"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

— Энни, я давно хотел сказать… «Нет-нет, не так!..» — Привет, Энни, есть минута? Я только хотел сказать, что… «Дубина, она тебя даже слушать не станет!» — Энни, я просто… «…люблю тебя». Бертольд с отвращением смотрел на себя в зеркало. Райнер уже несколько раз подначивал его поговорить с Энни самым серьёзным образом — как мужчина, которому нравится женщина, но что Бертольд должен был ей сказать? Он и пары слов связать не мог в её присутствии, только мычал, некстати улыбался и глупо мямлил себе под нос. А Энни терпеть не могла глупцов. — Вот ты говоришь: «поговори с ней». А как? Я даже не знаю, с чего начать, — жаловался Бертольд, когда он, наконец, перестал испытывать стыд перед Райнером за то, что тот догадался о его чувствах. — Бертольд, ты же мужик, — Райнер в ответ улыбался и трепал друга за плечо, — придумай что-нибудь. Только не будь дураком. «Не будь дураком!..» — повторял Бертольд и угрюмо пытался вспомнить, когда рядом с Энни он не вёл себя по-дурацки и не казался самому себе тряпкой. Похоже, даже в минуты молчания он умудрялся быть неуклюжим: то споткнётся на ровном месте, то не заметит дырку на одежде (и Энни обязательно укажет на неё), то после обеда не вытрет как следует руки и рот и ходит, как идиот, с перемазанными в соусе щеками и подбородком. И Энни говорит ему: «Берт, у тебя между зубов зелень застряла», и в эту секунду он готов натурально провалиться сквозь землю. Хоть помирай. Конечно, куда ему до Энни! Она всегда выглядела безупречно, притом сама постоянно оставалась в тени. И, наверное, только Бертольд не спускал с неё глаз и пристально следил за каждым её движением. Он часто представлял себе, как останется с ней наедине. При всех обстоятельствах это казалось сказкой. И когда Бертольд получил письмо от Энни с просьбой встретиться, он, обескураженный такой удачей, подумал, что даже сказки иногда сбываются. Он смотрелся в зеркало, поглаживая письмо через карманы брюк, и обещал себе, что в этот раз обязательно, непременно, сейчас или никогда признается Энни: мол, Энни! ты мне не просто друг, вернее, как сказать, это я тебе не просто друг, я только хотел сказать, что… Уж что-нибудь придумается, уж как-нибудь он скажет, хотя бы пару слов, так, чтобы она всё поняла. Энни не дура — точно догадается, но… что она ему ответит? При мысли о том, что Энни на его неловкое, неуклюжее признание может промолчать или, например, развернуться и уйти или, того хуже, просто засмеяться, Бертольда брал кошмарный, почти животный страх. Он не хотел выглядеть посмешищем, но с другой стороны, нет способа лучше сбросить с себя этот груз неопределённости, сколь бы дорого оно не обошлось, и узнать, что думает Энни. Может быть, у Бертольда есть всё-таки шанс, пусть и маленький, пусть совсем ничтожный, но если он всё-таки есть, разве есть что-то зазорное в том, чтобы использовать его? И вот он, полный решимости и мужества, оказался в подвале у Энни: все карты сами легли ему в руки. Но то ли Бертольд родился под скупой, неудачной звездой, то ли жизнь решила в очередной раз подставить ему подножку, — ну конечно, «сказки сбываются»!, — в общем, всё круто изменилось, и никакого признания, разумеется, и быть не могло. Бертольд и раньше не считал себя красавцем, особых достоинств у него тоже не было, это он знал. Ну, может быть, только внушительный рост. Но всё же мог он нравиться Энни хотя бы чуть-чуть? Как человек, как товарищ. Что она нашла в Армине? Он был первым в корпусе слабаком. Ладно, если бы Энни выбрала Жана, оно понятно: тот красавец, остёр на язык и может за себя постоять. Или Эрена: он, правда, сорви голова, зато целеустремленный и самоуверенный, девушкам вроде такие и нравятся, правда? Энни могла влюбиться в кого угодно, но только не в Армина! — Армин?! — из-за непрекращающейся грозы Бертольд не слышал даже собственного голоса. Он выбрался из подвала и теперь без разбора петлял по улицам. В спешке накинутый плащ обнажал его высоко вздымающуюся грудь. — Я не верю! Как это возможно? Он старался найти достойное оправдание её действиям. Вдруг это жалость или чувство вины перед бывшими товарищами?.. Бертольд отрицательно покачал головой: что-что, а жалость и вина точно не для Энни. Каждое его рассуждение разбивалось вдребезги, когда Бертольд думал о выражении её глаз. Он уже давно остыл под ледяным ливнем, но, вспоминая подвал, чувствовал, как к щекам приливает кровь, как сердце снова отбивает бешеные удары под унылые ритмы ревности. И хотя натуре Бертольда Гувера было несвойственно долго упорствовать на своём, отступиться от Энни он не хотел. И чем сильнее нарастал ливень, тем больше укреплялась в голове Бертольда только одна мысль: получить Энни Леонхарт любой доступной ценой.

***

За то время, пока Энни добиралась до пещеры, её внутренняя дисгармония достигла наивысшей точки, и всё потому, что она непрерывно думала о Бертольде, о его словах и о том, как попала в такое идиотское положение. Как ловко он прижал её! А она даже не пыталась выпутаться, так и выложила ему всё как на ладони. Подумать только! Худший в мире шпион. — Вот дерьмо! — сплюнула Энни, собирая уже высохшие волосы в хвост. Небо над поляной было ещё чистым, но гроза обещала появиться и здесь: ветер уже начинал раскачивать высокие сосны и поднимать в небо пыль. Армина поблизости не было. Энни закрыла глаза и без сил свалилась рядом с деревьями. Иногда физические нагрузки, думала она, не столько утомляют, как непрекращающаяся борьба мыслей в голове. Здорово было бы, если бы у человека где-нибудь под ухом или на затылке имелся такой выключатель, который вот так нажмёшь — и пусто, сразу пусто внутри: никаких переживаний, никакого самобичевания и анализа. Ты просто смотришь себе под ноги и улыбаешься, хотя особых причин, чтобы улыбаться, вроде как нет, но, с другой стороны, почему бы и не порадоваться, когда ты только что освободился из эмоциональной западни и тебе больше не нужно хвататься за виски и каждый раз мысленно уговаривать себя: «Да пошло оно всё к чёрту! Просто выбрось это из головы!..» — Ладно, хватит, — шепнула себе Энни, — Бертольд пообещал помочь мне, но даже если он передумает, я и сама всё сделаю. Я сама со всем справлюсь. Она подняла глаза к горизонту… и так и застыла, словно сделанная из мрамора. Думала о разных вещах, но больше всего о доме, о юношестве, когда она училась быть машиной для исполнения чужих приказов — молчаливой и покорной, идеальная женская особь. Потом её нашёл Армин, бесшумно присел рядом в траву. — Я сегодня вспоминал, как давал клятву, когда вступал в легион разведки. Помнишь, мы прикладывались правой рукой к груди, обещали себя, по крайней мере, я обещал отдать свою жизнь ради человечества. А теперь… кто я теперь? «Кто я теперь?» Голос Армина эхом бродил в голове Энни. В конце концов, вопрос распадался на отдельные слова и терял свой смысл. Он до того назойливо крутился в уме, что Энни начинало подташнивать. А под конец ещё и выворачивало наизнанку. Примерно так Энни ощутила просьбу Армина помочь ему вернуться домой. И примерно также он воспринял её категоричный ответ. «Рассказать ему про Бертольда?.. — Энни перевела взгляд на Армина, тот в недоумении уставился на неё. — Не слишком ли резко я ему ответила? Хотя какая разница, меня это раздражает… раздражает твоё лицо, Армин, когда ты вот так смотришь на меня». Весь этот диалог действовал обоим на нервы. Энни злилась, потому что Армин не понимал её и думал о глупых вещах: о других людях, которым было плевать на него, об этом дурацком выдуманном долге перед человечеством — в сущности, это ведь предлог, которым наивных солдат вроде Армина заманивают в легион разведки. Не будь Эрвин Смит прекрасным оратором, легиону не кого было бы посылать за стены. Почему Армин не хочет поразмыслить над этим и остаться здесь, вместе с ней? Вдвоём они что-нибудь придумают. Она бы рассказала ему про миссию, про Райнера и Бертольда, про титанов, Марлию и Элдию, короля Рейсса — про всё, к чему он так стремился всё это время. Все тайны в его жизни вот — сидят рядом с ним и сгорают от нетерпения шлёпнуть его по шее, потому что... нельзя же быть настолько безнадёжным дураком! — …мы рассуждаем о разных вещах... Армин встал, и Энни только сейчас заметила, что гроза, наконец, началась. Она бы и дальше сидела тут, на траве, под вой ветра и грохот гулких раскатов грома, но Армин развернулся и, осмотрев чёрное небо над головой, протянул ей руку. — Пойдём, Энни, холодно. А потом, там, в пещере, он беспокоился о ней, промокшей до последней нитки. — Нужно высушить всю одежду. Тебе тоже лучше снять… всё, — Армин не сразу вспомнил, что их постели близко друг к другу. — Гасить свет? Энни кивнула. Армин уснул быстро, а Энни ещё долго смотрела в пустоту. От мыслей в голове становилось жарко всему телу. Конечно, лежать тут обнажённой под одной только простынёй всего в полуметре от Армина!.. Конечно, она солдат, она в первую очередь — воин. Её не должны смущать такие ситуации. Если бы марлийцы приказали ей нагишом штурмовать стены, она бы выпрыгнула из формы не раздумывая. Но сейчас Энни внезапно устыдилась себя и, осознав это, чуть не умерла от досады — её женская натура брала над ней верх. Энни тяжело вздохнула, перекатилась на другой бок. Дождь на улице прекратился. Показалась луна, и в её тусклом свете Энни, затаив дыхание, рассматривала Армина Арлерта. Глубокие тени, что залегли под зажмуренными глазами, тёмные веснушки на носу, обрамляющие круглое лицо светлые волосы. Он был так близко, что она чувствовала жар его тела. — Ладно, всего на секунду... — прошептала она, набираясь решимости. Энни поднялась на локтях, несмело дотронулась до волос Армина. Убрала торчащие пряди с его лица. Собственное сердце колотилось как бешеное, когда она робко коснулась его руки. Да уж, ну и картина была бы, открой он в эту секунду глаза! Энни Леонхарт, которая даже взглядом не выдавала своего любопытства, теперь, словно вор, осторожно перебирает сенные пряди Армина и, закусив губу, сгорает от волнения и стыда. Кровь в ушах звенит далёким набатом. — Надо было убить тебя тогда. Если бы она только решилась... И если бы она только знала, что Армин уже не спал и слышал всё, что она сказала.