G.O.G.R.

В этом году Поливаев ёлку вообще, не ставил: боялся, что на него снова наедет склочный Сорокин. Да, Поливаев лентяй и пьяница – обсыпавшаяся новогодняя ёлка, бывает, застаивается у него с декабря по декабрь. Вынести её на мусор Поливаев тоже ленился – вот и выкидывал в окно. А ёлка, бывало, и повисала на тополе перед окнами соседа снизу Сорокина… На работу Поливаев сегодня не пошёл – вчера малость перебрал в компании того же Сорокина, и сегодня чувствовал себя неважно и лечился рассолом. Он позвонил начальнику и взял отгул. Когда раздался звонок в дверь, Поливаев лежал на неопрятном старом диване со стянутым покрывалом и уныло пялился в телевизор на опостылевшую, зомбирующую рекламу. - Кого это ещё принесло?! – пробурчал Поливаев, поднимаясь с дивана так тяжело, будто бы ему за шиворот наложили свинцовых слитков. Продвигаясь по лабиринту пустых бутылок к двери, которая всё беспокоила его навязчивым звоном, Поливаев рассуждал, кто бы мог к нему прийти. Сорокин вызвал Подклюймуху? Нет, они, вроде бы, вчера не дрались. Залил соседей? Ага, чем? Уже третий день нет никакой воды, и ванная начинает превращаться в пустыню Гоби, а на кухне собрался Эверест из грязных тарелок. Страховые агенты? Тоже не катит – по одной двери Поливаева видно, что в его квартире страховать нечего… Так и не найдя ответа на взбудораживший его вопрос, Игорь Поливаев открыл дверь. - Опа! – обрадовался Поливаев, увидав на пороге Серёгина и Сидорова. – Часы вручите? Только через порог не вручайте, а то поссоримся! – добавил он, отодвигаясь в сторонку и пропуская гостей в своё «логовище». Пётр Иванович не стал лавировать мимо бутылок, а остановился в прихожей. Сидоров случайно зацепил ногой одну и она со звоном покатилась по не прикрытому линолеумом бетонному полу куда-то в сторону кухни. Увидав предложенный ему фоторобот Тени, Поливаев выхватил его из рук Серёгина, повертел – даже вверх ногами – глянул, подумал, подумал и изрёк таковы слова: - Ну-у, а вот этот, пожалуй, больше похож… - Поливаев снова повертел фоторобот в перепачканных картофельным пюре руках. – И не сопливый, и не толстяк, и волоса́ на голове имеются… Уже лучше, граждане начальники. Только вот, понимаете, тот больше, ну, как чёрт настоящий, что ли, был… Серёгин так и не понял, узнал ли Поливаев своего «мужика», или нет – только весь фоторобот какой-то пищей заляпал. Забрав у него захватанный лист, Пётр Иванович свернул его вчетверо и предложил такой выход: - Сейчас вы с нами в отделение проедете… - Я-а не хочу! – шумно отказался Поливаев и попятился назад, вглубь квартиры, столкнув целых четыре бутылки. – Вы меня не арестуете, я никого не убивал, не грабил, не нападал, не облапошивал… - Тише! – шикнул Серёгин. – Я вас не собираюсь арестовывать. Вы просто поможете нам составить фоторобот вашего «мужика». - А-а, - расплылся в улыбке Поливаев. – Это другое дело. А часы вручите? - Вручим, - кивнул Серёгин, размышляя, где бы ему достать часы для Поливаева, чтобы тот согласился описывать «мужика». Пришлось пока забыть про Подклюймуху и Лютченко, и вести Поливаева в райотдел к Карандашу и составлять с ним фоторобот его «демонического» и «хвостатого» «мужика». Усевшись рядом с Карандашом, Поливаев сначала достаточно нагло заглянул через его плечо в компьютер и присвистнул: - У-у, техника на грани фантастики! А потом они принялись составлять фоторобот. Карандаш возился с Поливаевым достаточно долго – наверное, не меньше часа. А когда, наконец, фоторобот был готов – Поливаев одобрил «портрет» словами: «Во, катит!» - Карандаш распечатал его и показал Серёгину. Пётр Иванович глянул и удивился. Созданное Поливаевым лицо больше всего походило не на человека, а на гибрид Кота Бегемота из нового сериала «Мастер и Маргарита» и индийской кобры. Хотя в нём и прослеживалось некое сходство с таинственным «рассеивающимся» Тенью. - Он ещё хотел, чтобы я ему рога пристроил! – проворчал Карандаш, косясь на Поливаева. – А тут, в программе, такой опции нет, чтобы рога пристраивать. Всё-таки, человеческие фотороботы составляем, а не коровьи. - А я правду говорю! – невозмутимо отпарировал Игорь Поливаев. – Что же это за демон-то без рогов? - А что, если очеловечить немного вашего «демона»? – предложил Поливаеву Серёгин, разглядывая начерченное на листе «исчадье ада», которое выпросталось из пропитой фантазии «свидетеля». – Убрать эти уши торчком, да и клыки тоже ни к чему, да и змеиный язык можно стереть… - А он такой был, вот вам крест! – не унимался Поливаев, подскакивая вместе со стулом. – И я был не пьяный! Серёгин вздохнул и положил сюрреалистический «шедевр» Поливаева на стол Карандаша. - Попробуй, всё-таки, очеловечить, - сказал Пётр Иванович художнику. – Посмотрим, что получится. Карандаш снова принялся колдовать над «милиционером Геннадием»: освободил его от змеиного языка, удалил клыки и опустил уши. Потом ещё – поменял причёску с пекинесовой на человечью, «сбрил» козлиную «дьявольскую» бородку и «выщипал» кустистые чернющие брови, заменив их обычными. Поливаев, конечно, вносил коррективы, но Карандаш теперь слушал только разумные, вписывающиеся в рамки человеческого образа. И пропускал фразочки типа: - Чешую не забудьте! - Кажется, пятачок у него на носе́ торчал! И: - Крылья, крылья-то прилепи ему на зад! А то, как же он без крыл-то летает? - Во, теперь точно – катит! – возликовал вдруг Поливаев, тыкая пальцем в монитор компьютера. – Он, мужик! Серёгин оценил результат. Странное дело: Поливаевский «мужик», растеряв демоничность и обретя человеческий вид, стал подозрительно смахивать на… - Ой, да это же Мильтон! – Сидоров озвучил догадку Серёгина предельно точно и ясно. – Только очков не хватает и улыбки такой, во! – сержант принялся зубоскалить, стараясь показать американскую улыбку «вечной коммуникабельности». - Понял, - кивнул Карандаш и тут же надвинул на получившееся лицо прямоугольные интеллигентные очки и немного растянул рот именно в той улыбке, которую тщетно пытался изобразить Сидоров. - Катит, катит! – радовался Поливаев, словно ребёночек, получивший леденец. – Только вот, крылья надвинь – точно он будет – как пить дать, зуб даю! - Так, значит, ваш «мужик» был в очках? – уточнил Серёгин. Поливаев задумался, наморщив невысокий лобик. - Нет, - сказал он, завершив мыслительный процесс. – Очки снимите. Тогда покатит, зуб даю, как пить дать, мужики! Пётр Иванович и Сидоров были удивлены и даже ошарашены таким поворотом дела. Это что же получается? Американец Мартин Мильтон, представитель совета директоров международной корпорации «Росси – Ойл», спасает от киллеров секретаршу Сумчатого и Чеснока, спрыгивает с четвёртого этажа и представляется «милиционером Геннадием»?! Глупости какие! Но всё-таки не с потолка же его взял этот Поливаев! Он, хоть и алкаш, а знает, что говорит… Надо бы поспрашивать о нём у «населения» изолятора – может, узнают? Казаченко и Сидоров снова занялись тем, что приводили и уводили пойманных «Королей» и «Динозавров», а Серёгин по очереди показывал им «Поливаевского мужика». Каждый из них снова отвечал по-своему. Ведеркин: - … - и пожимание плечами. Крекер: - Не тусовался. - Додик: - Не знаю, но по морде – авторитет. Уж: - Да и этого гуся́ я не жмурил, харэ мокруху вешать! Сумчатый: - Крот! Серёгин не стал разговаривать с Сумчатым – ему хоть кого покажи и каждый будет – «крот». Чеснок: - Крот! А вот, Чесноком Серёгин заинтересовался: Родион Робертович был куда рассудительнее мягкотелого моллюска Сумчатого. И поэтому Петру Ивановичу показалось, что он кого-то в этом фотороботе узнал. - И что же это за «крот»? – переспросил Серёгин. - Ой, - ойкнул Чеснок. – Где-то я его видел… Кажется, в «Росси – Ойле» вертелся… Но вы же знаете, как они там колдуют! У них какой-то «Хогвартс», а не корпорация! Они на меня порчу навели-и! Поняв, что Родионом Робертовичем овладевает истеричная паника, Пётр Иванович решил, что пора прекратить его мучить и увести в спокойный и лишённый стрессов изолятор. Потом был Кашалот: - Крот! Пётр Иванович уже наелся «кротами», поэтому и Кашалота тоже удалили. Но больше всех отличился в показаниях Утюг: - Тень! - Те-е-ень?? – в один голос опешили Серёгин и Сидоров, а Серёгин едва не упал назад вместе со стулом. Утюг, слегка напуганный реакцией на свои слова, похлопал глазами и изрёк: - Ну, да, вот, похожий, только прича другая у Теня́ была, а так он – Тень… А может и не Тень, а мент ваш какой-то, - Утюг поскрёб макушку и заключил: - Не знаю. - Так, Тень, или «не знаю»? – не унимался Сидоров, кружа по кабинету вокруг стула Утюга. - Тень, - буркнул Утюг. – Или… «не знаю»… Не знаю. Кажется, что Утюг врёт. Любит он врать. Вообще, Утюга лучше было бы и не спрашивать. Серёгин сделал запрос по всем донецким отделениям милиции разыскать сотрудника с данной внешностью, а потом – они с Сидоровым снова отправились в Пролетарский район: закинуть домой Поливаева и навестить Подклюймуху. Поливаев требовал часы. - Они мне по закону положены! – визжал он, пока ехал с Серёгиным и Сидоровым в служебной машине. – Я помог бандита найти? Помог! Часы давайте! Уже все уши прожужжал! - Я от вас не вылезу, пока не вручите часы! – заявил Игорь Поливаев, когда Пётр Иванович остановил «Самару» на небольшой стоянке во дворе его дома. - Игорь Игоревич, - сказал Серёгин, наевшись этим нытьём о часах. – Понимаете, часы – это премия, награда. Их не вручают просто так, во дворе. Мы вас вызовем в райотдел, соберём торжественное собрание, и там вам торжественно вручат часы. - Правда? – вмиг оживился Поливаев, перегнувшись с заднего сиденья на переднее, поближе к Серёгину. - Правда, правда, - заверил Пётр Иванович, чтобы как-нибудь отвязаться от такого навязчивого «героя». Только тогда Поливаев согласился выпростаться из «Самары» и проследовать к подъезду. На закрытой металлической двери кто-то написал губной помадой: «Приф, чувихи! Я – Моркофка – дефа4ка-ЭМО4ка! 4моки-4моки! (». - Вот, видите, благодаря мне справедливость восторжествовала! – радовался Поливаев, выписывая ногами на снегу неровные широкие зигзаги. Около подъезда дежурили дружинники Подклюймухи, маскируясь под простых парней, вышедших покурить. Денёк выдался морозный, и они уже успели замёрзнуть. Дружинники подняли воротники, закутавшись по самые носы, надвинули шапки на глаза и пританцовывали, выпуская из-за воротников облачка пара. Один замёрзший дружинник практически примёрз к пустой бутылке из-под пива, но продолжал старательно изображать веселье по поводу удачно сданного зачёта. Пётр Иванович посмотрел на них, как они кутаются в свои куртки, пожалел их и решил зайти в гости к бабушке Лютченко. Бабушка опять что испекла. В квартире пахло свежей выпечкой и дрожжами, из кухни прилетал жар духовки. Недавно так же было и у Петра Ивановича – пока у него жила Сабина Леопольдовна Кубарева. - Ой, ребятки, – заскрипела бабушка Лютченко, увидав Серёгина и Сидорова. – А ко мне гости придут – сестра двоюродная с мужем Илюшенькой. Напекла вот им печеньечка и тортик. Попробуйте, вот, печеньечка! Бабушка Лютченко схватила Петра Ивановича и Сидорова за рукава курток и потащила сразу же на кухню, не дав даже задержаться в прихожей и снять ботинки. «Печеньечко» оказалось песочным, и, к тому же – украшенным взбитыми сливками тридцати пяти процентной жирности. Бабушка энергично выставила на стол две немаленькие тарелки и принялась наполнять их этим жирным «печеньечком». Пётр Иванович и Сидоров сидели за столом в куртках и думали о том, что, наверное, не съедят и двух штук, а в тарелке у каждого появилось уже штук по семь. Бабушка Лютченко ещё что-то варила в кастрюле и жарила на сковородке. Она, не прекращая, рассказывала о своей двоюродной сестре, которая приехала из Москвы, а Серёгин и Сидоров пытались впихнуть по третьему «печеньечку». - Анечка приходила, - сказала вдруг бабушка Лютченко, сняв с плиты кастрюлю. – Так даже и не дождалась меня – собрала потихоньку вещи и всё – ни слова, ни полслова. Что сделалось с девкой – ума не приложу… Сидоров замер с наполненными круглыми щеками, а Серёгин уронил все взбитые сливки на стол, промахнувшись мимо тарелки. - А-а, когда? – выдавил Серёгин, чувствуя, что «печеньечко» застряло у него в пищеводе непроглатываемым комком. - А вот, в пятницу и приходила, - вздохнула бабушка Лютченко, переворачивая лопаткой шкварчащие в масле куриные окорочка. – И даже с рынка меня не дождалась… Вот те ра-аз! Выходит, дружинники Подклюймухи прозевали Лютченко! Но, как?! В пятницу они с утра торчали на посту… Бабушка Лютченко ходила на рынок рано – ушла в семь утра, пришла – в десять. И в это время Анна как-то прошмыгнула перед самым носом дружинников, которые дежурили под дверью подъезда с пяти часов. Подклюймуха устроил проштрафившимся дружинникам просто генеральский разнос. Он построил их у себя в кабинете, в шеренгу по росту, и принялся рычать на простуженных бедняжек, словно лев. Дружинники в ответ чихали и кашляли, а Подклюймуха вовсю старался: - Разве вам можно что-нибудь поручать?! Вы же дальше собственных носов не видите! Мимо вас хоть слона проводи – в упор не заметите! – он кричал настолько мощно, что мишура на сейфе и на шкафу колыхалась и взлетала вверх, а потом – опускалась вниз. Возражать участковому Подклюймухе сейчас было бесполезно: он ещё больше злился и мог даже написать рапорт начальству. Поэтому все дружинники стояли навытяжку и прерывали молчание лишь простуженным «собачьим» кашлем. Подклюймуха ходил из стороны в сторону, заложив за обширную спину богатырские руки. А потом, круто повернувшись на каблуках, подошёл вплотную к неровной, топчущейся шеренге своих подчинённых. - Вы никогда никого не видите! – гаркнул он так, что вошло в резонанс и зазвенело оконное стекло. – Вам хоть телескопы выдавай – не увидите! И ещё будете оправдываться, что никого не было, а он был, был, был!! Кажется, дружинники уже начинают дрожать от страха. Да, их волосы уже шевелятся на головах, и шевелятся всё сильнее с каждым выкриком участкового. Серёгин и Сидоров сначала молча ютились на стульях для посетителей. Сидоров, как и дружинники, тоже пугался и вздрагивал, едва Подклюймуха набирал воздуха и начинал очередную атаку децибелами. А Пётр Иванович старался-старался абстрагироваться от львиного рыка Подклюймухи, но, глянув на несчастные, и болезненные лица чихающих дружинников, решил вмешаться в разговор. - Дмитрий Станиславович, - осторожно начал Серёгин, поднявшись со стула. - А?!! – ответил Подклюймуха, позабыв убавить громкость, и на миг оглушил Петра Ивановича. - Ы-ы, - прокряхтел Серёгин, потерев пострадавшие уши. – А давай их просто допросим, что они вообще видели в пятницу утром, а? Подклюймуха почесал затылок. - Н-ну, - протянул он, перестав орать. – Давай… Дружинники стали припоминать, кого же они видели в пятницу утром. Дворничиху – подметала, ходила, снег чистила с крыльца, собирала раскиданные около мусорного бака очистки от картошки и ругалась. - Брысь, шантрапа! – крикнула она тогда скрипучим и пронзительным голосом. Ещё – бомжа Парамоныча. Бродил около мусорки, выудил из бака грязный пуховик и несколько бутылок… Дворничиха стукнула его снеговой лопатой за то, что доставая пуховик, он вывернул на снег чей-то мусорный пакет и раскидал мусор. - Крыса отмороженная! – огрызнулся бомж Парамоныч, убегая и уволакивая по скользкому свалявшемуся снегу отрытый в мусоре пуховик. Бабушку Лютченко они тоже видели – выходила с чёрной рыночной кошёлкой, покрытой принтом в виде мелких и очень ярких розочек. Кого ещё видели? Да много их входило, выходило… Только Анны Лютченко среди них не было. Как-то странно всё получается. Прозевать Анну впятером просто невозможно – кто-нибудь бы и заметил. И тогда Серёгин предположил, что за Анну в её квартиру мог прийти кто-то другой – например, подружка – и забрать её вещи. Лютченко дала ей ключи, она зашла и – забрала… Рассуждения Петра Ивановича оборвала и рассеяла весёлая песенка, которую спел ему его мобильный. Серёгин вынырнул из «тонкого» мира гипотез, вернулся на прагматичную Землю и взял трубку. - Алё? – спросил он. Звонили из психбольницы, а то, что сообщили – едва не свалило Серёгина в глубочайший из обмороков. Пётр Иванович даже зашатался на ногах – это даже Сидоров заметил и подставил стул, чтобы он сел. Даже Подклюймуха прекратил ворчать на своих прошляпивших дружинников и воззрился на плюхнувшегося на стул Серёгина. - Саня, погнали в дурку… – это всё, что смог выдавить ошарашенный полученным оттуда сообщением Пётр Иванович.