Оставайся той, кто видит меня

      Моя рука смыкается на манжете мальчика, ребёнок, отвлёкшись от планшета, поднимает на меня глаза. Накрываю сложенные трубочкой губы пальцем с выражением крайней таинственности. «Тс-с», — указываю в центр помещения и делаю несколько шагов назад. Кинув обеспокоенный взгляд на мать, слишком увлечённую своей ассистенткой, чтобы заметить его присутствие, он тут же следует за мной.       От него пахнет какао и немного розмарином, когда он взволнован. Совсем как сейчас. Снова прижимаю на миг палец к губам, призывая к молчанию, и розмарин в его букете становится ещё отчётливее.       — Хочешь секрет? — его глаза вспыхивают. — Тебе же нравится Супергёрл, правда? — блеск только усиливается. Мальчик подаётся вперёд, весь обращаясь в слух, а помещение наполняется ароматом ирисок и тягуче-миндального предвкушения, этот запах мне смутно знаком, видимо, находя отголоски в аромате его матери, когда ему удаётся просочиться сквозь горчинку не иначе как в присутствии Кары, хотя, безусловно, значительно менее заметный в ней, чем в ребёнке.       — Хочешь её увидеть? Я точно знаю, где она непременно появится сегодня! Только я ничего тебе не говорил, по рукам? — Он кивает ещё интенсивнее. — Тогда нужно поторопиться, — продолжаю я. Получив все необходимые инструкции от меня, мальчик вихрем выбегает из помещения в направлении Сити-центр, где проходит выставка, даже не заметив, что его мобильник остался лежать на столе. Это мне даже на руку, тихо и незаметно прячу его в ящике стола, предварительно извлекая батарею. Это мелочная и совершенно незамысловатая месть. Но некое злорадное тепло разливается в моей груди, когда вскоре я замечаю нервное похаживание в недрах кабинета.       Чувствую, будто мерзкий ехидный червячок копошится внутри меня, и еле сдерживаю улыбку. Вот она, королева всех СМИ — великая Кэт Грант, по сути, оказавшаяся обычной женщиной со своими заботами и сыном, который, словно нить от воздушного шара, связывает её с реальностью. Я пьянею от этой человечности, словно мне удалось низвергнуть её с Олимпа до уровня простого смертного, отчего на миг сам себе кажусь едва ли не божеством. Мурашки расходятся по коже, когда я слышу, как она кричит в телефон. Её голос в моей голове вибрирует, расцветает миллионом обжигающих оттенков по мере того, как обретает всё более панические интонации.       Но я не успеваю насладиться моментом в достаточной степени. Моё внимание привлекает экстренный выпуск новостей. Серия взрывов. Улыбка тут же стремительно сползает с моего лица, зрачки невольно расширяются, когда я слышу — Сити-центр.       — Кара! — всё, на что я оказываюсь способен, — истерически тыкать рукой в направлении монитора. Она в мгновение оказывается у экрана, как раз в тот момент, когда репортёр, пробираясь сквозь завалы, протягивает микрофон одному из пострадавших. В следующий момент с экрана что-то нервно вещает изрядно потрёпанный Джеймс Олсен на фоне пылающих декораций. И вдруг раздаётся какой-то треск, и яркая вспышка заполняет всё изображение, на миг картинка проясняется, являя взору горящие ошмётки, кружащиеся у линзы надтреснутой камеры, и трансляция прерывается. Я не успеваю даже окликнуть её, как девушка испаряется, забирая с собой отчаянные нотки герани. И тут запоздалое понимание припечатывает меня к земле — я же отправил туда Картера!       Сажусь, опираясь локтями о стол. Липкий пот прошибает, скатываясь по спине, руки мелко дрожат при взгляде на мисс Грант, то и дело прижимающую молчаливую трубку к уху.       Я понимаю, что натворил. Господи, пусть только всё обойдётся. Как жаль, что мне уже никак не изменить ситуацию. Остаётся только ждать и верить, что Кара сможет всё исправить.       — Кира, — разносится по офису, — Ки-ира! — В голосе читаются явные признаки подступающей нервозности, когда она бросает телефон на диван и выбегает из кабинета. — Где носит эту девчонку!!       С Кэт Грант сейчас лучше не шутить. С каждым новым сотрудником, стыдливо отводящим глаза в сторону под её взглядом, нотки озона стремительно превращаются в полноценный шторм. Она требует вызвать водителя и садится на первый подвернувшийся под руку стул, нетерпеливо постукивая пальцами по спинке.       Я чувствую, что обязан сказать ей о взрыве и о возможном местонахождении Картера.       Молчи! — шипит внутренний голос, и я слишком легко поддаюсь его провокации, теряясь в тяжёлом свинцовом предчувствии беды. Неспособный вынести её взгляд, отворачиваюсь. Телефон в её кабинете издаёт протяжный монотонный дзынь, оповещая о получении голосовой почты. Неохотно поднимается, направляясь обратно.       Слушает сообщение, облокотившись о край стола, её лицо разглаживается, в движениях скользит возмущение, но гораздо больше — облегчение. Очевидно, узнала, где Картер, но не понимает ещё чем это ему грозит. Поднимается, опускает телефон, устремляя случайный взгляд в мониторы, в центральном из которых повторяют недавний выпуск новостей, не дополнившийся отнюдь никакими подробностями. Стоит ко мне спиной, но я чувствую, как она пытается втянуть воздух, ставший в момент свинцовым. Замирает. Телефон выскальзывает из руки. Пятится назад, едва не спотыкаясь.       Через секунду она появляется передо мной, ни мускул не дрогнул на её лице, когда она прожигает меня нечитаемым взглядом и лишь нарочито показательное спокойствие выдаёт крайнюю степень её потрясения. Я едва успеваю открыть рот, она отмахивается от меня, прерывая любые возможные вопросы, и лишь бросает тихое: «Такси, Уинн». Сосредоточенная настолько, что даже не находит нужным коверкать моё имя. Пока я нетвёрдыми движениями набираю номер, замирает в точке, где остановилась, продолжая глазами следить за бегущей строкой на экране. Когда такси оповещает о прибытии, касаюсь неловко её руки, не решаясь нарушить воцарившуюся в офисе тишину. Вздрагивает, возвращаясь к реальности, кивает и направляется к лифтам. Я, сам не ожидая от себя, следую за ней. В безумном порыве вины и нежелания отпускать её туда одну. Когда за мной закрывается дверь её личного лифта, она, казалось, замечает моё присутствие наконец, но не находит нужным внимания, погружённая в собственные мысли.       Садимся в такси, отворачивается к окну, закрывая рукой лицо, на миг сжимает виски, и я чувствую, как вспышка аромата, что-то между имбирём и кардамоном, беспокойство, смешанное с отрицанием, пульсирует, расходясь волнами вокруг неё. Но внешне остаётся совершенно невозмутимой, лишь губы слегка подрагивают и кулаки сжаты на толику сильнее. Завидую её выдержке. Мне хочется выть от переполняющего, нарастающего, словно шар, отчаяния. Тоже отворачиваюсь, уставившись в окно.       Подобно хорошим духам, последствия мерзкого поступка накрывают тебя постепенно. Сначала обоняние взрывает апельсин — это эйфория безнаказанности, мимолётное удовольствие. Её ты почувствуешь сразу, едва выпустишь джина, — в этот момент главенствует резкий бодрящий аромат победы. Следом воспринимаются горчичные нотки — это сожаление, оно приходит чуть позже, обматывая шею тугим узлом, постепенно усиливая хватку. Следом в права вступает мелодика вереска — паника быть пойманным. Скорее даже страх разочаровать кого-то слишком близкого, если всё раскроется. Он даёт знать о себе после того, как осознаёшь, что последствия уже не обратимы. Есть ещё глубинные ноты, придающие мукам совести остроту, а чувству вины особую неповторимость, в зависимости от того насколько резонирует поступок при соприкосновении с совестью. Как пережить это? Нет универсального рецепта — разве что, не стоит совершать гнусных поступков, как вариант?       Поздно уже. Слишком поздно для меня в этот раз.       Я не могу думать ни о чём, кроме вероятности того, что мальчик, возможно, погиб. И я тот, кто в ответе за это. И именно я пытаюсь неуклюже оказать ей хоть минимальную поддержку, иронично. Моя, едва начавшая возрождаться внутри, музыка вспыхивает на миг всеми гранями и начинает медленно угасать, замедляясь и в итоге совсем замирая.       Задолго до места происшествия движение перекрыто. Мы выбираемся из машины и, расталкивая зевак, пытаемся протиснуться поближе. Ещё издали я вижу Олсена, прихрамывающего, измазанного в саже, но продолжающего беспрестанно спускать затвор. Он всё ещё пахнет сахаром. Сахаром, набивающим оскому.       Оглядываюсь, и голова идёт кругом от открывшейся картины — десятки скорых, и, наверное, гораздо больше пострадавших.       Она всё так же не произносит ни слова, но я физически вижу, как близкое к истерике си обрывается в едва уловимое ре в её груди, царапающее изнутри, когда она устремляется к оградительным лентам и замирает, упираясь взглядом в Супергёрл, появившуюся с последним спасённым на руках.       В эту секунду в воздухе не существует больше ни кофе, ни молока, только жжёный сахар, когда его обладатель делает свой лучший кадр.       Этот момент словно сам по себе замирает. Нет больше волнения, тяжести ожидания, догадок, надежды... Ничего. Только реальность — такая горькая и до безумия страшная, что хочется умереть прямо сейчас. Хочется занять место Картера, потому что никакая физическая боль — и даже смерть — не сравнится с тем, что творится у меня внутри.       Я смотрю на Кару, её глаза, полные боли и крика, отчаянно пытаются словить взгляд Кэт. Безрезультатно. Не смотря на то, что всё внимание этой самой обычной сейчас женщины направлено на супергероиню, — глаза её пусты и как будто безжизненны. Взгляд, секунду назад прикованный к сыну, обмякшему в руках девушки, исчезает под веками, когда она закрывает глаза и беззвучно качает головой. Просто не хочет верить.