Сокрушенные
13 сентября 2016 г., 17:36
Вокруг кружится сизая пыль, не способная улечься в столь короткое время. Забивает лёгкие, заставляет горло першить.
Костюм Кары измазан. Я предпочитаю следить за разводами сажи на её плечах, за оплавившимися каплями на складках юбки и коленях, за нескладными прядями, что сумбурно спадают на лицо, пронизанное всеми оттенками нежданного горя, только бы не обращать глаз к её непосильной ноше.
Это так абсурдно и болезненно — видеть, как неподвижное тело мальчика опускается на носилки.
Кара оглядывается, спустя миг она уже стоит перед нами. Плечи опущены. Словно бы она стала за эти злополучные минуты на голову ниже.
Тянется к мисс Грант, которая так и не шелохнулась до этого мгновения. Когда руки Супергёрл опускаются ей на плечи, она резко распахивает глаза, позволяя наконец поймать свой взгляд. И Кара смотрит, заполняя на миг пустоту там. На долгие несколько секунд всё существующее замирает в безвременье между ними. Я настолько заворожён, что не сразу замечаю, что губы Кары двигаются.
— Жив, он жив! — могу разобрать. И, кажется, мир снова начинает вращаться.
Женщина вздрагивает, когда сказанное пробирается наконец и в её сознание. Она подаётся вперёд, путаясь в ленте, тут же заботливо разорванной перед ней Супергёрл, и направляется к скорой, где уже вовсю суетятся медики.
Я продолжаю идти за ними незамеченный, волоча за собой вину, намертво прилипшую к коже свинцовым пластырем.
Она ставит ногу на подножку, каблук соскальзывает, и туфель остаётся лежать на асфальте. Просто скидывает второй и поднимается в машину. Замирает у изголовья опутанного проводами ребёнка. Проводит по руке, едва касаясь, недолго задерживается у локтя, безрезультатно пытается очистить сажу, пачкая пальцы. А сердце стучит так, что больно от того, как оно гулко ударяется о кости. Больно мне. Насколько больно ей, я даже судить не возьмусь. В моей голове надежда, как натянутая струна, колеблется при каждом изменении тональности пищащих аппаратов, резонирует с собственной никчёмностью и всепоглощающим чувством вины.
Подхожу ближе, оставив позади нескольких медиков с очередными носилками, наполненными ладаном. Так пахнет смерть сегодня. Но в кабине, ярко залитой обжигающим светом, ладаном пахнет совсем незаметно, аромат ещё не отчётлив, это лишь слабые намёки. Но Картер вообще не должен, не может пахнуть так, просто не имеет права. Этого я до безумия боюсь. Боюсь, что, возможно, уже слишком поздно, — я словно вижу, как нераскрытые не источающие аромата бутоны, ещё надёжно скрывающие нежные лепестки, появляются, оплетая его запястья. Словно замирают в ожидании, когда им будет дозволено раскрыться, изливаясь душистой смолой.
Тонкая кисть Кэт невесомо касается подбородка сына, украшенного свежей царапиной, женщина морщится, а я считаю иголки, впивающиеся в трепещущий орган, залёгший где-то в районе солнечного сплетения, и с каждым ударом словно дающий мне под дых. Тянется к лицу, прижимается губами к скуле, выдыхает кофейные нотки, обволакивает, втирает в волосы, перебирая, пропуская сквозь подрагивающие пальцы — и ладан почти стирается. Смешивается с концентрированным, как никогда, кофейным. И, кажется, нет ничего лучше, когда кроме него больше ничего не остаётся.
Кара заходит следом, словно врезаясь в невидимую стену, обосабливающую их от окружающего мира. Мисс Грант, лишённая своих каблуков, выглядит практически игрушечной по сравнению с Супергёрл, когда творит свою магию. Её молчаливое «люблю» сделало уже невозможное, и я вижу, как ладан отступает. И это лучшее за сегодня. Она держит холодные пальцы ребёнка, согревая, поддерживая, и мне кажется ещё немного, совсем немного нужно — чтобы Кара добавила молочные нотки. И, возможно, им удалось бы вернуть ему аромат — какао, совсем чуть-чуть, и вот он снова заиграет знакомыми гранями.
Но ничего не происходит.
Иллюзия спадает. Но запах остаётся.
Пахнет болью. Так сильно, что она даже не распадается на составляющие, просто поглощает всё пространство ощущением вакуума, исходящая от каждой из них и ото всех в совокупности.
Кара опускает туфли подле её ног и хочет коснуться, я вижу, что ей просто необходимо знать, что она может сделать что-то ещё, я чувствую эту потребность слишком отчётливо.
— Ты сделала, что могла, — кидает ей Кэт, едва удостоив взглядом. — Иди. Там ещё есть, кого спасать, — и снова устремляет всё внимание на мальчика.
Это, возможно, благодарность, но звучит больше как обвинение. Кара чувствует именно так. Признание непроизнесенной вины, которую она сама на себя возложила — я знаю, сам разделяя с ней запах безумного сожаления, — накрывает её.
Вина кружится в воздухе, забирается в лёгкие. Смешивается с песком. Свербит.
Кара отступает, не смея перечить. Позволяет двери сомкнуться перед её лицом, взлетает, раздавленная тем, что ей не дозволено находиться рядом, разделить горе.
Я смотрю ещё некоторое время на прямую спину и точёный профиль женщины, её босые ноги, что ещё более роднит меня с ощущением низвергнутого божества подле своего ангела. И я молюсь всем святым, доступным в тот момент моей несовершенной памяти, чтобы он не расправлял крылья. Не так скоро, позволяя себе ступать, ещё долго ступать по этой земле.
Мне это нужно. Безумно необходимо — чтобы мой личный ангел с алыми крыльями продолжил летать.
Кэт тем временем опускается к его лицу и шепчет что-то успокаивающее… для него ли, для себя… Делает шаг назад, доживая последние несколько секунд отчаяния, прежде чем окончательно взять себя в руки. Ступает, возвращая на ноги туфли, и будто бы расправляет плечи. Есть нечто пугающее в ней, вновь склонившейся теперь над ребёнком. Что-то, что заставляет меня спешно отвести взгляд.
Я тоже остаюсь за дверями, когда машина с мигалками уносит прочь два тела — одно — едва способное дышать, второе — едва позволяющее себе вдох.
Скорая покидает место происшествия, ещё долго провожаемая затравленным взглядом супергероя, парящего над обломками. Её плащ развивается на ветру подобно израненной алой бабочке. Супергёрл действительно сделала здесь всё, что могла. Секунда и она исчезает.
***
Когда я возвращаюсь в здание, рабочий день уже подошёл к концу. Ещё не успев завернуть за угол, я ощущаю, как колышется воздух, сотрясаемый сдавленными всхлипами. Я нахожу Кару, сидящей на её месте, она упирается лбом о руки, сложенные на столе, и плачет. Навзрыд. Обхожу с её стороны, запускаю в волосы руки, всколыхнув волну мурашек от аромата, скользнувшего в лёгкие… притягиваю к себе. Она тянется ко мне, утыкаясь лицом в живот, и шепчет: — Это моя вина… только моя вина, — последние слоги едва слышны, утопая в складках моей футболки, когда её губы утыкаются в меня сильнее, а руки смыкаются на спине, сжимая край ткани. Я глажу её по голове, перебирая светлые пряди, источающие чарующий ванильный аромат, хотя и с оттенками копоти, а ещё герань, слишком ласкающую отчего-то нюх, пытаюсь игнорировать, её самобичевание не обоснованно, виновата уж точно не она. Когда футболка становится влажной — она отстраняется. Тогда опускаюсь на корточки рядом, когда наши глаза на одном уровне, обхватываю ладонями лицо, заставляя смотреть. — Ты сделала всё, что могла. Она стряхивает мои руки и словно задыхается в истерическом смехе. — Как же ты ошибаешься! — Твердит, и словно разрывается невидимая капсула — опий, — извивается в воздухе. Аромат холодный, смолистый, терпкий, горьковатый — неприсущий ей. — Я могла, могла бы его спасти! Я видела его! Вернее, я видела кого-то. Я не узнала! А Джеймс — он мог пострадать, и я не думала тогда, я бросилась помогать ему. Я не имела понятия, что это мог быть Картер. Что он вообще был там. Если бы я только знала! Что-то больно колет в груди. Я не предупредил её. Но что толку в сожалениях. Она плачет, а всё о чём могу думать я — как божественно пахнет от неё, я так хочу прикоснуться… губами к коже. Хочу, чтобы этот запах обтекал меня изнутри, вплетался во внутренности, клубился в лёгких. Запястья, на которых теперь покоятся мои пальцы, благоухают сильнее, потревоженные трением о мою кожу. Веду вверх, слегка, едва позволяя себе несколько лишних сантиметров... локтевые сгибы… инстинктивное желание прикоснуться, но нельзя. Ограничиваюсь ладонями, сжатыми в подбадривающем жесте. Как же восхитительно она пахнет, когда ей больно. Не могу остановить себя от очередного глубокого вдоха, словно хочу поглотить всё доступное сочетание немыслимо переплетённых нот. Молоко и опий. Я не хотел делать ей больно, никогда не хотел. Но этот запах сводит меня с ума. И мне кажется, я уже почти целый миг не жалею о ребёнке. Словно очнувшись, отстраняюсь. Это отвратительно. Я в ужасе от собственных мыслей. Мне едва не противно. Странное чувство щемит в груди — мне безумно стыдно за себя. Это уже второй поступок за сегодня, заставляющий себя ненавидеть. А она продолжает пахнуть. — Кара, ты должна ехать в больницу, сейчас же! — куда угодно, только бы подальше. А мне нужно на свежий воздух, не обременённый лишними ароматами. Она словно бы только и ждала этого, стирает слёзы, благодарит за то, что выслушал, и несётся к выходу. Я тоже поеду в больницу, немногим позже, когда пойму, что это только что со мной было. Но подумать об этом достаточное время не удаётся. В помещение врывается приторный запах, а следом и его обладатель с пачкой фотографий в поисках Кары. Не обнаружив её в поле досягаемости, вываливает их грудой передо мной в ожидании восторженных оваций, вероятно. Он всё так же прихрамывает, опираясь на перевязанную ногу, и от него, как и от снимков, на верхнем из которых безжизненный Картер, веет обуглившимся жжёным сахаром. — У нас десятки эксклюзивных фотографий, Кэт должна быть довольна, — с гордостью изрекает он, поднимая и перебирая пальцами злополучные снимки. Он настолько горд собой, что я не успеваю подумать даже, как впечатываю кулак в его скулу и покидаю помещение с чётким ощущением, что хоть что-то сегодня я сделал правильно. К палате я подхожу, вероятно, минутой позднее Кары, так как вижу её проскальзывающую в приоткрытую дверь. Как видно, ей тоже понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. Делаю несколько шагов, приближаюсь, что позволяет мне стать невольным свидетелем немого разговора, явно для меня не предназначавшегося, но я не могу сдвинуться с места. Кара ничего не может сказать, она лишь стоит молча, а я почти слышу бесконечное число извинений, которые застыли на её губах. Каре Денверс не за что извиняться, Каре Денверс не нужно быть здесь. Но она стоит и тихо шепчет: — Простите. Я снова слышу тишину. Голос Кэт бесцветный и безэмоциональный мелодично вписывается в неё. Таким шёпотом говорят мёртвые. — Ты сделала всё, что могла. И нет никаких сенсаций, нет объявлений и разоблачений, словно они всегда знали, кто есть кто. — Ты должна идти, — голос Кэт такой тихий и пустой, что, мне кажется, я слышу, как хрустят мои кости под тяжестью вины. — Я услышала вас, мисс Грант. Но я сейчас именно там, где я должна... хочу быть. Кара подходит ближе к ней, скрываясь из поля зрения. — Пожалуйста, не гоните меня. Я умоляю вас, мисс Грант. Я слышу, как колени девушки глухо ударяются о бетонный пол. — Мисс Грант..? — Не в моих силах тебе запретить. — Спасибо, — выдыхает Кара. — Он пока не очнулся, — сдавленно отвечает Кэт на не прозвучавший вопрос. Сдержанный кивок и рука, накрывающая чужие пальцы. И надолго повисшее между этими двумя — не такое тягостное, как могло бы показаться, на первый взгляд, — молчание. Я стою там ещё некоторое время. Но решив, что узнал сегодня и так значительно больше, чем рассчитывал, ухожу. В комнате всё так же не пахнет ни ладаном, ни какао.
