезли ей на глаза, а Армину было не до ветра, не до цикад и, конечно, не до леса с его ласковым шёпотом. — Если хочешь знать, я не злюсь на тебя… больше, — прибавил Армин, подумав немного. — Но как долго ты планируешь держать меня здесь? Тут красиво, я благодарен, что вижу мир, но это почти что тюрьма. Время здесь как будто остановилось, и я никуда не двигаюсь, стою на одном месте, приросший, вот как эти сосны, и ничего не делаю. Здесь я тебе не нужен, но я мог бы понадобиться там, — Армин указал рукой позади себя. Он не знал, в какой стороне были стены. — Я хочу уйти, Энни, но я знаю, что без твоей помощи я не только не доберусь до города, но и дня не проживу за стеной, поэтому… прошу тебя… — Извини, но я не стану тебе помогать. Армин оборвался на полуслове. Энни повернулась и, устремив хищный взгляд к его бледному, холодному лицу, равнодушно сказала: — Если хочешь уйти, я не препятствую. Ты не заложник, Армин, и волен отправиться куда пожелаешь. Я даже соберу тебе еды, хотя сомневаюсь, что она тебе понадобится, — Энни усмехнулась. — Мне незачем дискредитировать себя, чтобы просто вернуться с тобой обратно. В этом нет никакого смысла. Армин не был удивлён равнодушием Энни: с чего бы ей, сеявшей только смерть, оставлять кому-нибудь жизнь? И хотя она дала ему толковый ответ — не отказала, не пригрозила силой, не заставила заткнуться или ещё что-нибудь в этом роде, кое-что всё-таки задело Армина, будь то усмешка на плотно сжатых губах Энни, иссушенных ветрами и солнцем, или безразличный тон, с которым она пригвоздила его к месту не хуже молотка. Да, кое-что задело Армина, но он и виду не подал, пока думал об этом. — «В этом нет смысла», — повторил он, — а какой был смысл тащить меня сюда и выхаживать, как брошенного щенка? Какой смысл в том, что ты носила мне книги и каждый раз возвращалась с полной сумкой еды? Зачем ты возвращалась? Я уйду, меня, конечно, сожрут гиганты, и тогда все твои труды — или что это? эксперименты? тайные планы? — окажутся бессмысленными. Ты и сама ходячая бессмыслица, Энни, потому что во всех твоих поступках нет никакой логики. Тебе ничего не стоит подобраться к стенам и оставить меня на открытой местности за несколько километров от ворот. Тебя даже никто не заметит, а если и заметит, ты успеешь скрыться быстрее, чем новость о твоём появлении дойдёт до главного командования. — Отлично, и в этот же день появишься ты, пропавший без вести Армин. Тебя наверняка уже похоронили вместе с остальными, так зачем ты снова рвёшься туда? К Эрену? к Микасе? К легиону, в котором не протянешь и года? Какая разница, когда тебя сожрут: сегодня или через несколько месяцев? Ты же знаешь, всё этим и кончится. Ты — не герой, как Эрен, и не боец, как Микаса, и потому сдохнешь у гиганта в желудке, если не перестанешь бредить своими идеалами. Армин вздохнул, и Энни заметила, как снисходительная улыбка тронула мягкие очертания его губ. — Тебе легко рассуждать о смерти, Энни. Ты можешь защитить себя и не бояться, что какой-нибудь гигант откусит тебе голову или запросто проглотит целиком, чтобы потом вырвать тобой и ещё десятками съеденных людей, среди которых, может быть, окажутся и твои товарищи. Но я не этого боюсь. Вернее, боюсь, конечно, но страшнее только — умереть просто так, умереть бессмысленно. Я хочу жить, — Армин пожал плечами, — но я готов и пожертвовать собой, неважно где: за стеной или внутри. Даже если я умру, мои друзья будут помнить обо мне. А на большее я и не надеюсь. Солнце уже село, но ускользающая теплота всё ещё блуждала между соснами и нежно окутывала поляну. Энни и Армин сидели рядом, только Армин смотрел в небо, перебирая тонкими пальцами траву, а Энни то и дело украдкой следила за ним, проникалась его настроением, жадно вслушивалась в каждое слово и мысленно восхищалась им. Она вспоминала, как встретила его впервые, как сначала неодобрительно и насмешливо наблюдала за Армином на тренировках. Что ни говори, а солдат из него всегда был непутёвый. Её раздражали его вечно всклоченные сенного цвета волосы, девичий румянец на щеках, и это мучительное блеяние, когда он в очередной раз был не уверен в себе и с трудом пытался отстоять свои идеи. Как этот робкий, несмелый кадет вообще мог дожить до посвящения в легион разведки? Однако Энни и раньше поражалась остроте его ума и проницательности, а со временем Армин научился управлять своим страхом, и это кардинально преобразило его. Он даже сейчас казался ей другим, каким-то далёким и недосягаемым, совершенно единственным в своём роде. Он не годился для пушечного мяса, но мог быть хорошим руководителем. Легион разведки терял вместе с ним мощное интеллектуальное орудие. Энни никогда бы и не смогла дотянуться до Армина. Она не разделяла многих его убеждений и не пыталась его понять. Но каждый раз, когда он говорил, она с тщательно скрываемым восторгом замирала: он был прирождённым оратором. Его рассуждения могли затронуть кого угодно, и Армин, даже не догадываясь об этом, очень часто влиял на своих товарищей просто потому, что говорил. Говорил без глупостей и жеманства, и за это Энни его уважала. Хорошо, Армин умный, он умеет доносить толковые вещи, он был добр к Энни, но ведь он в равной степени добр ко всем. Разве могла Энни выделять его за это? Он слабее её, он редко верит в себя. Разве в таких обычно влюбляются? — Армин, — Энни не узнала звука собственного голоса: таким надломленным и тонким он показался ей, — я не хочу, чтобы ты так просто отказывался от жизни. Человечество не оценит твоей жертвы. Оно даже не знает твоего имени и никогда не вспомнит твоего лица. Ты же видел, с каким презрением смотрели на вас люди, когда вы возвращались после неудачной вылазки. Думаешь, их волнуют гиганты или то, что вы за стеной умираете сотнями, чтобы они жили спокойно? Нет, умоляю тебя, их заботит только сумма налога, который они заплатили в казну, высохло ли бельё на верёвках, что приготовить на ужин и какой будет урожай в этом году. Они больше думают о том, поднимутся ли помидоры, чем о вас, готовых сложить голову ради защиты стен. Подумай, ведь никто из них не помнит о солдатах, отдавших свою жизнь за человечество. Никто не знает и не помнит их, кроме нас. И тебя не вспомнят, Армин, и, может быть, даже не похоронят по-человечески, а так… сожгут в братской могиле. Я знаю, есть другой выход, но… — Тебе не нужно об этом беспокоиться. Всегда будут люди, для которых важно, чтобы мирные жители заботились только о налогах, урожае и собственной семье, чтобы гиганты не пробирались сквозь стены, не рушили в одну секунду то, что строилось и жило десятилетиями. Но мы рассуждаем о разных вещах, — Армин вздохнул и поднялся с земли, — тебе всё равно этого не понять. Он не хотел лишний раз напоминать Энни, кто она такая, и этим ставить её в неловкое положение, но Армин чувствовал, что они серьёзно далеки друг от друга: их мысли даже не пересекались — совсем разные плоскости мышления. Образно говоря, они как полярные полюса магнитов. Во всяком случае, так ему казалось. Пока длился их разговор, успели набежать тучи, зарядил дождь. Крупные капли сбегали по красным стволам деревьев вниз, прыгали с одной ветви на другую, расшибались о каменные стены пещеры. Энни всё ещё неподвижно сидела на траве. Если бы Армин не протянул ей свою руку, на которую она взирала с недоумением, если бы он сам не взял её за предплечье, если бы не сказал: «Пойдём, Энни, холодно», она бы так и осталась сидеть до поздней ночи на улице, рассматривая чёрную линию горизонта вдали. Рука Армина скользнула к запястью Энни, на мгновенье плотно охватила его, потянув за собой. Армин направился к пещере, Энни, внезапно вспыхнувшая и смущённая, поднялась вслед за ним. Каждой клеткой своего тела она ощущала прикосновение ледяных пальцев Армина и старалась ухватиться за него, чтобы надолго запечатлеть в себе, чтобы это заставшее её врасплох приятное чувство растерянности и смятения можно было постоянно воскрешать в памяти. Неожиданно серьёзный разговор, просьба Армина, всколыхнувшая в Энни ревнивую ненависть ко всем, ради кого он так бесхитростно готов был отдать своё сердце, в одно мгновенье стали ей безразличны. Она на секунду, пока смотрела ему в спину, позволила себе забыться: поддалась вперёд, потянулась к Армину, почти коснулась его холодной ладони. Но всё это продолжалось только секунду. Энни очнулась, резко завела руки за спину и, густо покраснев, снова возненавидела себя. Когда оба оказались внутри, Армин, заметив на её щеках пылающий румянец, обеспокоенно предложил: — Энни, ты вся горишь, я не уверен, но могу проверить температуру рукой. — Не надо, — быстро отмахнулась она и, отвернувшись, добавила: — Пора спать. Армин пожал плечами. Да, пора спать.