Оставайся той, кто видит меня

      Я открываю глаза и делаю первый вдох. Мне кажется, я должен чувствовать хотя бы что-то, будь то боль или въевшийся в память запах гари. Я оглядываюсь и, к моему огромному удивлению, не вижу ничего. Пустота. Белая бесконечность окружает меня. Я несколько раз моргаю в надежде, что всё это галлюцинация или мои глаза, в конечном итоге, ничего не видят, но эта теория провальна, ибо я смотрю вниз и вижу жидкость. Вязкая и чёрная, если её не тревожить, — больше похожая на стекло, отражающее всё в мельчайших деталях. Стою в этой жидкости по колено, и нет странному озеру конца.       Смотрю на свои руки, которые совсем недавно были в крови, на одежду, которая уже не разорвана. Секунду назад я видел Супергёрл, я долго звал её, и она пришла спасти меня. Мгновением в моей голове пролетает мимолётная мысль, что возможно... возможно... я умер? Чувство пустоты пронизывает до самых костей. Я жмурюсь, думая о лице мамы. Я просто не мог. Нет! Супергёрл ведь спасла меня, Супергёрл прилетела.       Тяжело дышу. Делаю шаг, потом ещё один. Хочется идти, но куда? В какую сторону, если пустота простирается за все горизонты. Мне страшно. Так страшно: от полнейшей тишины и от всеобъемлющей белизны, составляющих идеальное ничто.       Я не знаю, сколько я иду. Сутки, час, минуту? Здесь нет времени. Ни дня, ни ночи.       Ноги утопают в вязкой субстанции, но мне не сложно идти. Я почти не устал, и двигаюсь бесшумно и ровно.       Человек никогда не бывает в абсолютной тишине, в такой, которая окружает меня сейчас. Я хлопаю в ладоши и говорю что угодно: математические формулы, дурацкие песенки и стихи. Мне главное слышать звук — голос, как ниточка-доказательство, что я ещё существую.       И вот, после эмоционального, почти панического прочтения очередных строк, я слышу шаги. Нет, не мои собственные, — чужие — чёткие и ясные. Этот звук такой чужеродный здесь, я спешно оглядываюсь, ища его источник. Но нет у него вектора, звук повсюду и нигде. Я слышу, как скрипит стул и как неизвестный останавливается. Ощущаю давление, когда наклоняется надо мной.       — Картер, — доносится имя, которое я уже едва могу принять за собственное.       — Картер, — голос кажется мне таким знакомым, но я не могу его различить, не могу вспомнить.       — Прости, — разносится в пустоте, а я не понимаю как тот, кто спас меня от тишины, может за что-то извиняться.       — Это... — голос судорожно вздрагивает, в нём скользят мучительные, болезненные нотки. Тому человеку больно. Мне жаль его.       — Это всё Олсен. — Я не знаю, кто такой Олсен, и его имя для меня пустой звук, но мне становится страшно.       — Если бы не он... — Слышу ненависть, и жидкость под ногами начинает бурлить, а пол перестаёт казаться реальным. Я срываюсь с места и бегу изо всех сил.       — Если бы не он, с тобой всё было бы в порядке. — Мне страшно, потому что этот голос — единственный звук, проникающий в душу. Жидкость становится горячей и вязкой — я спотыкаюсь и падаю, встаю и вытираю липкой, грязной ладонью слёзы, которые стекают по щекам.       — Но не волнуйся, Картер, — голос, который пылал от своей ненависти, становится стальным и холодным. Мне тоже становится холодно, я плачу и продолжаю бежать. Ноги тонут во тьме, и я задыхаюсь от паники и усталости, пелена слёз затуманивает взор. И я шепчу себе под нос:       — Мама... — я так хочу, чтобы она забрала меня. Чтобы она была здесь.       — Мама! — уже громче, уже отчётливее. Мне так больно. Я хочу попросить у неё прощение за что-то, и не помню... Я так хочу, чтобы она обняла меня.       — Мама! — в жалкой попытке перекричать голос, связки рвутся. Слёзы градом стекают со щёк. Я закрываю уши, всё ещё перебирая ногами, чтобы не утонуть. Но голос не становится тише.       — Месть, Картер. Этот долг должен быть отдан. Джеймс Олсен не тот, кто достоин жить.       И ничего в больничной палате не может рассказать убийце о мучениях мальчика. Лишь ускорившееся пищание монитора в тишине больничной палаты.

***

      Когда всё почти хорошо…       Сегодня в офисе так тихо. Тихо… тихо-о-о… и почти не пахнет. Почти… почти-и-и…       Когда руки сжимают виски...       Кара вслед за Кэт входит в офис. Я лишь на миг успеваю окинуть их взглядом, прежде чем моя голова взрывается от жуткого гула. Я вынужден сжать её руками и зажмуриться. Они молниеносно проходят мимо и скрываются в недрах кабинета, слегка умерив давление на мои барабанные перепонки.       Когда крик невыносим, а тишина убивает…       Кара звучит так громогласно сегодня, будто она не останавливаясь кричит какую-то неизвестную мне дотоле ноту, настолько высокую, что я, даже не будучи способным услышать её из-за стеклянных стен, чувствую колебания воздуха и ощущаю, как мой мозг сжимается из последних сил в черепной коробке, как нейроны утыкаются друг в друга, не нуждаясь в дополнительных связях, за миг до того, чтобы взорваться. Она безмолвно кричит, не способная остановить себя. А Кэт молчалива. Крик девушки увязает в ней. Умирает, словно в абсорбирующем веществе, способном удержать её неистовую мощь. Кэт не старается успокоить. Она всё так же безучастна. Она просто глушит. И меня словно увлекает следом в образовавшуюся воронку. Мне, кажется, даже звука сейчас из себя не исторгнуть.       Когда помощь не предложить…       Меня не замечают. Не хотят замечать. Они ссорятся. Я вижу это по тому, как плечи Кары опущены, как она, едва подняв глаза, отступает. Как она несчастна. Мне кажется, она должна жаждать отойти, избавиться от заполняющей каждый вдох тишины, сочащейся из тонкой фигуры её босса, и не может. Потому что это совершенно не то, чего она хотела бы. Когда-либо вообще. Мне невыносимо знать причину того, отчего она не способна бежать. Не видит, что должна.       Когда лучше бы она всё же кричала…       Отворачивается, делает шаг в сторону от мисс Грант, продолжающей свой бесцветный монолог. Кара едва сдерживает слёзы. Но вдруг, даже сквозь десятки метров, я ощущаю льющийся по пищеводу шоколад, когда она приближается и обнимает, тепло и нежно, всего на мгновение. Я чувствую, как ноты, которым не дозволено выбраться на поверхность, трепещут на её губах. И она не станет говорить, если от неё ждут молчания.       Когда ей не остаться невредимой…       Кэт не примет нежности, и она отталкивает. Рука опускается Каре на щёку, словно в хронометраже раскручивающейся плёнки, и замирает. Но у этого движения всё также нет звучания. Я вижу, как раскрываются в удивлении губы девушки, когда пощёчина переходит в почти поглаживание, как она с благоговением и болью смотрит в безразличное лицо босса, когда та отнимает руку. Как несказанные слова крошатся в уголках её губ, трескаются, рассыпаются, падая на ладони.       Когда она исчезает по крупицам…       Кара терпит это молчание. Не способная отпустить.       Так и стоит немая, сжимая неприступное изваяние в хрупкой обманчивой оболочке. Мне кажется, я всё же должен её освободить, вырвать из добровольного плена. Но она глуха к моей мольбе, рвущейся наружу из сдавленных от одного лишь созерцания внутренностей. Никакие слова не способны долететь до ушей Кары, способной осязать лишь как тишина осыпается крохотной пылью на перепонках, оплетая паутиной, не желая оставить ни шанса быть услышанным. Кэт притянута ещё ближе, судорожно цепляющимися за неё пальцами, и в мой нос бьёт уже кофейным ударом, уничтожает шоколад, окутывает Кару, словно стирает. Снова заглушая. Она позволяет. Сама умоляет, наслаждаясь причастностью. Неким подобием, что её принимают. Как надолго станет в ней первозданного?       Когда смотреть не стаёт сил…       Музыка возвращается в окружающий мир. И только эти двое замерли — неподвижная и такая живая. Я с ужасом отшатываюсь, когда вижу, как тонкие золочёные стебли со спеющей отравой стелются по полу, подбираясь к ногам Кары, цепляясь за подол. Кажется ещё немного — и они поменяются местами. Или обе замрут навеки.

***

      Кожей чувствую, что-то происходит. За моей спиной вдруг всё смешивается в одну аромо-фонетическую какофонию. Отвлекаюсь на экран, у которого, кажется, собрался весь офис. По телу разливается противное, горячее, тянущееся сахарное варево. И слова диктора, заставляющие всех замереть от ужаса.       — Тело на обочине, — шепчет кто-то, заполненный мускусом до самых краёв, — он мёртв! — перебивает амбра, за моей спиной. — Не может быть, — вторят сбоку разнотравья. Реплики сыплются отовсюду. А мне нисколько не грустно. Совершенно.       Обернувшись, вижу их тоже, покинувших безмолвие своего кабинета. Даже вакуум, продолжающий тянуться щупальцами от мисс Грант, неспособен поглотить всеобщего истерического оживления. Она разворачивается и уходит, жестом предостерегая Кару от нежелательного присутствия. Та покачивается с пятки на носок, словно борясь с непреодолимым желанием воспротивиться, но подчиняется. Я в этот момент не вижу ни боли, ни удивления в её глазах, лишь разочарование плещется, поглощая остальные эмоции — её волнует лишь то, что её отвергли.       Меня тоже.

***

      А потом она плачет на моей груди и позволяет себя обнять, и так сладко пахнет.       В этот миг — она такая... моя, что ли… На эти несколько минут — моя Кара. Не так и важна причина, почему она пришла ко мне, — я вдруг со всей ясностью понимаю, что происходило утром в кабинете… так как чувствую свою причастность, словно меня на миг впустили. Словно бы я на секунду перестал быть просто тенью…       А также и то, что так же неспособен бежать.       Тёплая. Молочная, пахнущая сдобой Кара. Как раньше. И нет в этом запахе ни капли опиума, я не чувствую истинной боли... пока в кабинет Кэт Грант не врывается новый аромат.       Девушка. Ассистентка. Шивон.       Такая красивая, даже удостоенная лёгкой улыбки. Со странной индульгенцией находиться за заветными дверьми.

***

      Всего какие-то пару часов, несколько десятков минут.       Кара ненавидит.       Я не видел, никогда не видел на ней солёных капель. Переливаются, высыхают, превращаются в соль, белый песок на нежной коже. Выглядят, как сладкая пудра давеча, но это совсем другое. Новое. Ненависть пахнет морем. Слишком сильна и непреклонна, чтобы её победить. Чтобы хотя бы бороться. Она борется. Но едва ли на равных. Не знал, что Кара способна на подобные эмоции.       Всего какие-то пару часов, несколько десятков минут.       Я увлечён. Заинтригован.       Возможно даже, стоило бы применить термин — очарован. Но в большей степени благодарен этой женщине с холодным колющим запахом. Моя Кара заиграла новыми гранями благодаря ей. Я хочу, мечтаю собрать их все.       Кара лишена общества Кэт вплоть до наступления вечера.       Шивон буквально не даёт ей шагу ступить, а Кара изгнана.       Это мучительно, особенно с учётом тех десятков часов, когда они находились вместе в больнице. Картер стабилен. Состояние не изменилось. Кэт позволила увести себя. Кара надеялась увести домой, но стоило женщине принять душ и отложить скудный завтрак, приготовленный ассистенткой, едва притронувшись, как на горизонте замаячило Кэтко.       Лучше бы они остались там. В палате. Там, в состоянии, когда время словно не движется. Когда Кэт сжимает руку сына или водит холодными пальцами по восковому лбу. А Кара сидит рядом. Едва уловимо гладит её пальцы своими. Иногда позволяя себе даже ободряюще коснуться плеча. Кара никогда не была так раздавлена и так счастлива этой близостью. Это больно. Всё ещё больно, но до отчаяния она хочет быть там. Быть там с ними. С Кэт, которая сейчас просто решила заменить её. Наказать… Сейчас Кара так несчастна. Так безумно изолирована. Совершенно потеряна. И нестерпимо зла. На Шивон.

***

      День неуклонно катится к концу. Двери лифта открываются, и я вижу Шивон, которая шагает внутрь. Выходить мне уже отчего-то не хочется. Я пропускаю её вглубь и нажимаю первый этаж. Створки закрываются, и у меня всё смешивается в голове — запахи путают и не позволяют думать здраво — её собственный, колючий и горячий, запах Кэт, оставляющий след на каждом, кто появляется на её пути, но больше всего запах Кары — запах ненависти, такой сильный и такой Карин сегодня, намертво прилипший к коже девушки, что я закрываю глаза и не успеваю остановить себя, когда касаюсь чужих губ своими.       Ожидаемо меня ждёт болезненный пинок. Губы горят. Затылок ноет от весьма ощутимого соприкосновения со стеной. Девушка в ярости. Я слышу:       — Мерзкий, противный, неотёсанный урод! — Безразлично, я вообще не понимаю, как я решился на поцелуй. Зачем это было. Молчу. Плевать. Слежу лишь за мерным помигиванием индикатора, отсчитывающего этажи. Считаю секунды. Когда вдруг:       — Ничтожество! Ничего не представляющее из себя, возомнившее о себе слишком многое! Только так ты и можешь поцеловать девушку, заперев! Никогда тебя не полюбит такая, как я!       Слёзы застывают в моих глазах: «Никогда! Никогда. Никогда…» Я не вижу разницы сейчас, когда она пахнет Карой.

***

      Кара ждёт окончания ненавистного дня. Когда каждый исчезнет наконец с горизонта. Кара ждёт. Ждёт, когда Кэт снова позволит держать себя за руку.       Скоро. Совсем скоро. Сейчас.