"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

В этот раз Энни не планировала пробираться на склад. Позавчера она переслала Бертольду письмо, в котором просила о встрече, и в указанный день в заранее обговорённом месте с нетерпением ждала его появления. Перевалило за 8 часов вечера. Солнце уже скрылось за горизонтом, на улицах устаканилась мрачная тишина. Пока Энни ждала Бертольда (она очень надеялась, что он получил письмо), небо над её головой почернело. Хлынул дождь: обрушился крупной лавиной на город и, застав Энни в тёмном переулке, принялся с остервенением хлестать её по лицу. Бертольд появился не скоро, но Энни, увидев его высокую стройную фигуру, скрытую под длинным плащом, с облегчением улыбнулась, махнула ему рукой и жестом показала идти за ней. Он сразу узнал её, кивнул в знак приветствия. Ливень окружал их со всех сторон. Энни, промокшая до нитки, лениво шагала впереди в одной только куртке. Бертольд хотел предложить ей свой плащ, но Энни, заметив движения с его стороны, повернулась, отрицательно качнула головой и прищурилась. Ей не надо было объясняться, чтобы товарищ понял её. Он и так хорошо знал, что она хотела этим сказать: «Если снимешь плащ, рискуешь быть замеченным». Так и шли: Энни, всё время убиравшая с лица мокрые волосы, и Бертольд, не сводивший с неё осторожного, трепетного взгляда. Шли долго, и за это время он насчитал около трёх десятков разрушенных домов. Кое-где вода вымыла грязь и ржавчину, чёрные спёкшиеся лужи крови снова становились багровыми и, омывая тротуары, катились быстрыми ручьями по мощённому камню вниз. Картина представлялась тяжкая и жуткая, так что Бертольд бросил оглядываться по сторонам и уткнулся подбородком в грудь: «Неужели Энни сделала всё это?» Глаза его снова бросили робкий взгляд на хрупкий силуэт перед собой: маленькая, низкого роста, тонкая… а сколько в ней было разрушающей силы! Вся словно выпаянная из невозмутимости и безразличия. И холода. Бертольд даже не знал, что холоднее: этот ливень или суровая Энни, которую он знал с тех времён, когда окончательно потерял себя. — Пришли, — крикнула она, свернув за угол дома. Оба оказались в тупике, образованном из трёх уцелевших кирпичных стен. От одной из них вниз уходили ступени, рядом — плотная деревянная дверь. Энни отперла её своим ключом и объявила: — Добро пожаловать в мой подвал! Внутри царил такой мрак, хоть глаз выколи. Как только Бертольд спустился, необъятная чернота проглотила его. Даже ноги к полу приросли. Пока он стоял в дверях, немного растерянный и настороженный, беспомощно ощупывая пространство вытянутыми вперёд руками, Энни зажигала свечи. Видимо, она давно обвыклась в этом подвале, двигалась в темноте с такой ловкостью и быстротой, будто знала помещение наизусть. Сперва загорелась одна свеча, потом вторая, ещё несколько, и мрак расступился, Бертольд слабо выдохнул и окинул взглядом всё помещение. — Как ты нашла его? — Давно ещё, уже и не помню. Ты, наверное, голоден? — У тебя тут и еда есть? — Немного. Она прошла к длинному столу, на которых стояли несколько ящиков, порылась в одном, достала два яблока и, подмигнув, кинула самое крупное Бертольду. Тот едва поймал его и в недоумении уставился на Энни. — Можешь не благодарить. И, кстати, спасибо, что пришёл. Энни слабо улыбнулась, и мягкий оранжевый свет заиграл на её лице. Бертольд смутился, покраснел и хотел что-нибудь ответить, но язык перестал слушаться. Он промолчал. Ему было неловко и вместе с тем очень волнующе находиться в одной комнате с Ней. Без Райнера. Без кадетов. Только они вдвоём — наедине. Энни рядом, прекрасная в своей холодности, и большие глаза её обращены только к нему. Кровь приливала к лицу и ушам, и оттого Бертольд чувствовал, как невыносимо жарко становилось вокруг. Он сбросил плащ, уселся на пол, попытался переключить внимание на что-нибудь другое, чтобы прийти в себя, но в метре от него опустилась и Энни, села по-турецки, уставившись на Бертольда каким-то иным, ещё незнакомым ему взглядом. Он впервые видел такое выражение её глаз. Не то тоска, не то жалость, не то страх. Бертольд даже удивился, как чуждая натуре Леонхарт эмоциональность поразительно изменяла её. Он и раньше считал Энни красавицей, но теперь видел в ней античную богиню. Ему хотелось взять её за руку, поднести тонкую девичью кисть к своим губам, а она пусть бы потом просто прижалась к нему, умирая от счастья… Бертольд в ужасе зажмурился. Нескромные мысли не спеша закрадывались в голову и лихорадили сердце, бередили его воспалённый ум. — Я не знаю, с чего начать, — вдруг шепнула Энни и тяжело выдохнула. Бертольду показалось, что её шёпот обжёг ему уши. — Я могла бы сперва рассказать Райнеру, но я знаю, что он сильно разозлится. И ты, может быть, тоже. Но мне нужно с кем-нибудь посоветоваться. Мне нужен твой совет, Бертольд. — О чём ты? — Я… кое-что сделала. Кое-что нехорошее, — наступила секундная пауза, — украла Армина, по правде говоря. — Что сделала? — Бертольд опешил, и всю его горячность как ветром унесло. В его растерянном взгляде Энни прочла бескрайнее изумление. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, но прежде выслушай меня. — Нет, подожди… Украла Армина?.. Но зачем? — Он… почти умирал. Он был сильно ранен, — Энни лгала, но что оставалось делать? Как ещё ей было оправдать себя? — я не смогла оставить его. Я знаю, это очень глупая идея, но Армин наш товарищ, друг... — А как же Марко?.. Разве Марко не был нам другом? Энни ничего не ответила, но Бертольд знал, о чём она сейчас думала, он видел это в её голубых глазах — в них безмятежно плескалась скорбь, окаймлённая длинными светлыми ресницами и чувством бесконечной вины, от которой он и сам, бывало, ночами прятал голову под подушкой. Душное, тяжелое чувство. Бертольд тряхнул головой: конечно, Энни не бессердечная, возможно, сохранив жизнь Армину, она надеялась загладить свою вину перед другими — перед теми, кому уже нельзя было помочь. — И где он теперь? — За стенами, — Энни поспешила объясниться, — он в безопасности. Я помогла ему, но теперь Армин считает, что я удерживаю его взаперти. — Господи, Энни, я... я стараюсь понять, почему ты на это пошла, и мне очень жаль об этом говорить... но ты и сама знаешь, что нужно сделать. Другого выхода нет. На затянувшееся молчание, которое, Бертольд догадывался, было недобрым знаком, он только качал головой и бескомпромиссно резал её без ножа: — Он много знает. Он хотел заманить тебя в ловушку, а ты спасла ему жизнь! — Что сделано, то сделано, — злобно ответила Энни и поднялась с пола. —  Но убивать его я не стану. Бертольд растерялся. Она его озадачила. Почти что выбила из колеи. Энни — воин, и сколько он её помнил, она никогда не волновалась о других. Это было не в её правилах. А теперь ей не хочется убивать Армина — прямую угрозу их миссии! Внезапно стала спотыкаться о голос совести? Странно. Для подобных раскаяний после всего, что они сделали, было уже поздно. Так что же могло случиться такого, что Энни вдруг решила изменить своим принципам и, всегда безупречная в преданности своему делу, решила пойти на такой риск? Внезапная догадка, случайно осенившая Бертольда, показалась ему смешной и глупой, но он всё равно спросил. Выпалил быстрее, чем успел подумать: — Ты влюбилась в него и поэтому спасла?.. Энни замешкалась, уставилась на него с недоверием и обидой. Ей хотелось дать Бертольду затрещину, чтобы впредь не говорил глупостей и не чесал языком попусту, но рука бы не поднялась. За что на него злиться? Разве только за поразительную проницательность — качество, которое сложно было в нём угадать. — Я… — её приглушённый голос почти растворялся в воздухе, — я не знаю. Энни повернулась, и Бертольд увидел, как полыхнул огонь на её щеках. В горькой усмешке он скривил губы. Ему до последнего казалось, что заданный им вопрос на самом деле окажется безосновательным и безумным и она шикнет на него, разозлится, скажет, что никогда не будет с ним разговаривать, или убьёт его в следующий раз, когда ему вздумается озвучивать всякий вздор. Но Бертольд попал в самую точку, и от этого его накрыло волной ядовитой грусти. Он бы предпочёл оставаться под ливнем всю ночь и ощущать, как колючие струи воды в полной темноте режут его по спине и плечам, чем сидеть тут, в тепле, при мягком свете тонких восковых свечей, и чувствовать то, что он чувствовал после этого разговора. Эта её новая сентиментальность раздражала Бертольда. Он затаил обиду и желал бы не смотреть на Энни, но как назло его взгляд то и дело блуждал по её фигуре, вожделённо скользил по бёдрам, голой шее, стройным ногам. То есть, если Армин пожелает, всё это, вся Энни, будет принадлежать ему? — Мне не понятно, как ты поставила его на ноги. Откуда взяла еду, медикаменты?.. — Воровала со склада в корпусе. — Тебя же могли заметить! Неужели Армин стоит того, чтобы так рисковать? Вопрос повис в воздухе. Энни молча смотрела в пол, не поднимая головы, а Бертольд чем дальше заходил в своих предположениях, тем сильнее хотел исчезнуть. — Ладно. Тебе надо рассказать всё Райнеру, — сказал он, поднимаясь с пола и нащупывая рукой плащ, — не затягивай с этим. А с Армином… делай с ним что хочешь. Мне пора. — Я прошу у тебя помощи. Для этого я тебя позвала. — Вот так просто? Думаешь, мне есть дело до твоих проблем с Армином? Райнер сходит с ума, а теперь и ты, — и я просто чертовски устал от этого. Бертольд тяжело вздохнул, накинул плащ на плечи и двинулся к двери. В мыслях у него было много всякого, но он уже перестал чувствовать ту обиду, которая застала его несколько минут назад. На душе осталось только томное чувство грусти, от которого, было очевидно, быстро не избавишься. Что-то в нём оборвалось, разбилось, треснуло, но даже если бы он с самого начала, как только получил письмо, знал, что так будет, он бы всё равно пришёл сюда, он бы дважды выслушал этот разговор. Не из душевной доброты, разумеется, не из-за дружеских чувств, а просто потому, что это была Энни. Это она написала ему две скупые строчки, на которые он бросился, словно голодный пёс на кость, это она призналась ему в том, в чём, вероятно, всё ещё обманывала себя и с чем ежеминутно боролась в себе. Бертольд знал, каково это, и он не мог оставить её одну. Странно, что всё так получилось. Столько непонятных чувств и ощущений в одном разговоре. Любовь и ненависть к ней, желание помочь или втоптать её в грязь, потому что она выбрала не его, потому что ей и в голову не приходило, что он до отчаяния готов следовать за ней! И все же он старался выбросить эти мысли. В конце концов, Бертольд и забыл, что Энни — тоже человек, и, вероятно, она тоже могла быть влюблена. Но в Армина?.. В Армина ли можно было влюбиться вот так, чтобы рисковать своей жизнью ради него, чтобы протянуть ему руку, когда он сам, возможно, прячет за спиной нож? Это же безрассудно. Глупо. Это не для Энни Леонхарт. На секунду Бертольд остановился у выхода. — Я помогу тебе, — кинул он напоследок и, глухо громыхнув дверью, исчез в наступавшей ночи. Вслед ему покатилось по полу сверкающее зелёное яблоко, сделало небольшой круг рядом с Энни и остановилось прямиком у её ног.