Оставайся той, кто видит меня

      Кара сидит на скамейке спиной ко мне. В парке множество прекрасных мест, но её, словно магнитом, тянет именно сюда. Перед ней небольшое разлапистое кофейное дерево, при своей видимой миниатюрности, обеспечивающее ей необходимую прохладу. Его ветви усыпаны множеством белоснежных душистых соцветий, чей аромат действует на меня удушающе, но, по-видимому, не оказывает и толики подобного воздействия на девушку.       Её плечи мерно покачиваются, опускаясь в такт дыханию. Волосы распадаются по плечам, расходясь волнами в угоду каждому мимолётному движению. Бежевое платье приятно гармонирует с кожей, слегка сбирается на талии, когда она подымается, ступая босыми ногами по мягкой нефритовой зелени, направляется к дереву, усеянному теперь сотнями горошин — зелёных и красных.       И кажется, моё место рядом с ней ещё не остыло, но мне лишь остаётся стоять вдали, оставаясь сторонним наблюдателем.       Белые лепестки опадают, стелятся к её ногам. Ластятся. Словно желая увековечить каждый след, заполняя оттенками будущего аромата.       Она тянет руку, касаясь плода. Сжимает, лишая большей части мякоти, обнажая сердцевину. Зёрна продолговатые, слегка изогнутые в форме буквы S, гладкие, с едва ощутимым кофейным ароматом.       Не могу избавиться от ощущения неправильности, когда она кладёт несколько в рот, слизывая сок, перекатывая на языке.       Распробовав, тянется за новой порцией.       Воздух становится неспокойным, лёгкие, невесомые поначалу порывы всё более неистово пробираются под одежду, вылизывая кожу.       Я уже знаю, что ей не стоит этого делать. Но она не слышит, не замечает меня. Всё её внимание приковано к шепчущей, баюкающей зелени и ароматным плодам.       Касается.       — Не трогай, Кара!       Но она, ожидаемо, не слушает. Хватает руками ближайшую ветку, сдирая с неё плоды. Набирает полные ладони, не замечая тёплой вязкости, стекающей с разодранной кисти.       Всё новые и новые зёрна скидывают багряные оболочки под её пальцами. Кровь и сладковатый сок нежной мякоти смешиваются и исчезают на языке, когда она, уже не контролируя себя, запихивает ягоды в рот, в неспособности удовлетворить нарастающее желание, торопится, неосторожно раскидывая их по земле. Тут же в ужасе падает на колени, не желая упустить ни единой.       — Прекрати же, Кара! — Опускаюсь рядом, помогая собирать. Не могу удержаться, чтобы тоже не попробовать — такой увлечённой она выглядит, упиваясь ими. Вкус отвратительный, кожица толстая и горчит. Выплёвываю.       — Просто остановись!       Она выхватывает из моей ладони, готовые высыпаться, горошины и кричит:       — Я никому не отдам!       На моих пальцах остаются словно выгоревшие следы в местах, где оголённые ядрышки касались кожи.       Девушка прижимает к себе всё, что удалось собрать, и продолжает изощрённое пиршество.       В её руках зелёные кофейные зёрна вдруг увеличиваются в объёме, меняют цвет на золотисто-коричневый, раскрывая аромат, становясь совершенными.       Мне больно и удивительно наблюдать это преображение.       С дерева, созревая и раскрываясь, падают первые одинокие зёрна. Больно задевают глянцевыми краями. Меня. Только не её. Или она предпочитает не замечать.       Насытившись, девушка ложится на траву, раскинув руки, позволяя молодым побегам пробиваться сквозь кожу.       Я хочу разорвать ненавистные стебли, тянущие сквозь неё свои уродливые щупальца к солнцу. Но замечаю, что в моих руках нет свободы. Их тянет вниз холодное острие на сучковатой палке. Топор. И я, кажется, даже знаю, как мне следует воспользоваться этим преимуществом.       Погода стремительно портится. Кара замечает. Срывается с места, садится.       — Не подходи, — шепчет она, — но в её словах не читается ни капли угрозы, в них лишь мольба.       — Не подходи,— и сожаление, когда я, несмотря на всё усилия, не прекращаю движения.       Она отползает спиной, будто давая мне последний призрачный шанс одуматься, упирается в шероховатую поверхность ствола.       Зеленоватые зёрна, вылупляющиеся ежеминутно, скидывают свои казавшиеся ещё миг назад такими яркими личины, продолжают осыпаться с дерева, застревая в волосах. Становятся коричневыми, соприкасаясь с горячей кожей. Скользят сквозь её пальцы, смешиваясь с травой.       Мой нос уже не способен ощущать запахов, слишком концентрирован он для человеческих рецепторов, но я без труда назвал бы его и без их помощи. Просто вокруг не существует больше ничего кроме кофе.       Я замахиваюсь, высоко поднимая рукоять, а в её глазах появляются первые всполохи, когда она поднимается, закрывая собой чадящее, исторгающее зловонные зерна естество.       Я открываю глаза, стряхивая навязчивое наваждение.       Ещё долго передо мной стоит её лицо. «Кэт для меня важнее всего» — всё ещё громыхает в голове. Кулак впечатывается в стену. Сегодня не то утро, в которое мне хотелось бы о чём-либо сожалеть. Разбитые ранее костяшки напоминают о себе, саднят. Этот чёртов сон снится мне уже третий раз за одну гребаную ночь, но так ни разу и не удалось досмотреть его до конца.       Сглатываю, стараюсь не искать ненужных предзнаменований, просто истощённые силы и стресс, вероятно, находят такой сомнительный выход. Кулаки сжимаются непроизвольно. Вздрагиваю от точечной неожиданной боли — заноза, откуда-то взявшаяся деревянная щепка, как раз на том месте, где подушечки пальцев сильнее всего упирались в рукоять.

***

      Днём ранее       На душе давно не было так паршиво. Атмосфера, царящая в офисе, только способствует нарастающему моральному угнетению. Кара звонила несколько минут назад — никаких изменений в состоянии Картера за ночь не произошло. Возможно и к лучшему. Как известно первые 48 часов самые критические. Хорошо было бы уже, наверное, просто пережить их.       Не удивительно, после вчерашней бессонной ночи, проведённой мною в самоистязаниях, позволивших закрыть глаза разве что под утро, хочется просто устроить голову на руках и уйти в блаженное царство Морфея хотя бы на несколько коротких минут. Кажется, весь офис похож сейчас на впавшее в коматозное состояние насекомое, лишённое всевидящего ока своей королевы.       Я покачиваюсь на стуле и размышляю. Найдя себе замечательное развлечение на дне мусорной корзины.       Волнение — первый скомканный комок бумаги попадает в цель. Мисс Грант знает о Каре.       Два — замешательство — ни одна из них не удивлена.       Три — настороженность — чем это чревато, когда королева всех СМИ придёт в себя?       Четыре — неловкость — подслушивать нехорошо. Не по мужски.       Пять — печаль — к чёрту печаль! Думать об этом совсем несвоевременно.       Шесть — шесть-то, как раз, в корзину и не попадает, упираясь в начищенный лакированный ботинок.       Джеймс, вот уже в который раз демонстративно проходящий мимо. Ну почему бы ему просто не заниматься своей работой. Не могу избавиться от плещущегося на кромке сознания раздражения.       Без Кэт офис буквально захлёбывается в запахах. Сладковатые цветочные — зачем люди, не обременённые излишней проницательностью, выбирают такие духи — только усугубляя ощущение, заставляя задыхаться от глупости, буквально извлекаемой ароматом на поверхность. Амбровые — чистые, яркие — невыносимые в своей педантичной идеальности. От них хочется сначала пятиться, снова пятиться, спотыкаясь, а потом бежать сломя голову, избегая стойкого до невозможности избавиться часами прикосновения. Кожаные — эти, возможно, могли бы даже нравиться мне — их обладатели, опоясанные комбинацией дымного, мягкого аромата, были бы весьма приятны в своей нераздражающей обособленности, не теряйся они среди представителей более зловонных. Слишком. Всего этого слишком для одного неудавшегося утра. И запах Олсена, как вишенка на торте моей раздражительности. Я сдерживаюсь изо всех сил и решаю, что пора бы передохнуть. Мои ноги сами несут меня к выходу. Кары здесь нет, а значит, я могу исчезнуть в любую секунду, и никто не заметит этого. Иногда, даже довольно часто, это полезно — быть невидимкой.       Улица встречает меня прохладным ветерком. Здесь тоже множество ароматов, но они не человеческие, они не вызывают отвращения. Обшарпанные стены и мокрый асфальт, где-то неподалёку мусорные баки, но мне на удивление легко дышится.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Я наслаждаюсь этой минутой, пока в лёгкие не попадает знакомый до оскомины запах сахарного сиропа. Распахиваю глаза и вижу Джеймса, стоящего напротив. Его лицо спокойно и сдержанно. Мы пару секунд смотрим друг другу в глаза, после чего он спрашивает:       — И что это было вчера? — мой взгляд устремляется на его покрасневшую скулу и воспоминания возвращаются.       — Это зависть, не так ли? — продолжает Джеймс, а мне хочется засмеяться в голос, настолько далеко его предположение от истины. Однако он расценивает молчание по-своему. На губах у мужчины появляется улыбка, та самая, которой он ослепил ни одну девушку.       — Да, это зависть, — отвечает он за меня. И злость подступает к моему горлу.       — У меня прекрасное тело, — Джеймс делает шаг по направление ко мне. — Прекрасная работа, — ещё один шаг. — И прекрасная семья, — он останавливается рядом. И теперь разница в росте становится действительно ощутимой. На губах его всё ещё улыбка, злорадная и кривая, ненавистная для меня. В чан с бурлящей лавой опускается последняя капля, когда он произносит так злостно и отчётливо, что я уверен, эти слова врежутся в мою память навсегда: — А ещё у меня есть Кара.       Я оскаливаюсь, словно пёс, а Джеймс всё больше ухмыляется:       — Держись от неё подальше, психованный хоббит.       Вулкан взрывается, и я делаю выпад. Мой кулак рассекает воздух, потому что эта атака была предсказуемой, и мужчина с лёгкостью уклоняется. Левой рукой он хватает меня за плечо и тянет рубашку на себя. Крепко придерживая, бьёт правым кулаком в солнечное сплетение. Изо рта вырывается свистящий хрип и запах топлёного сахара на секунду выходит из лёгких. Я пытаюсь вздохнуть, но чувствую ещё один удар в то же место. Внутри меня всё сотрясается, а я отчаянно пытаюсь вздохнуть.       — Держись от неё подальше. — Он бьёт меня последний раз, а мне мерещится звук ломающихся костей. Джеймс со всей силы отталкивает обмякшее тело, и я врезаюсь спиной в стену. С трудом глотаю воздух и бешеными глазами смотрю на мужчину.       — Ты понял меня? — спрашивает он. А я еле разборчиво хриплю, что я никогда не пойму этого.       У Джеймса Олсена есть всё: семья, друзья, работа.       У Кэт Грант есть всё: семья, друзья, работа.       А у меня — только Кара. И этот мир кажется мне таким нечестным и несправедливым, забирая её, что я рычу от бессилия.       Я никогда не приму эту реальность.       Бегу вперёд, опьянённый горечью и обидой. Кулак Олсена встречается с моим носом, и я чувствую на губах собственную кровь, она стекает по подбородку и марает белоснежную рубашку кровавыми пятнами. Мне удаётся ударить Джеймса в грудь, но едва ли он замечает это.       Я оголяю зубы в кровавом собачьем оскале, а Олсен уже тянет меня за рубашку вниз, желая повторить те убийственные три удара. Но на этот раз я не позволю. Моя челюсть сжимается на его руке, и кожа рвётся под зубами. Рот наполняется чужой кровью, я чувствую этот душистый аромат. Джеймс вскрикивает и в какой-то туманной панике замахивается, целясь в висок, но я рушу его планы. Отклоняюсь в сторону и буквально отрываю кусочек плоти. Кулак Джеймса врезается мне в лоб, и я с торжествующим чувством превосходства слышу, как хрустнули его костяшки.       Вкус победы проникает в мою глотку, и я уже не стесняясь рычу на мужчину, делая замах. В эту секунду чей-то сильный кулак хватает меня за шкирку и, как последнего пса, откидывает к стене. Я не падаю и не ударяюсь, мне не больно, но нестерпимо обидно. Этот удар должен был показать Олсену, как неприятно получать в солнечное сплетение. Я ищу противника глазами, восстанавливая координацию. Джеймс тоже каким-то поразительным образом оказался в десятке метров от меня. Я несколько секунд осознаю, как такое могло получиться, а потом оглядываюсь вокруг и вижу девушку. С блондинистыми волосами и зелёными глазами. Почему-то пахнет кофе, настолько сильно, что я могу различить аромат даже сквозь запёкшуюся на лице кровавую корку. И мне так больно от этого. Мою грудь сдавливает сильнее, чем при ударах Джеймса. Сладкое упоение дракой и бешеный оскал пропадают мгновенно.       — Кара... — еле шевелю губами, и хочется плакать. — Нет-нет-нет... — я не могу потерять её из-за такой глупости. Она поочерёдно смотрит на нас. И это давящее молчание убивает меня. Я жду её слов больше, чем невиновный приговора о смертной казни. Смотрю в её глаза — и мне так страшно, как никогда в жизни. Я медленно качаю головой. Пожалуйста, не говори этого.       — Я... — она начинает, и моё тело вздрагивает, а лёгкие сами по себе перестают поглощать кислород. — Вы дерётесь из-за... — она глотает последнее слово, не может договорить. На лице Кары отражается боль, а я так отчаянно хочу закричать, что это ни в коем случае не из-за неё.       — Это бесполезно, — выдавливает из себя Кара. И я почему-то ещё более отчётливо чувствую запах кофе, которым пропиталась её одежда, волосы, и, казалось бы, сама душа. Лихорадочно качаю головой и хочу закрыть уши. Пожалуйста, Кара, не продолжай. Но девушка не умеет читать мысли и судорожно произносит то, чего я так боялся.       — Сейчас Кэт для меня важнее всего.       Я закрываю глаза, пытаясь внутренне принять этот приговор, и всеми фибрами души ненавидя Джеймса Олсена.       На следующий день он не приходит на работу, и я дышу уже более-менее спокойно, его здесь нет, и люди уже не так раздражают. Я грустно улыбаюсь, запуская очередную программу на компьютере, и понимая, что больше никогда не почувствую запаха сахарного сиропа.