"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

Утром Армин впервые подумал, что Энни на самом деле недурна собой. Странно было открывать в себе эту мысль и обнаружить влечение к женщине. Он ведь раньше ни к кому не приглядывался — откуда у человека, мечтавшего познать жизнь, найдётся время на разглядывание чужих лиц или тел? Так что амурные дела обходили Армина стороной, потому что он уже был слепо влюблён. Влюблён в свою идею избавить мир от зависимости и вернуть ему такую свободу, какой он грезил ещё с детства, листая запрещённые энциклопедии вместе с Эреном. А теперь… теперь перед ним стояла нагая Энни. Светлые мягкие волосы песочным каскадом рассыпались по её плечам, пока она надевала нижнее бельё. Видимо, она не заметила, как Армин проснулся и, слава Богу, не видела, как он в замешательстве скользил взглядом по её сосредоточенному лицу. Он не мог заставить себя отвести глаза в сторону. Из-под опущенных ресниц он внимательно рассматривал Энни: стройность и гибкость её тела (как жаль, что Армин не был знатоком женских тел!), чистую бледно-розовую кожу, плавную линию талии, бёдер и атлетически крепких ног. Он много раз видел одетых женщин, наблюдал очертания их фигуры и оставался равнодушным к очарованию их лиц. К ласковой, нежной юности — возрасту, когда природа шепчет о главных желаниях. Сегодня Армин её услышал. Энни врезалась в его память так прочно, что Армин уже успел догадаться: вряд ли он сможет после такого спокойно смотреть ей в глаза. Конечно, назад пути уже не было. Армин наблюдал за Энни до самого конца: последним делом она собрала волосы в хвост, села в углу пещеры, вырвала чистый лист из блокнота, с минуту черкала в нём и, вскользь глянув на Армина (он как раз успел притвориться спящим), исчезла из пещеры. Сердце, как пришибленное, билось о рёбра, и кровь, хлынувшая к щекам, не скоро сошла с лица. Армин скинул одеяло, наспех натянул на себя просохшую за ночь одежду и выскочил вслед за Энни. Он знал, что не обнаружит её на поляне и что она, скорее всего, отправилась к стенам, но неизвестно откуда в нём появилось тоскливо-смертельное желание быть рядом с ней.

***

Энни преследовала одну цель: добраться до почтампа и снова отправить послание Бертольду. Нельзя было больше удерживать Армина, особенно после того, как он сам заговорил об этом, но в одиночку она вряд ли бы смогла переправить его к стенам. В городе на каждом переулке висели её портреты — и потрудились же снять столько копий!, — впрочем, вышла она на них неважно, ещё хуже, чем в жизни. «Итак не красавица, а здесь — сущий монстр». Может быть, так оно на самом деле и было. На каждом плакате стандартный набор фраз: «Разыскивается… Если вы видели её или знаете хоть какие-нибудь подробности, немедленно сообщите… Скрывать информацию об особо опасном преступнике равноценно личному преступлению против государства…». Энни усмехалась, глядя на своих уродливых двойников: идиоты из военпола всерьёз считают, что смогут загнать её в угол. В последний раз она разнесла их почти под корешки. Выставить против неё бестолкового Эрена, понадеяться на божий промысел и ревностно верить в себя... какие глупости! Жаль только, что и Армин поверил. Его преданность другу детства и стала причиной этой операции. А потом обратилась провалом: — Это не я убила твоих товарищей, Армин. Ты убил их сам. Стены были совсем близко. В одной из разрушенных старых крепостей неподалёку Энни держала несколько украденных лошадей. Она хорошо изучила местность вокруг и прекрасно разбиралась, откуда ночью можно незаметно подобраться к Марии. Но сейчас, пробираясь к ближайшему городу поздним утром, когда весь ландшафт в нескольких десятках километров от стен лежит как на ладони, Энни страшно рисковала. У неё не было привычки недооценивать своего противника: конечно, командование предвидело возможности её тайного появления внутри стен, вот почему часовых на Марии стало вдвое больше. На подобные вылазки она неизменно накидывала плащ с эмблемой Легиона разведки. Дозорные кадеты из военной полиции принимали её за свою, и никто из них не задумывался, почему командование не давало приказов открывать стены разведчику. Они открывали и так: крылья свободы на зелёном плаще говорили сами за себя. В этот раз её снова пропустили как ни в чём не бывало. Энни только ухмыльнулась: чтобы одурачить этих придурков хватило одного плаща. Она спрятала волосы и плотно закрыла капюшоном голову, так что густая чёрная тень осторожно легла на её лицо, один только кончик острого подбородка изредка перехватывал солнечный блик. — Идиоты, — крикнула Энни, будучи убеждённой в том, что её голос слышал только свистящий в ушах ветер, — какие же вы идиоты! Вот почему вас так легко убить: вы никогда не включаете голову. Через полчаса Энни стояла у почтампа. У зелёного плаща были и недостатки: его узнавали не только дозорные. Окружающие провожали её недружелюбными взглядами, кто-то окрикивал и, не стесняясь, трещал во всю глотку: «Где наши налоги, которые мы собираем для ваших грёбанных вылазок, сволочи?» Другие иногда подхватывали, и начиналась полная вакханалия. — Военная полиция отъедается на наших деньгах! — Пусть вас всех перебьют гиганты, разведчики — бесполезные куски дерьма! — К чёрту вас! Народ устал терпеть! Эрвину Смиту давно пора начистить рожу! — Эта дрянь уничтожила часть Стохесса, вы правда думаете, что какие-то плакаты помогут её поймать?! Энни привыкла к подобным репликам. Некоторые особенно свирепые дородные бабы стремились сорвать с головы Энни капюшон: «Что, гадина, стыдно в глаза людям смотреть?» Остальные, те, что предпочитали не вмешиваться, замедляли шаг и с интересом, с нескрываемой торжествующей улыбкой, наблюдали издали, наслаждаясь гласом народа. Энни не раз думала, что однажды такие нападки могут выйти из-под контроля: один психованный дед толкнёт её, его раскабаневшая дочь попытается ударить её по лицу. И начнётся торжество первобытных инстинктов. В этом смысле они и есть гиганты во плоти: такие же неразумные варвары, которых не жалко прирезать, как свинью. Но провоцировать толпу — значило поставить на смертном приговоре свою подпись. Энни вспомнила случай, когда одного парня из разведкорпуса нашли мёртвым на окраине жилого квартала. Какие-то ублюдки закидали его камнями до смерти, оттащили труп к месту, где по вторникам жгли отходы и, сорвав с него все эмблемы, засунули их ему в рот. И этих подонков Армин собирается защищать ценой собственной жизни!.. Безрассудство. Но у Энни был козырь в рукаве, и она не обращала внимания на возмущённые возгласы. Она в последний раз перечитала каракули на листке, сложила его в подписанный конверт и с чувством облегчения бросила в урну.

***

Армин сразу заметил её сведённые к переносице тонкие брови и хмурый, задумчивый взгляд. Он сидел на траве и читал, но увидев Энни, отложил книгу в сторону. — Энни, — Армин робко махнул рукой и ощутил, как волна нестерпимого жара обжигала ему в лицо. Покраснел, наверное, как помидор. Перед глазами по-прежнему светились крепкое тело и каскад светлых волос. — Привет, — ветер растворял тихий шёпот в воздухе. Энни глубоко вдохнула: она всю дорогу размышляла, что будет с ней, когда Армин вернётся обратно. Видимо, она всё-таки была не права. Её действительно загнали в угол: о возвращении домой думать бесполезно и рано, а внутри стен её имя — самый главный враг человечества. По её душу уже готовят экспедиции, и Ханджи, вероятно, предвкушает их встречу. — Ладно, останусь здесь и сдохну от одиночества, — Энни закрыла глаза и подставила лицо ветру, — и почему всё вот так? Армин не сводил с неё взгляда. Она стояла слишком далеко, чтобы он мог услышать её. Вокруг них со свистом рассекали воздух птицы, трава слабо шелестела о чём-то важном, и вся поляна превратилась в скопище звуков, нестерпимо звенящих в ушах. — Я так, — Энни не замечала собственного голоса, — я так не хочу оставаться одна. Скажи, что ты передумал, прошу, пожалуйста, скажи, что ты передумал. Откуда-то издалека, сквозь годы и воспоминания, ей померещился знакомый голос. — ..слышишь меня?! Энни боялась остаться одна. И когда всё вокруг исчезло, она убеждала себя, что просто забыла открыть глаза. — Слушай меня: не доверяй никому. — Я помню. Голос отца звучал так явственно, будто он стоял сзади. Энни ощутила тяжёлую ладонь на плече, но поблизости никого не было. Плохие предчувствия носились перед ней, как стая встревоженных птиц. — Отец?! — Никому, кроме себя! Полагайся только на себя, боец! — Я запуталась. Я не знаю, что мне делать, я просто хочу вернуться домой, — Энни устало вздохнула, протёрла руками лицо. Пальцы оказались влажными. От пота или от слёз?.. — Не глупи, Энни, закрытые двери легко открываются силой — силой тела и духа! Она с трудом разлепила веки, тряхнула головой и снова огляделась вокруг. Голос исчез, и в глаза ударил яркий слепящий свет. В конце концов, солнце поднялось так высоко, что у Энни, судя по всему, сделался солнечный удар. Она в полной растерянности уставилась на Армина, но видела перед собой только тёмное пятно. Он сразу догадался: что-то не так; кинулся к ней, подхватил под руки, чувствуя её ослабшие мышцы, бережно уложил на траву. — Ты в порядке?.. Энни не ответила. Сперва они молча разглядывали друг друга, гипнотически концентрируясь на широких зрачках, но неожиданно хриплым, осевшим голосом Энни сломала их тишину: — Я помогу тебе вернуться домой. Армин должен был улыбнуться.