Молчаливые
10 августа 2017 г., 09:47
Картер почти привык к теплой черной жиже, в которой он стоит по пояс. Он не спит и не ест. Просто существует в этом контрастно белом пространстве, в котором не слышно ничего, кроме его дыхания. Ему уже не так страшно, потому что каждый день к нему приходит мама и Кара. Они тихо входят в палату и нежно что-то говорят. Долго сидят вместе, успокаивая его своим дыханием. Он почти слышит, как Кара сжимает руку мамы. Слышит, как звенит любимое ожерелье с зелеными топазами, когда девушка, очевидно, обнимает её, и тихий звук поцелуя заставляет его щеки вспыхнуть, мальчик краснеет, но улыбается, закрывает глаза и почти уверен, что за окном хорошая погода и светит солнце, он чувствует его лучи на своей щеке.
Картеру кажется, что живет он сейчас только для этих моментов. Он вдыхает и открывает глаза, полностью переполненный светлыми воспоминаниями. Он смотрит наверх — в пустоту, потому что, ему кажется, голоса доносятся оттуда. Он ждет уже довольно давно и уже безумно скучает по маме и Каре. Дверь палаты открывается. Мальчик вздыхает и улыбается. Однако шаги одного человека. Наверное, медсестра или врач…
Неизвестный садится на стул. Скрип его раздается в тишине и мурашками отдается в спине Картера. Глаза мальчика округляются, а губы холодеют. Он чувствует его. Замирает на месте, как и его дыхание. Они молчат какое-то время, и Картер ощущает, как рука незнакомца касается его лба. Он зажмуривается, закрывая лоб ладошками, но ничего не помогает, чувство прикосновения, чувство пристального взгляда. Его пробирает дрожь. А жидкость холодеет с каждой секундой.
— Она летела словно птица, Картер, — черной, густой жидкости становится все больше. Мальчик срывается с места и что есть мочи бежит куда-то в сторону. — Словно Супергерл.
Жидкость доходит до груди. Он карабкается вверх и глубоко панически дышит. Слова въедаются в мозг.
— Она разбилась, Картер, — жидкость становится настолько ледяной, что он лишь выдыхает крик боли, когда иглы холода впиваются в детское тело. Ребенок пытается двигаться, зачерпывая руками обжигающую льдом воду, но ему так и не удается согреться.
— Я не знаю, как все это началось…
Но я знаю, что это не кончится.
***
Какой отвратительный, мерзкий, заполняющий сознание звук. Словно звенит будильник. Старый, дребезжащий, таких и не встретишь уже. Возвращает в сознание, и в нос ударяет оглушительный запах свежей крови где-то совсем близко. Борясь с искушением зажать уши и с тошнотой, я смотрю на свои ноги, но взгляд останавливается не на них, а на коротких, темных, разметавшихся по полу волосах. Совсем рядом растекается все увеличивающаяся в размерах кровавая лужа. Опускаюсь на колени подле, мои руки уже измараны ею. Исправить уже ничего нельзя. — Твоя сестра мертва, — шепчу, — мне так жаль. Смотрю в последний раз на такой инородный здесь тикающий предмет с буквально врезающимися в мозг с каждым движением стрелочками. Все же закрываю уши. Выхожу, не оглядываясь. Пока он не замолчал, и гулкая тишина не воцарилась в помещении. Больше она все равно не заговорит. И сам я не мог выдавить из себя ни слова. Находиться здесь опасно, находиться здесь неправильно, животный страх гнал меня отсюда прочь. Я чувствовал, что снова нем.***
На улице шел проливной дождь. Ботинки промокли и оставляли влажные следы на бетонном полу. Тихий шепот, едва слышный, себе под нос. Говори он чуть громче, слова откликом отскакивали бы от холодных стен. По крайней мере, виделось ему именно так. — Другие видели, да только не знали, кто я, о чем веду тихую беседу. — Осторожные шаги не тревожили тех, кто и так с сомнением мог был бы быть потревожен. Морг никогда не был особо приветлив в это время суток, однако сегодня отчего-то казался радушным. И выглядело все довольно иронично. Быть здесь. Алекс мертва, но я всё ещё слышу ее голос. Какие-то обрывки фраз, ее смех и улыбка, маленькие счастливые моменты, которых уже никогда не будет. «Спасибо, Уинн». «Передай кусочек пирога, пожалуйста». «Сегодня наша команда на высоте!»... Хватит. Уинн остановился на секунду и ударил, что есть сил, по ровной холодной стене. Вздохнул поглубже, смотря на окровавленный кулак и снова кровоточащие раны, все еще не зажившие окончательно после драки с Джеймсом. Впрочем, на Джеймсе больше уже ничего не заживет. Ему стало спокойнее, и, казалось бы, голоса медленно стали затихать. Он вспомнил, зачем он здесь, и толкнул наконец массивную дверь. Она не поняла бы, о чем он хотел рассказать ей, не поняла бы, даже если бы услышала. Пахло привычной стерильностью и гулким бодрящим эхо. Хорошо. — Никто не понимал. Ты ведь сможешь? Они были так глупы. Не ведали тихих бесценных нот, — Уинн уже выдвинул ячейку с той, кого пришел навестить, — нот, что опадали при каждом твоем, мой друг, имени, облеченном в звук, что слетало с ее губ. — Он провел по бледной руке, заставляя аромат впорхнуть в ноздри — барбарисовый и странно кофейно-молочный на краю ладонового… — вдохнул глубже, закашлялся и вдохнул снова. — Я все же не ошибся. И мне безумно жаль. — Растер пальцами, прислушиваясь к отголоскам молока. Сомневаясь, не кажется ли ему. Он смотрел на мертвую девушку, но свой внутренний диалог вел теперь с совершенно другой. Той, с кем и так говорил по ночам, просыпаясь от очередного кошмара, который оказывался реальностью, с той, с кем хотел бы поделиться угрызениями совести, да не мог смотреть в глаза, с той, кого видел сейчас перед собой, не взирая на то, где находился и кого держал за холодное запястье. — Знаешь, Кара… Ты ведь замечала меня. Раньше замечала. Я помню. И твои руки… в моих… Благодаря тебе я снова стал собой. Я помогал тебе стать героем, я чувствовал героем себя хоть отчасти. Учился, вспоминал, каково быть живым, звучать, как дотоле. Любовался, учился в воздухе тебя осязать, не касаясь, нет-нет. Кожа грелась, сплетенная с молочными нотами около плеч, мое вчера сотворила ты. — Он провел по щеке безмолвной девушки, не смеющей ему возразить. Вдохнул и снова поперхнулся. — Мир мой был так прозрачен, а разум пуст. До той встречи. Пока ты не воздвигла молочных стен. Вокруг нас. Взяла за руку, — сжал холодные пальцы уже двумя руками, уходя все глубже в воспоминания, — дала надежду снова звучать. И оборвала струну теперь. Когда-то аромат твой не был маран каждым из них. Они ведь вскоре погубят тебя, а ты позволишь. — Уинн оттолкнул от себя стол и стал мерять шагами помещение. — Как же не разумно позволять смешать твое чистое ванильное молоко. А она?! — Ударил кулаком по столу, скривился от вибрации и зажал уши. — Как ты могла, Кара? — Остановился, смотря перед собой. — Ты заметила ли, что сама ушла от всего, за что боролась прежде? Ты почувствовала, что не сможешь вскоре летать? Ее вина. Ее кофе отныне смердит землей и опавшими листьями с тлеющих деревьев, некогда цветущих алым. Опадают и в душу кладутся илом, не гниют, не дают почве целебных мазей, закрывают глаза тебе, затыкают уши, покрывают кожу не сизым, талым. — Он все резче мечется по скудному помещению, чуть не задевая монохромной утвари на поворотах. — Твой мир полон был и побед и наград, но тебе не снискать их сызнова. Ты заплатишь цену. Каждый из них — твоя цена. Ты готова жить с ее последствиями, Кара? Не идешь ты больше на зов стенаний. Неужто ей твои руки нужнее? В этом часть и моей вины. Не сразу разглядел, не успел, не сберег. Мне ли хватит сил просить тебя отряхнуть глаза, есть ли прок мечтать, что довольно слов? Ты сможешь ли ее отдать теперь, когда слишком поздно? Я... не смог бы, закрой ты глаза мне. Могла бы ли ты сказать ей «уходи», преданная в своей вере в нее? Я вот не смог, смотри… Видишь? Не предаю свою веру в тебя. Несмотря на последствия того, совершенного. Знание? Смерть заставила ли тебя отринуть ее руку, оттолкнуть ее, склонившую голову на твоем плече? Ты уже ответила для себя. Я-то знаю. Осталось произнести вслух. — Облокотился о край стола, не замечая где и с кем говорит. Ладан почти перестал ощущаться, впитавшись в кожу. — Ты полюбила бы меня, потеряв последнюю? Я не стану просить о прощеньи у мертвых душ. Ты знаешь, каково это, так любя, стоять у портьер, наблюдать спектакль? Снова стать немым. А ведь знаешь. Да вот стою ли я того? Я стОю. А вот если последним буду не я? А, Кара? Ты хотя бы зарыдаешь о моем уходе вслух, остановишься проститься? А может не поздно! Может ты смогла бы? Мои думы наивны, а разум нем, я хотел бы верить, что не опоздал, ты услышишь. Страшно. Что станет с тобой, будет ли как прежде, ежели не дам закрывать ушей, ежели я сдерну попону кофейную с любимых глаз. Но ростки проросли, пробивая плоть, скрыли глаза твои, опутали сердце, проросли в самые лёгкие. Оплела она уж все в тебе, по плечам вьется, на ребрах выцарапана… Я ли тот, кому их рубить? Телефонная трель разрывает тишину помещения. Дрожащая рука ползет в карман, и знакомый до боли голос останавливает дыхание. — Кара, — шепчет он. — Уинн, — повторяет имя она, тихо и спокойно. Ему кажется, что он должен сообщить, что-то сказать, что-то сделать. Но он не может ни-че-го. Потому что смерть — это конец концов. И здесь ничего не сделаешь. Поэтому он просто говорит. — Алекс больше нет. — Я знаю, — молчание. Долгое и громкое. Уинн закрывает глаза, даже слышит стук своего сердца. Тук-тук-тук... — Это ты убил ее? — ему кажется, что сердце остановилось. Он стискивает зубы, сжимая, что есть мочи, трубку. — Нет. Раздаются гудки, так как больше никто не слушает. Меня ты уже не послушаешь. Теперь точно не послушаешь. Алекс не скажет ни против, ни за. Может и к лучшему. Зачем говорить. Что мучиться выбором, если в итоге — аксиомой смерть. Я всегда так хотел летать. А ведь ты не знала, да? А вот Алекс знает теперь. Я стою на краю. Ветер толкает в спину и подбадривает: «Шагай... шагай же…» Смотрю вниз. На свою жизнь — с тобой, около тебя, без тебя… А ветер шепчет все более ласково: «Шагай же…» Так просто… так просто… и пахнет тут — свободой. Совсем близкой с оттенками горечи, но она почти не причиняет беспокойства. Так многие ушли. Все, кто мешал, ушли. Мой черед. Вдруг ванильная выпечка ударяет в нос и немного табак — беспокойство. Ты не увидишь меня, как жаль, что уже не заметишь. Закрываю глаза и дышу на разрыв легких, вдыхаю изо всех сил. У меня есть еще секунда пропитаться тобой. Люблю. Время. Малюсенький шаг. А после голос взрывает мозг. И ветер хлещет по щекам и сердце уходит в пятки. Секунда стремительного падения. Ты, очевидно, быстрее ускорения. Родной голос плещется в моей голове, заполняет мысли, едва не льется из ушей… И я, правда, не чувствую, что когда–либо его не было во мне. И хочется заткнуть руками уши, лишь бы он не выливался. И я затыкаю. Давлю, что есть сил, пока ты не подхватываешь меня. Обнимаешь и укачиваешь, как младенца. Когда удается разлепить веки, вижу свои отнятые от ушей руки в твоих ладонях. Мне вдруг становится так спокойно, а ты улыбаешься в ответ, видя, что меня отпускает. Я не отнимаю головы, позволяя себе пропитаться запахом твоей кожи. А там, где-то у основания, на самом дне… все еще плещется твой голос… Уинн, ты нужен мне. И молочное — я вижу! Чувствую — отслаивается от кофейного на миг, всего на миг, но здесь лишь мы одни. Значит, я еще могу спасти тебя. И я спасу. Я нужен! Значит последний лишний не я.
